Бесчувственный Чурбан

Обед в Большом зале шёл своим чередом. Над столами проплывали блюда, зачарованный потолок отражал хмурое октябрьское небо, а Джинни Уизли методично, как следователь на допросе, ждала ответа. — Я не знаю, что рассказывать, — наконец произнесла Гермиона, отодвигая тарелку с нетронутым пудингом. — Расскажи, когда это началось. Как ты поняла, что он тебе... — Я не поняла! — перебила Гермиона, понижая голос. — Я не понимаю до сих пор. Это какая-то глупость. Он высокомерный, заносчивый, вечно цедит слова сквозь зубы, как будто делает одолжение. И при этом он... — она запнулась, подбирая слова, — иногда он смотрит так, словно... — Словно что? — Словно я — уравнение, которое он не может решить, — выпалила Гермиона и тут же пожалела об этом. Джинни откинулась на скамье, скрестив руки на груди. Она ждала. Гермиона вздохнула, поняв, что попалась. — С начала года. Может, чуть раньше. Он никогда не делал ничего очевидного. Просто иногда я ловила его взгляд на себе. В библиотеке. В коридоре. На Большом зале. Это длилось секунду. Он тут же отворачивался, как будто его вообще не интересует. — Но тебе казалось, что интересует? — Мне казалось, что я схожу с ума, — честно призналась Гермиона. — Я говорила себе: «Это Малфой. Тот самый Малфой, который называл тебя грязнокровкой. Который стоял и смотрел, как Беллатриса...» — она замолчала. — Я говорила себе, что этого не может быть. А потом ты сказала мне, что, по-твоему, я ему нравлюсь. И я сначала даже рассердилась. Потому что ты как будто вытащила наружу то, о чём я даже думать боялась. — Я помню, — мягко сказала Джинни. — Ты тогда чуть не вылила на меня тыквенный сок. — Извини, — Гермиона слабо улыбнулась. — Но с тех пор прошло несколько дней. И ты продолжаешь за ним следить. — Я не слежу! Я просто... замечаю. — Например? Гермиона задумалась. Потом медленно, словно нехотя, произнесла: — На прошлой неделе на Зельях. Слизнорт дал нам Амортенцию. Ну, ты помнишь. Каждый должен был описать свои запахи. Малфой ответил — и я не запомнила бы, наверное, если бы Слизнорт не заставил нас записывать друг друга. Я записала его ответы машинально. У меня хорошая память. А вечером перечитала свои заметки и... — она запнулась. — И что? — подтолкнула её Джинни. — У него пахнет нагретыми солнцем книгами. Дождём на оконном стекле. И... — Гермиона сглотнула, — миндальным печеньем. — Погоди. Нагретые книги — это библиотека. Ты там живёшь. Миндальное печенье — ты говорила, его пекла твоя бабушка. А дождь? — Я люблю дождь, — тихо ответила Гермиона. — Особенно осенний. Я говорила об этом на третьем курсе, на уроке Флитвика, когда мы проходили атмосферные чары. Малфой сидел через два ряда. Я думала, он не слушает. — Но слушал, — констатировала Джинни. — И запомнил. На четыре года. Гермиона не ответила. Джинни подалась вперёд: — А ты? Что ты чувствуешь в Амортенции? — Свежескошенную траву. Дым от камина. И... — она замялась. — Что? — Что-то странное. Не могу понять что. Какой-то холодный, острый запах. Немного похоже на озон. Или на воздух перед грозой. Джинни нахмурилась: — Озон? Перед грозой? Это совсем не похоже на Малфоя. — Я знаю, — сказала Гермиона. — Я тоже об этом подумала. У него наверняка пахнет дорогим одеколоном. Или кожей. Или... не знаю, зелёными яблоками, — она скривилась. — Чем-то, что кричит «Малфой» за милю. А у меня — озон. — Ты у него не спрашивала? — Спрашивать Малфоя, чем он пахнет? — Гермиона горько усмехнулась. — Да, конечно. После урока подойду: «Малфой, будьте любезны, дайте я вас понюхаю для научного эксперимента». Он бы до конца года меня высмеивал. — Может, и не высмеивал бы, — задумчиво произнесла Джинни, но развивать мысль не стала. Вечером Гермиона лежала в кровати и думала. Озон. Холодный, острый, как воздух перед грозой. Что это могло быть? Она перебирала в памяти всё, что знала о Малфое. Его одеколон? Она никогда не стояла достаточно близко. Его дом? Она старалась не вспоминать Мэнор. Какой-то ингредиент зелья? Может быть. Она не знала. И не могла спросить. А в подземельях Слизерина Драко Малфой сидел у камина, машинально потирая большой палец правой руки. Он думал о том, что Грейнджер водила пером, пока он описывал свои запахи. Она записала. Зачем? Что она теперь знает? Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. От него действительно пахло озоном — так пахнет магия, которую долго сдерживали, а потом выпустили одним мощным импульсом. Так пахла его палочка после особенно сильных заклинаний. Так пах воздух в подземельях, когда он часами тренировался один, оттачивая беспалочковую магию. Он знал, что у него есть этот запах. Знал и не пытался его скрыть. Но он и предположить не мог, что Гермиона Грейнджер способна его почувствовать. Он вообще не думал, что она когда-нибудь окажется достаточно близко — физически или как-то иначе, — чтобы ощутить хоть что-то, связанное с ним. Он был уверен: её Амортенция пахнет Поттером, Уизли, библиотекой — чем угодно, только не им. А про озоновый запах своей магии он ей никогда не расскажет. Как и про то, что все три его запаха — её. Но он не знал этого наверняка. Ему могло показаться. Ему всё время кажется. Каждый её взгляд, каждый поворот головы, каждое случайное совпадение — он убеждал себя, что это игра воображения. Что Грейнджер смотрит на него с тем же презрением, что и всегда. Что у него нет и не может быть шансов. Он даже не догадывался, что где-то в башне Гриффиндора Гермиона Грейнджер лежит без сна и гадает, почему её Амортенция пахнет грозой.