Наблюдатель

      Наверное, впервые за многие годы Кроули чувствовал себя настолько живым и счастливым. Последнее состояние и вовсе было ему не свойственно, он всерьез сомневался в том, что когда-то мог ощущать нечто подобное. Но никаким другим словом он не мог охарактеризовать то тепло, которое разливалось у него в груди, неестественное желание улыбаться всему и вся и кричать, чтобы весь мир знал об этом. Причиной всего этого был Азирафаэль, который спустя всего лишь день позвонил Кроули и обрадовал его простым предложением обсудить их сотрудничество немного подробнее. В тот момент Кроули был настолько взволнован, что без лишних раздумий предложил поговорить за ужином в Ритце и, услышав изумленно-неуверенное согласие, пообещал заехать за букинистом. Он сам поражался той тщательности, с которой готовился к этой встрече, зачем-то каждую минуту напоминая себе о том, что это не свидание, а деловые переговоры. Эта мантра помогала более чем отвратительно.       Не свидание прошло поразительно легко и продуктивно, Кроули даже сумел избежать всяческих неудач, наконец-то произведя на Ангела нужный эффект. Результатом ужина стало то, что Кроули вот уже вторую неделю с полным правом на посещение магазина в любое время суток, кроме ночи, проводил рядом с Азирафаэлем. Разумеется, он не мог ограничить их общение только работой, уж слишком многое пришлось выдержать Кроули, прежде чем он все-таки перешел от тщательно, но не слишком удачно скрываемого преследования к официальному сотрудничеству. Азирафаэль был хорошим собеседником, с которым Кроули мог обсуждать действительно интересные ему темы. А еще он был непозволительно очарователен, когда смущался или растерянно замирал, осознавая, что его фотографируют. Кроули не мог перестать любоваться им, иногда теряя связь с реальностью, пока букинист что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя руками. Но вместе со всей этой наивностью, добротой и ангельской чистотой Кроули видел в Азирафаэле нечто абсолютно противоположное, порочно-развязное, иногда мелькающее в его глазах или в мягком голосе. Это было чем-то греховным, на время отключающим разум и заставляющим сердце в груди замирать, это делало неземной образ Ангела более живым, человеческим, но от того лишь более привлекательным. Кроули казалось, что такими темпами он скоро словит инфаркт или просто сорвется и прижмет букиниста к ближайшей стене.       Кроули был счастлив и до неприличия влюблен, и все это переворачивало его мировосприятие, сводило с ума и требовало находиться рядом с Ангелом как можно чаще. Ему казалось, что каждый встречный видел, насколько сильно он влип без возможности бросить это дело, вернуться к привычному ритму и навсегда закрыться от шквала подобных эмоций. Стоило ему только вспомнить свою бессодержательную жизнь, как Кроули понимал, что он просто не сможет вернуться к этому. О том, что будет, когда его компания станет утомительна для Ангела, Кроули предпочитал не думать, зная, что его не ждет ничего хорошего после такого крутого поворота, который он совершил на полной скорости, даже не вспомнив о существовании тормоза.       Самой главной проблемой для Кроули стало то, что он медленно переделывал себя, чтобы оставаться рядом с букинистом как можно дольше. Он никогда не умел подстраиваться под кого-то, предпочитал перекраивать тех, кто рисковал завести с ним отношения, но в этой ситуации весь его эгоизм куда-то сбежал, а гордость легко позволяла идти на небольшие уступки, которые в другой ситуации Кроули обязательно не принял бы из чистого упрямства. К тому же, когда пошла третья неделя их общения, Кроули вдруг ясно осознал, что не сделал ничего, не сдвинулся ни на полшага, чтобы хоть как-то направить их приятельские отношения в нужную ему сторону. Максимум, который он позволял себе в отношении Азирафаэля, заключался в легких прикосновениях, оправдываемых тайной, понятной только фотографам.       Как ко всему этому относился сам Азирафаэль, оставалось для Кроули полной загадкой. Букинист встречал его радостной улыбкой, позволял занимать диван в задней комнате, даже когда Кроули не работал, а возможность напоить гостя чаем вообще доставляла Азирафаэлю какое-то непонятное для фотографа удовольствие. Но ради него Кроули не мог отказаться от этого напитка, выпивая непозволительно много чая и с трудом удерживаясь от желания выплюнуть эту гадость. Азирафаэль так же никогда не отказывался от приглашений в кафе или ресторан, даже зная, что на Кроули может напасть вдохновение посреди их неторопливого разговора. А самое главное, букинист не осуждал фотографа за его поведение, если тот вдруг уходил в себя или переключал внимание на что-то другое, что, конечно же, происходило не часто. Он будто понимал, что вмешательство в творческую деятельность было не просто неуместным, но и запретным для любого, даже самого близкого и дорогого человека. И это явно было не тем, что могло бы отрезвить Кроули.       — Знаешь, дорогой мой, мне все-таки не дает покоя один вопрос, — произнес как-то Азирафаэль, во время одной из их вечерних посиделок в задней комнате его магазина. Кроули оторвал взгляд от ноутбука и вопросительно посмотрел на букиниста, показывая свою готовность к диалогу. — Как же ты узнал о моем магазине? — удобнее устроившись в своем кресле, с интересом спросил Азирафаэль и взял в руки кружку с горячим чаем. — Помню, я тогда так удивился, заметив тебя, что не сразу поверил своим глазам. Ты ведь перестал появляться в парке, и вдруг, спустя неделю, оказался в моем магазине. Да еще и фотографировал его, как мне сообщили покупатели, — с какой-то рассредоточенностью прибавил он, будто бы вспоминая что-то отличное от произносимых слов.       — Ну, я не знал, что это твой магазин, — фыркнул в ответ Кроули, с недовольной гримасой припомнив свое бегство из книжного, когда понял, кто его владелец. — Мне просто понравился внешний вид, и я тогда подумал, что неплохо бы договориться с владельцем, если внутри магазин окажется таким же загадочно-волшебным. А потом Анафема буквально вынудила меня зайти, угрожая разбить мой фотоаппарат. — Кроули кривовато улыбнулся, вновь переводя взгляд на экран.       — Как грубо с ее стороны, — нахмурившись, заметил Азирафаэль, задумчиво скользя взглядом по книгам, расположившимся в этой комнате.       — Зато действенно, — рассеянно отозвался Кроули, погрузившись в свою работу. — Если бы я не согласился ее подвезти, то еще долго не знал бы, где ты работаешь. Не то, чтобы это знание прибавило мне спокойствия, скорее наоборот. — Он неопределенно пожал плечами, быстро покосившись на Ангела, и вновь вернул внимание ноутбуку. На самом деле, работать рядом с букинистом было крайне сложно, потому что сосредоточиться никак не получалось, но Кроули не мог отказаться от лишней возможности побыть рядом с этим чудом.       — А вы с мисс Гаджет… — Азирафаэль пристально посмотрел на фотографа, так и не закончив предложение, но Кроули прекрасно его понял и насмешливо хмыкнул.       — У нас деловые отношения. Она идеальная модель для мистических образов, не более того. — Нахмурившись, Кроули мысленно еще раз повторил свои слова и, будто пытаясь убедить букиниста в отсутствии личного интереса к кому-либо на своих снимках, прибавил: — Я вообще не завожу романов с моделями.       После этого между ними повисло какое-то напряженное молчание, какого еще никогда не возникало. И только придя домой, Кроули понял, насколько он облажался, сообщив о своем главном принципе. Теперь Азирафаэль наверняка решил, что он привлекает Кроули исключительно как профессионала, а значит, о надежде на взаимность можно было не мечтать. Он сам сделал все, чтобы дальше дружбы их отношения не продвинулись. Очередная глупость, в которой нельзя было винить никого, кроме самого себя.       — Я неудачник! — сообщил в телефон Кроули, когда его утренние метания прервал звонок от Вельзевул, чего фотограф точно не ожидал.       — Не новость, — отозвалась подруга своим излюбленным равнодушным тоном. — Я по поводу последней фотовыставки. Зачем ты снова указал, что работаешь в моей фирме?       — Но ведь это правда, — пожал плечами Кроули, совершенно не имея желания продолжать разговор на эту тему. — А ты не могла бы кое-что узнать у своего муженька? — цепляясь за последнюю соломинку, как бы невзначай спросил он, выливая в раковину остывший кофе.       — Сам узнай, если тебе так надо, — не давая ему ни шанса, отозвалась Вельзевул, на что Кроули страдальчески простонал что-то про утопление, нехотя признавая физическое превосходство Гавриила. — Ты и сам должен понимать, что он не хотел тебя топить, хотя я поддержала бы его, будь это так, — невозмутимо заметила его собеседница. — Насколько я поняла, ты сам был виноват в том инциденте. Гавриил лишь хотел поговорить, потому что беспокоился о друге, за которым ты, Кроули, следил.       — Твоя черствость и безучастность меня убивают, — обреченно проворчал Кроули, облокотившись бедром о стол. — Когда будешь говорить прощальную речь над моим бренным телом, не забудь упомянуть, что я умер в одиночестве из-за твоего равнодушия к моей судьбе, — самым скорбным тоном заключил он.       — Не драматизируй, — хмыкнула в ответ Вельзевул, явно ни капли не задетая его страданиями. — И с тебя фотосессия для журнала, потому что у меня нет времени договариваться с другими фотографами.       Выслушав очередную порцию инструкций, Кроули пообещал быть на месте через час и с тяжелым вздохом приступил к сборам, уже в машине набрав Азирафаэля и сообщив ему о внезапно появившейся работе. Ненужные мысли не давали ему покоя весь день, даже съемки не помогали отвлечься, а во время обеда ему в голову и вовсе пришла безумная мысль поговорить с Пульцифером. В конце концов, раз уж такому патологическому неудачнику каким-то образом удалось очаровать весьма непростую девушку, то Кроули тоже сможет выбраться из той ямы, которую он столь талантливо выкопал для себя. Чем именно разговор с парнем должен ему помочь, Кроули не понимал, но был уверен, что услышав его историю, поймет, что у него все еще не так плохо и все можно исправить. С такими мыслями, он отыскал в своем телефоне номер Ньюта, занесенный туда предусмотрительной Анафемой на тот случай, если Кроули не сможет ей дозвониться. К его огромному изумлению, Ньют согласился встретиться уже сегодня и отключился, не дав собеседнику возможности узнать, как Пульцифер собирается успеть в Лондон из Тадфилда за оставшиеся полчаса до их встречи. Подумав, что это явно не его проблема, Кроули пожал плечами и поспешил к своей Бентли, заявив, что на сегодня его работа окончена.       Ньют опоздал буквально на несколько минут и опустился напротив Кроули с таким потерянно-несчастным видом, что фотограф почувствовал какое-то неприятное скребущее чувство, которое, как он подозревал, люди называли совестью. Заказав парню горячий шоколад и печенье, Кроули посчитал, что этого должно быть достаточно, и решительно проигнорировал предчувствие чего-то нехорошего, решив начать с самого нейтрального вопроса:       — Как дела?       — Ужасно, — сверля взглядом столешницу, ответил Ньют. — Анафема со мной рассталась, — не дожидаясь уточняющих вопросов, прибавил он, как-то обреченно вздохнув.       — Что? — просипел Кроули, едва сумев сглотнуть кофе, и на всякий случай отставил кружку в сторону. — Но почему? Мне казалось, она была настроена серьезно. Во всяком случае, серьезнее, чем с предыдущим кандидатом, — буквально чувствуя, как все его надежды на приобретение уверенности через чужую неудачливость, окончившуюся весьма благополучно, превратились в пыль, пробормотал Кроули.       — Значит, ты ошибся, — безжизненно пожав плечами, ответил Ньют, ухватившись за принесенную официанткой кружку, как за спасательный круг. — Она даже не потрудилась найти реальную причину, заявила, что я ей изменяю. — Парень снова без особой цели пожал плечами и сосредоточился на употреблении напитка, все равно умудрившись обжечься и почти вылить все на себя.       Наблюдая за суетой незадачливого собеседника и официантки, Кроули предельно четко вспомнил о том, как сам посеял ростки сомнения в сердце девушки. Но ведь все не должно было закончиться так, ведь любому было предельно очевидно, что Ньют явно не из тех, кто мог бы легко играть женскими чувствами. Для него было большой удачей уже то, что кто-то обратил на него внимание, а уж тем более такая девушка, как Анафема. Кроули снова ощутил что-то мерзкое и царапающееся, с недовольством признаваясь себе, что его месть удалась даже слишком хорошо, но он почему-то от этого еще и чувствует себя не менее пострадавшим, чем Ньют. А все от того, что вся эта ситуация будто бы была большим и жирным намеком: у него ни единого шанса завоевать расположение Ангела.       — Ну нет, я это так не оставлю, — решительно хлопнув по столу ладонью, заявил Кроули и поднялся на ноги. — Вы с Анафемой будете вместе, а я… Да, и я тоже! — рывком заставив озадаченного его поведением парня подняться на ноги, уверенно прибавил он.       — И ты будешь с Анафемой? — недоумевающе нахмурившись, настороженно уточнил Ньют.       — Что? — оставив на столе деньги за заказ, рассеянно переспросил Кроули, думая о чем-то, ведомом лишь ему. — Зачем мне это? — с искренним удивлением воскликнул он, даже отшатнувшись от парня, до глубины души потрясенный таким предположением. — Ладно, идем, — отмахнувшись от неуместных сейчас разговоров, поторопился Кроули, возвращаясь к своей идее.       — Куда? — послушно двинулся за ним Пульцифер, с робкой надеждой поглядывая на спину нежданного помощника.       — В ювелирный магазин, — отозвался Кроули, открывая дверцу машины. — Ничто не выразит серьезности твоих намерений лучше, чем предложение, — ухмыльнувшись, сообщил потерянному парню фотограф. — Вы с ней встречались три года, так что никаких возражений, — заметив желание Ньюта воспротивиться его идее, непреклонно заметил он. — Либо ты садишься в машину добровольно, либо… — Кроули изогнул губы в самой зловещей из своих ухмылок, предоставив парню возможность самому додумать окончание, и скользнул за руль. Пульцифер с обреченным видом опустился напротив, глядя перед собой и явно думая о чем-то не слишком приятном.       — Но у меня нет денег на кольцо, — моргнув, поспешил рассказать Ньют о самой главной, на его взгляд, причине, из-за которой он не мог поехать в ювелирный магазин.       — У меня есть, — фыркнул в ответ Кроули, окончательно показывая, что никакие оправдания его не интересуют. — Можешь считать это свадебным подарком, — милостиво разрешил он, обнажив зубы в пугающей до икоты улыбке.       Сложно сказать, что именно заставило его принять участие в чужой личной жизни, но Кроули упорно твердил, что дело было не в чувстве вины, которого он совершенно точно не ощущал. Придирчиво рассматривая кольца, Кроули решил для себя, что дело было в желании доказать прежде всего самому себе: даже неудачники способны добиться чего-то большего. Если уж Ньют сможет помириться с Анафемой и даже женится на ней, то у Кроули и подавно все получится. Нужно было только проследить за парнем и убедиться в том, что все возможно, и риск оправдан.       На поиски подходящего кольца ушло несколько часов, множество нервов продавцов и бессчетное количество обреченных вздохов от Пульцифера. Заходя в очередной магазин, Кроули уже мысленно готовился к очередной неудаче, но он отвлекся от изначальной цели визита, зацепившись взглядом за золотой перстень, который выглядел как-то неуместно в окружении остальных колец. Он навевал мысли о чем-то старинном и вечном, ассоциирующемся у Кроули только с одним человеком в этом мире. Во всяком случае, Кроули четко понимал одно: он не имел права оставить перстень здесь, потому что ему было только одно подходящее место. Ньют, как оказалось, тоже нашел то, что идеально подходило Анафеме, хоть и казалось странным выбором для нормального человека. В любом случае, Кроули оплатил обе покупки без сожалений, пусть они и отразились на толщине его кошелька.       — И что дальше? — оказавшись на улице, растерянно спросил Ньют, наблюдая за проходящей мимо парочкой.       — Едем в Тадфилд, — невозмутимо ответил Кроули. — Но сначала мне нужно кое-кому позвонить, — нахмурившись, прибавил он, жестом попросив своего спутника постоять на месте. Разрешить ему одному остаться в своей машине Кроули не мог.       Отойдя от Ньюта на такое расстояние, чтобы тот не смог ничего услышать, Кроули набрал номер Анафемы, морально готовясь к трудному разговору. Как и следовало ожидать, Анафема на него разозлилась, и на мгновение он даже испугался, что теперь его ждет ведьмовская месть, но быстро разогнал эти нелепые мысли, пытаясь доказать Анафеме, что она должна простить Ньюта, и обещая больше никогда не рассказывать ложных домыслов. Девушка сбросила вызов, так ничего толкового не ответив, но Кроули решил не отступать от задуманного и двинулся к машине. В конце концов, столь бурная реакция со стороны Анафемы на его намеки и оправдания ясно говорила, что она действительно любит это очеловеченное недоразумение.

***

      — Выглядишь хуже мертвеца! — поприветствовала его Вельзевул, когда Кроули вполз в ее кабинет и, кинув на стол папку с выполненной работой, растянулся на негостеприимном диване.       Выдавив из себя что-то нечленораздельное, Кроули устало потер лоб и закрыл глаза, вытягивая длинные ноги. За последние трое суток он спал от силы часа два, но даже не был полностью в этом уверен, заливая в себя по нескольку кружек кофе и энергетиков. Комментарий Вельзевул был вполне уместен, Кроули сам не понимал, как еще мог продолжать нормально функционировать и при этом обрабатывать фотографии.       — Только не говори, что тебя так измотала эта влюбленность, — не отрываясь от изучения принесенных фотографий, словно бы невзначай произнесла Вельзевул. Как-никак, но хоронить эту рыжую бестию она не собиралась, и уж тем более ей не улыбалось действительно оказаться причастной к полумертвому состоянию, до которого он себя довел. Она, конечно, всегда знала о его нездоровой любви к драматизму, но это еще никогда не доходило до подобного.       — Какая тебе разница? — фыркнул Кроули, широко зевнув. — Я заставил одну парочку перейти на новую ступень их отношений, но так и не понял, как действовать мне, — сползая еще ниже, пожаловался Кроули, не открывая глаз.       Встреча Ньюта и Анафемы хоть и произошла не на глазах Кроули, но явно имела положительный исход, судя по тому, что парня не выгнали из дома в ближайший час, который Кроули терпеливо провел в машине просто на всякий случай. В Лондон Кроули вернулся только под утро и, приняв душ, отправился к Азирафаэлю, перехватив в одной из кофеен у парка самый крепкий кофе. Следующие сутки Кроули провел за выполнением работы для Вельзевул, успешно избегая размышлений о дальнейшем плане действий для продвижения его отношений с Азирафаэлем. Но сейчас все эти мысли снова навалились на него, и измученный мозг выдавал только самые нелепые предложения, которые Кроули старательно игнорировал, еще в состоянии понимать их абсурдность. Однако если в ближайшее время он не поспит, то явно предпримет что-то из разряда ненормального и непоправимого.       — Так, что ты хотел от Гавриила? — обрывая его невеселые размышления, вдруг спросила Вельзевул. — Узнать, есть ли у тебя шанс? — не дав ему возможности ответить, тут же предположила она. — Полагаю, ответ и так очевиден, ведь он не выглядел возмущенным твоей слежкой, а потом даже согласился с тобой работать. Любой нормальный и незаинтересованный человек на его месте поступил бы совсем по-другому, ты и сам это отлично знаешь.       — А если я все как всегда испорчу? — сев ровнее, нахмурился Кроули и посмотрел на свою подругу, подперев голову ладонью.       — Я тебя не узнаю, Кроули. Разве тебя подобное когда-нибудь останавливало? — наконец-то оторвавшись от разглядывания фотографий, с намеком на изумление произнесла Вельзевул. — Значит так, сейчас ты идешь отсыпаться, а затем, на свежую голову, разбираешься с этой ситуацией. А если ты этого не сделаешь, то я сама с ней разберусь. Все ясно? — Для пущей убедительности Вельзевул поднялась с кресла, и хотя ее рост был не слишком пугающим, Кроули сразу согласно закивал, зная, что это была не пустая угроза. Не дожидаясь еще каких-то слов, он поднялся на ноги и поспешно шмыгнул за дверь. Теперь у него просто не осталось возможности ждать дольше, действовать нужно было сейчас.

***

      Кроули нервничал, и это было непривычно и раздражающе, потому что ему не нравилось это ощущение. Он даже не мог вспомнить, чувствовал ли подобное хоть когда-нибудь, потому что был твердо убежден в том, что всегда был уверен в себе. Но рядом с Азирафаэлем все привычные модели поведения неизменно ломались, появлялись несвойственные ему открытость и честность, которых Кроули всегда старался избегать в общении с кем-либо. Он ломал себя и винил в этом букиниста, но не мог злиться на него дольше пары минут. Особенно когда он смотрел с таким восхищением, что-то восторженно говоря о тех фотографиях, которые принес Кроули, решив, что Ангел все же имеет право видеть результаты их сотрудничества. Фотографий было много и выбрать среди них самые лучшие оказалось непросто, а потому Азирафаэль вот уже час с лишним рассматривал снимки с таким видом, будто не мог поверить, что на них именно он.       — И что же ты будешь делать с таким количеством фотографий, дорогой мой? — полюбопытствовал Азирафаэль, аккуратно отложив снимки на край стола и печально вздохнул, взглянув на остывшее в белой кружке какао.       Остановившись, Кроули хотел ответить что-то вроде: «Развешу по всей квартире и буду влюбленно вздыхать, как девочка-подросток!» Но сообразив, что эту шутку вряд ли оценят, а так же то, что это слишком близко к истине, неопределенно пожал плечами. На данный момент его больше занимал вопрос: как же ему перейти от обсуждения фотографий к нужной ему теме. Проспав полдня и потратив еще час на обдумывание самых разных планов, Кроули решил положиться на импровизацию и, собрав лучшие фотографии, направился к Азирафаэлю. Мысль оказалась не слишком удачной.       — Может, вина? — вдруг предложил Азирафаэль, вернувшись из кухни без привычного подноса, но с бутылкой и двумя бокалами.       Решив, что немного выпить ему сейчас точно не повредит, Кроули согласно махнул рукой, присев на подлокотник дивана. Азирафаэль разлил красную жидкость по бокалам, пребывая в каких-то своих мыслях, и Кроули не видел причин его тормошить, с легкой полуулыбкой наблюдая за ним. Тишина была уютной, и не было никакого желания прерывать ее ненужными разговорами. Однако Кроули прекрасно понимал, что если он так и не сможет решиться сегодня, то вряд ли чудо произойдет в какой-то другой день. Оттягивать дальше не имело смысла, иначе это легко превратится в привычку. И немного приободрившись после пары глотков вина, Кроули легко поднялся на ноги, собираясь произнести заранее обдуманные слова, но Азирафаэль, оторвавшись от своих размышлений, прервал его внезапным вопросом:       — Помнишь, ты говорил, что не заводишь романов с моделями? — Застигнутый врасплох, Кроули медленно кивнул и для храбрости залпом осушил бокал, наплевав на то, что вино так пить было не положено. — И у тебя ни разу не возникало желания отступить от этого правила? — глядя ему в лицо, с каким-то непонятным ожиданием спросил Азирафаэль.       — Нет! — без лишних раздумий, честно ответил Кроули, поставив на стол пустой бокал и положив рядом с ним свои очки.       — О, ясно, — с каким-то разочарованием отозвался Азирафаэль, возвращая внимания своему бокалу.       Обругав себя в очередной раз, Кроули вдруг понял, что еще не все потеряно. И хотя озарившая его идея казалось далекой от правильного поступка, Кроули подумал, что вряд ли это что-то испортит. В конце концов, раз Азирафаэля не отпугнули неадекватные реакции и действия Кроули, которые сопровождали их знакомство, то шансы у фотографа точно были. Кивнув самому себе, Кроули приблизился к букинисту и аккуратно забрал из его рук бокал, затем, ничего не объясняя, одел на его палец перстень, который с момента покупки держал при себе. Золотой перстень смотрелся непозволительно идеально на ухоженной руке, и Кроули не смог отказать себе в удовольствии провести кончиками пальцев по чужой коже.       — Так и знал, что он твой, — самодовольно улыбнулся Кроули, наконец, взглянув на ничего не понимающего букиниста, щеки которого покрыл легкий румянец.       — Кроули, дорогой, мне, конечно, приятно, — вжавшись в спинку кресла, запинаясь, проговорил Азирафаэль, быстро посмотрев на украшение у себя на пальце. — Но он наверняка жутко дорогой и…       — Ты не можешь от него отказаться, — тут же перебил его Кроули, прекрасно понимая, к чему все эти слова.       — Почему? — растерянно моргнув, изумленно спросил Азирафаэль и издал какой-то задушенный звук, когда Кроули с хищной ухмылкой наклонился к нему, вместив колено между ног букиниста и упершись им в край кресла.       — Потому, Ангел, что я тебе нравлюсь, — прошептал ему в ухо Кроули, не чувствуя ни грамма былой нерешительности. — А ты нравишься мне, — мягко прибавил он, вцепившись пальцами в спинку кресла и пристально посмотрев в расширившиеся глаза напротив.       — Но как же твои принципы? — как-то затравленно глядя на него снизу вверх, шепотом спросил Азирафаэль и еще сильнее вжался в спинку, в нелепой попытке хоть немного отодвинуться от нависшего над ним мужчины.       — Они касаются только моделей, — тяжело выдохнув, спокойно ответил Кроули, осторожно проведя пальцами по щеке букиниста. — Азирафаэль, ты моя муза, мое вдохновение, мой Ангел. Ты одной своей улыбкой вернул мне желание двигаться дальше, и каждая встреча с тобой — лучшее, что когда-либо происходило в моей жизни. — Кроули немного отклонился назад, тепло улыбнувшись явно шокированному его словами Азирафаэлю. — К сожалению, я не могу обещать, что так будет всегда. Вдохновение слишком капризное создание. Но я буквально одержим тобой уже больше месяца, а это действительно слишком долго для меня. И каждый новый день, проведенный рядом с тобой, лишь усиливает эту зависимость, поэтому мне кажется, что стоит рискнуть. Но я пойму, если ты не захочешь… — На этих словах Кроули шумно сглотнул и впервые отвел взгляд от завороженно молчавшего букиниста. — И все же я снова прошу тебя подумать! Я готов ждать сколько понадобится, хоть целую вечность, только не прогоняй меня, — не удержавшись, все же прибавил он, позволив себе быстро наклониться и украсть поцелуй, мимолетным прикосновением губ к чужим приоткрытым губам.       Когда Кроули с печальным вздохом выпрямился, собираясь вернуться на уже привычный диван, Азирафаэль вдруг схватил его за запястье и ненавязчиво, но весьма настойчиво потянул на себя, вынуждая фотографа вновь нависнуть над собой. Азирафаэль легко улыбался, глядя на Кроули с той самой хитринкой в глазах, так дурманящей разум, а потом, вместо всех ненужных слов, букинист сам поцеловал его, запутываясь пальцами в рыжих прядях. Кроули буквально растекся по широкой груди, плавясь от нехитрых прикосновений и теряясь в круговороте ощущений. Последней его осознанной мыслью было понимание того, что ему совсем не нужно ждать вечность, что они могут провести ее вместе. У них впереди была вся жизнь и весь мир, который навсегда сохранится на снимках вместе с их странной, но удивительной историей.