Барон Бриджит

До квами, в плане развлечений, Натаниэлю, конечно же, далеко, а потому он просто заваливается к Марку. Хорошо, что у того понимающие родители, а сейчас — конец недели, и на уроки завтра не надо, поэтому Ансьельму почти не приходится уговаривать их позволить Натаниэлю остаться на ночь. Чета Ансьельмов не против — они поклонники кэмпинга, поэтому почти каждые выходные выбираются за город. С приходом акум они даже делают это чаще, чтобы не нарваться, но Марк не слишком любит природу, поэтому обычно остаётся в городе один. А так его родители хотя бы будут знать, что рядом с ним есть человек, который умеет готовить и просто не позволит гендерфлюиду питаться одним фастфудом. Так что, весь кутёж свёлся к содовой, пицце, игре в приставку и обсуждению новой главы для их комикса.

***

Хохочущий Марк упал рядом с Натаниэлем на диван, смотря на художника с нескрываемым облегчением, протянул мягко: — Бо-о-оже, ну наконец-то! Я уже подумал, что с тобой что-то произошло, ты последние дни сам не свой ходил, тебя даже в студии не было, — Ансьель перевернулся на бок, и подперев голову кулаком, спросил. — Ведь что-то случилось, да? Натаниэль выдохнул, закрывая глаза, но тут же резко их распахнул. Подняв руку к потолку, несколько раз сжимая её в кулак, художник задумался. Случилось много чего, но… не всё из этого Натаниэль мог рассказать другу. Не мог рассказать, почему ему странно не видеть на коже рисунок из костей, что полупрозрачно-белое лезвие из трости стало таким же привычным, как и карандаш, а мир в его глазах становится живой, ритмичной инверсией? Натаниэль снова открывает глаза, и тёплая жёлтая люстра вспыхивает лазоревым солнцем на тёмном фоне проступающих сквозь истончившийся потолок ночных небес, а протянутая к нему ладонь насмешливо блестит голыми костями. Как сказать другу о том, что Натаниэль в какой-то миг, иной миг, каждый миг, оказался к миру по ту сторону ближе, чем к миру по эту? Владелец Камня Черепа поворачивает голову, оказываясь лицом совсем рядом с лицом Марка. В пульсирующей тьме призрачного зрения он обведён тонким золотистым контуром мечтательности, лазоревыми блёстками звёзд иных миров в волосах, сладковатой яблочной кислинкой зелени глаз. Губы его розовеют от спеющих внутри его души историй, которым только предстоит быть рассказанными, а с пальцев язычками туманного, чуть серебристого пламени, стекает туман сладостный и колкий, вкрадчивый, почти медовый, подбираясь, как и сама рука, к Натаниэлю всё ближе и ближе… Он слепнет разом, на секунду теряя оба зрения, тьма отходит, не дождавшись очередной диастолы, сменяясь светом, но картинка, чёткая, словно схема в учебнике для начинающих лоа, выжжена на обратной стороне век. Натаниэль привстаёт, моргает, пытаясь согнать образ, но понимание так просто не отпускает, срываясь с губ внезапным вопросом: — Ты в меня влюблён?! Марк, вскочивший отражённым движением, немо размыкает губы, морщится, силясь выдавить на лицо улыбку, а изо рта — шутку, но срывается, во всех смыслах, и усилием, и с дивана, сбегая. Но куда там! — привыкший следовать по пятам прыгучих героев Натаниэль догоняет его на полпути, попросту обнимая за талию со спины и приподнимая, не давая даже шагу сделать. Марк сопит, рычит, фыркает, как попавший в ловчую петлю зверь, но Нейту понимание того, воспоминание о том, к чему может привести побег Ансьельма, придаёт сил, и он дотаскивает друга обратно до дивана, роняя его, после чего, потеряв равновесие из-за облегчения, падает на него сам, едва успевая подставить руки, чтобы не задавить Марка. Они снова замирают, слишком близко друг к другу, чтобы это было приличным или принятым у друзей. Натаниэль смотрит в испуганные, ошарашенные, почти звериные глаза и выдыхает, сгибая локти, оказываясь ещё ближе, отводит голову в бок, шепчет на ухо Марку тихо и мягко: — Прости. После чего переворачивается, падая на спину рядом с другом. Несколько секунд они просто дышат, а после Марк с лживым смешком произносит: — З-за что я должен тебя прощать? Это же не ты… Натаниэль закрывает глаза, и ему не нужны вспышки призрачного неона для того, чтобы различить сетку кривых пчелиных сот из темного, отравленного кармина ненависти к самому себе, накрывающего писателя целиком. Он выдыхает снова, поясняя: — Я не знал. Даже не догадывался. Даже когда спрашивал — до конца не верил, вот как раз из-за неуверенности и спросил. Думал, что ты фыркнешь или что-то вроде того, заверишь меня, что мне просто показалось и… Прости. Марк рядом ёрзает, снова приподнимается, смотря на Натаниэля, но тот продолжает сверлить взглядом потолок. Небо вяжет терпкая горечь раскусанного яблочного зерна. — Ты не злишься на меня? — с тихим испугом спрашивает Марк, и художник пожимает плечами. — Брось. За любовь и за влюблённость прощения не просят. За что мне на тебя злиться? Ты не требовал, не давил, не врал. А что скрывал, так ведь и я — не спрашивал. — Натаниэль опускает веки, прикрывая глаза, подбирая аккуратно слова. — Только вот… Я врать не умею, Марк. И притвориться, словно не понял, что с тобой, не могу. — Ничто не будет прежним, так? — усмехнулся Ансьель. Видимо, он тоже вспомнил, к чему ссора между ними привела в предыдущий раз. Натаниэль согласно поднимает уголки губ.  — Что-то вроде того, но я никогда и не думал ни о чём… подобном. И не знаю, что думать сейчас. У меня действительно кое-что произошло, и мозги вскипают, когда я думаю, как это всё совместить и решить, — Натаниэль вздыхает, запуская руку в волосы, но вскоре опускает, поворачивает голову набок, смотря Марку в глаза. — Не замыкайся, слышишь? Ты — мой друг, и это точно ничего не изменит. А что до остального… ты позволишь мне ответить тебе позже? Знаю, я сам задавал вопрос, но я и не рассчитывал получить ответа, а теперь… Теперь у меня есть ещё одна вещь, о которой мне нужно тщательно подумать. И когда я всё обдумаю и решу, мне будет что тебе сказать. Марк, сам ещё ошарашенный, просто прикрыл глаза, еле заметно кивая.

***

Даже этот разговор их веселью не помешал. Вууду не зря натаскивал, Натаниэля теперь действительно умел лечить души, и знал, что для этого не всегда нужно быть героем или квами, подчас достаточно быть человеком. Несколько минут спустя художник, попросту выгодав момент, шепнул Марку» «давай забудем, что ты в меня влюблён?», и тот его послушался. Сам Натаниэль не забыл, но он не считал это плохим — это знание позволяло ему правильно обращаться с другом, быть рядом, но не смущая и боли не причиняя. Наверное, в чём-то был прав тот псих, что записал любовь в перечень заболеваний. А болезнь можно вылечить, если знать как. И рыжий ученик лоа знает, это — только временная анестезия, а не эвтаназия чувства. Но не знает, нужно ли вообще ему убивать в Марке его влюблённость. Потому что, во-первых, Марк его друг и так с ним поступать — попросту подло. Во-вторых, Натаниэль действительно ни разу не задумывался ни о чем подобным, но и какого-либо негатива к сложившейся ситуации не испытывал — видимо, сказывалось влияние квами, чьим девизом, кроме прочих, был «любви все особи покорны». У квами вообще, как он понял из обрывков речи Вууду, не было понятия пола, а следовательно — и секса, как такового. И при этом, сам Вууду о нём знал больше самого Натаниэля и мог черпать из него силы. Он думает об этом, но самым краешком сознания, провожая все беды и заботы заново появившейся на лице улыбкой. Марк, уставший принимать от него поражения в приставке, переключает телевизор, тут же попадая на какую-то музыку, и Натаниэль вскакивает, крича ему: — Стой! Останови здесь! — Натаниэль и сам не понимает, что его так привлекло в грохоте барабанов, но ноги сами пускаются в пляс, а улыбка становится шире и легче. Марк несколько секунд смотрит на движения художника, после чего спрашивает: — Нейт, ты умеешь танцевать? — Не-а! — Перекрикивая барабанный ритм, отвечает Натаниэель, откидывая назад голову в очередном движении. Умеет или нет –какая разница, когда в жилах не кровь, а лава, и под веками так упоительно вспыхивают неоном контуры мира?! Натаниэль чувствует под стопами не ковёр, а перемешенную с теплым пеплом кукурузную муку, на губах — не химически привкус газировки, а брызги свежей воды, окрапляющей митан* священным кругом. Кожу жжёт не электрический свет люстр или солнца, трескучее пламя чёрных свечей. Сердце вторит ритму каждому из пяти барабанов, делая рисунок движений резким, обрывистым, как линии веве**, и столь же гармоничным. Губы шепчут то ли мольбу, то ли строчки из хвалебной оды, перестук медных ключей и тяжёлой трости всё ближе, как и шуршание многослойных юбок тех, кто пришёл разделить этот танец с ним. Они ближе, с каждым шагом ближе, как и слияние миров, вот и неон проступает не под веками, а перед ними, размытые, но становятся всё четче, всё ближе к строгим версиям мира живого… «Киддо!» Натанэль воспринимает всё как треск, с которым спичка вспыхивает, поджигая табак в трубке, как смешок, бархатистый и глубокий, обдающий запахом сырого рома, как ласковый щелчок по носу, оказываясь в следующую секунду на диване с Марком перед дымящимся телевизором. Писатель несколько раз пытается открыть рот, но тут же смыкает губы, не подобрав слов, хмурит брови, но те упорно ползут на лоб. Ещё несколько секунд такой оглушительной после рокота барабанов и трещёток тишины уходит на то, чтобы перевести дух, и Марк всё-таки произносит. — Это… из серии твоего «кое-что»? Натаниэль кашляет, прочищая горло, попутно консультируясь с квами. Голос его звучит как сквозь вату, но чётко, видимо, из-за расстояния. «Вууду, что это было? Это твои проделки?!» «Нет, киддо, исключительно твои! Поздравляю с переходом на следующую ступень», — Натаниэль очень хотел побеседовать с другими владельцами талисманов, хотя бы для того, чтобы узнать, все ли квами настолько зациклены на стадиях и прочем или у них всё проще и, учитывая его цель, у него был шанс это сделать, хоть и не сейчас. «У тебя случайно предков на моей родине нет? Ты же сейчас самостоятельно в транс едва не вошёл!» — довольно спрашивал квами. У Натаниэля кого только в предках не было, учитывая то ли немецкую, то ли еврейскую фамилию, типичную ирландскую внешность и выученные от дяди валийские ругательства. Доподлинно о истории их семьи было известно только с времён второй мировой, когда в оккупированном Париже повстречались его прабабушка, состоящая в рядах британских войск, и беженец-прадед, у которого даже документов не было, так что определить, то ли беглый еврей, то ли немецкий шпион было невозможно. От него всё равно детям кроме фамилии и необычного цвета глаз, переходящего уже четвёртое поколение, не передалось, даже ни одной фотокарточки не осталось. «Но почему это вообще произошло?» «Типичные последствия крепкой связи с квами, сам же наблюдал что-то такое у Буржуа — после Квин Би она стала ещё более властной и харизматичной. Мы становимся единым, перенимая черты и способности друг-друга. Леди Баг становится удачливой, Кот Нуар — свободолюбивым, Маюри и Бражник чувствуют чужие эмоции и магию, а ты… Ты становишься служителем моего аспекта, и в тебе же это выражено сильнее, вспомни хотя бы тот случай с ромом. Танцы и музыка — важная составляющая моих сил». «Мне теперь что, даже не потанцевать?» «Ну почему же? Танцуй сколько хочешь, но только со мню рядом, чтобы другие лоа не зарились, а то…» «А то что?» «А то бы ты, как минимум, влюбил парня в себя ещё сильнее. Танец в моей культуре ещё и типичная прилюдия к сексу», — голос на этом месте у квами был почему-то хмурым и мечтательным, от чего кашель Натаниэля перешёл в смешок. «Я помешал?» «Немного. Но всё же твоя мать — уникальная женщина. Редко кто из них не визжит, будучи облитой ромом, пусть даже и случайно. Особенно случайно». Натаниэль покачал головой и наконец-то повернулся к ожидавшему его ответа Марку, порадовавшись, что разговор в голове шёл быстрее, чем в реальности. — Что-то вроде того. Ансьель кивнул, снова замолчал, постукивая пальцами по колену, после чего твёрдо сообщил: — Когда разрешишь свои проблемы, ты расскажешь мне всё. Всё, Нейт! Из этого должна получится отличная история! — Что ни говори, как у писателя, у него была хорошая интуиция на некоторые вещи. Марк наверняка уже о чём-то догадался, хотя бы в общих чертах, но не требовал от него ответа сейчас, зная, что иногда нужно подождать, чтобы получить своё. — И, кстати, ремонт телевизора оплачивать будешь сам, как и объяснять моим родителям, почему он сломался — мне одному они вряд ли поверят. Натаниэль скривился, с робкой надеждой спрашивая: — Может, он просто вырубился от перенапряжения, а? Хвала всем квами, телевизор они всё-таки включили. Хоть и с четвёртой попытки.

***

Домой Натаниэль вернулся уже под вечер следующего дня, усталый, но довольный, до одури нагулявшийся по Парижу, нарисовавшийся до корешков двух скетчбуков и наговорившийся с Марком до понедельника. Дома пахнет коричневым сахаром, сыром и шоколадом, мать и квами находятся в гостиной, где устроили ужин прямо на полу. Мать — ещё в сверкающем платье и остатками помады в уголках губ, но уже растрёпанной прической, явно вернувшаяся с середины очередного светского вечера, с особым добрым остервенинием нанизывает на шпажки кусочки мяса и хлеба, креветки и овощи из небольших мисочек. По другую сторону от неё тоже тарелки, уже с кусочками разных фруктов и сладостей. Вууду же кругами летая над какелонами, опускает и вынимает шпажки с фондю, стаскивая кусочки готового блюда на тарелки. Мда, даже странно, что в комнате не летает тёмная бабочка, учитывая то, что об акумах сегодня слышно не было. Стоит только Натниэлю войти, как квами передаёт ему шпажку с креветкой в сыре, а мать улыбается особенно широко, с размаха протыкая сразу три кусочка ветчины. Микаэлла Куртцберг, долговязая, с мальчишеской фигурой, закатно-рыжая и яркая, не мать даже — старшая сестра по духу и виду, его родившая, редко предаётся унынию или печали, но если она и злилась — пиши пропало. Нет, она не громила всё вокруг, выплёскивая ярость, а сублимировала, перенаправляя энергию в позитивное русло. В итоге, квартира сияла стерильной чистотой, а Натаниэль со вздохом смотрел на полный до треска дверной ручки холодильник, не зная, как будет съедать его в одиночку, потому что обычно эти приступы заканчивались тем, что мать отправлялась в очередное путешествие. Но, сейчас и в самом Париже диковинок полно, да и за сыном с квами присмотреть надо. Ей бы самой талисман, чудесная вышла бы героиня, но… Если выпадет такая возможность, Натаниэль будет первым, кто выступит против. Не только потому, что не хочет подвергать мать опасности. Просто из его прекрасной Йяманджи выйдет слишком свирепый Олокун. Спасибо, он и так во время появления Сирены чуть не поседел, думая о том, что вода сделала с его рисунками. Из таких вот изначально слишком светлых и добрых людей получаются худшие злодеи. К счастью, Натаниэль к таким не относится. Слишком вспыльчивый, слишком гордый и от того — ранимый и мстительный. Он хотел быть героем, но даже злодей из него вышел неважный. Это может показаться странным, но сейчас Нейт не относит себя к героям. Это слишком… скучно? Очевидно? Неправильно? Наверное, после одержимости акумой, в нём слишком много осталось от Злолюстратора, некая чертовщинка, превратившая робкого тихоню в насмешливого тихушника. Или, может, всё из-за Вууду, но Натаниэль уже начал понимать — если бы они друг-другу не подходили, Хранители бы его не выбрали, а значит, это часть его самого, просто до поры скрытая. Вууду с ним был согласен, поясняя, что конечно же, есть лоа тёмные и светлые, добрые и злые, но настоящие лоа сочетают в себе все грани своих аспектов. Натаниэль снимает обувь, устраиваясь рядом с матерью, сам вытаскивает из сырной смеси очередную шпажку, на этот раз с чесночным хлебом. Вкусно, конечно, но ему просто не нравится то, что кто-то снова обидел его мать. В который раз. Такой она обычно бывала после некоторых светских мероприятий, куда её, как талантливого фотографа и путешественницу, приглашали, и некоторое время Нейт всерьёз думал, что она просто ненавидит официоз, но после понял, что дело в чем-то другом. Возможно — в ком-то другом. Мысли о причине чужой злости снова натолкнули его на проблему с тем, как вызвать собственную. Конечно, рядом с ним, прямо в школе, находится эффективный и надёжный акумовызыватор в лице Хлои, но Нейт поймал себя на мысли, что после появления Вууду, та уже не представляла угрозы для его душевного спокойствия. Скорее, лёгкой разминкой перед настоящими делами, и которую он сам уже умел неплохо дразнить. Нет, она уже не подходила… Нужно что-то серьёзнее, что-то драматичнее, то, что точно вызовет в нём сильный эмоциональный отклик, достаточный для того, чтобы заинтересовать Бражника. Какие там основные причины для акумы? Хлоя Буржуа — мимо, проблемы на работе — мимо, с творчеством — мимо точно, они с Марком как раз две главы сделали, опережая график, безответная любовь — уже было. Проблемы с учебой — мимо, потому что его это никогда всерьёз не волновало, мечта, доставшаяся другому — мимо, ссоры в семье… Так, вот это, пожалуй, может сработать. — Мам, а кто мой отец? — Скусывая со шпажки очередной кусочек (шарик из печёного картофеля с зелёным луком, объедение!), как-бы между делом спрашивает художник. Микаэлла на несколько секунд прекращает свою кулинарную деятельность, смотря на сына с весельем и нескрываемым удивлением. — Знаешь, Натаниэль, обычно дети задают этот вопрос раньше… Лет этак на десять, — Нейт хмыкает, понимая её веселье. Увы, но десять лет назад Натаниэля больше интересовали уроки рисования и игре на скрипке, чем личность его отца, да и сейчас она нужна ему только для дела. Его семья из матери, часто навещающего его дяди и теперь Вууду, частично взявшего на себя функции отца, устраивала его полностью. Зато, само знакомство с отцом или его поиск точно вызовут в нём сильные эмоции, а Натаниэль постарается, чтобы они были негативными. Главное, чтобы отец или его знакомые оказался из Парижа, а то, зная мать, с неё сталось бы зачать ребёнка во время своей очередной поездки с кем-нибудь из аборигенов или таких же путешественников. — Как-то в этом не было нужды — честно признаёт художник, переворачивая очередную шпажку, избавляясь от излишков сыра. — Я и сейчас не уверен, надо ли, но… попытка не пытка, верно? Микаэлла схожим жестом пожимает плечами, улыбается, и наконец-то сама берётся за еду. Натаниэль улыбается, радуясь тому, что его вопрос вывел её из хандры, но всё ещё ждёт ответа. — Ну что ж, если ты так хочешь знать, то твой отец это… …Услышавшему имя Натаниэлю оставалось только утешать себя тем, что в одном он не ошибся — ответ действительно вызвал в нём целую бурю чувств. О, Бражник, за что?! * - священный столб, возле которого проводятся большинство обрядов Вуду. ** - символы, обозначающие духов-лоа, служащие для их призыва в наш мир. Для каждой ситуации и для каждого лоа чертится свой веве по предварительным расчётам.