История мальчика

      Доктор Джекилл был очень известным человеком, это я понял еще осенью. К нему нередко приходили какие-то умные люди и долго беседовали с ним в закрытом кабинете. Я никогда не подслушивал их, прекрасно помня о том, что за плохие дела с человеком может произойти что-то неприятное. А я, в конце концов, был очень хорошим мальчиком, пускай даже большинство обитателей дома доктора Джекилла были с этим не согласны.       Но вот приближалось Рождество, и в доме доктора всё стало еще красивее, чем прежде. Слуги украшали его и снаружи, я видел колокольчики и яркие ленты, когда мы с мистером Аттерсоном выходили гулять. Во всем городе чувствовалось приближение праздника, и я радовался, видя счастливые лица прохожих. Кажется, от природы хмурые лондонцы теперь стали самыми светлыми людьми. Всех охватило праздничное настроение, даже мистер Пул, отправленный в этот раз вместе с нами за покупками, выглядел не таким суровым, как обычно. И хотя он продолжал с сомнением коситься на меня время от времени — очевидно, ждал, когда я сделаю какую-нибудь пакость, — я старался не портить себе настроение и прижимался к мистеру Аттерсону. Нам предстоит долгий забег по разного рода магазинам, и я был настроен решительно.       — Уважаемый Пул, у вас есть идеи относительно того, с чего нам стоит начать? — с улыбкой поинтересовался Аттерсон, крепко держа мою руку.       — Почему это «нам»? — неприязненно косясь на меня, спросил дворецкий. — Дайте мне список, я сам куплю всё, что нужно, а вы… сможете погулять, — Последнее слово он произнес так, словно заклинал нам с Аттерсоном отвязаться от него. Я молчал, помня о том, что хорошие дети не должны влезать в разговор взрослых, хотя мне ужасно хотелось сказать что-нибудь дерзкое этому противному седому дворецкому с некрасивыми бакенбардами.       — Но, Пул, мне кажется, нам втроем будет легче нести покупки, — настаивал мистер Аттерсон, и я мысленно позволил себе болеть за него. Будь моя воля, я бы сунул два пальца в рот и свистнул, как свистят мальчишки в Сохо, когда видят очередную погоню. Может быть, Пул испугался бы этого свиста и убежал домой!       — Уважаемый Пул, — Начал я, не выдержав долгой паузы — Пул на редкость медленно соображал, когда надо было сказать что-то хозяину и его друзьям. Зато со мной он не любезничал! — Не могли бы вы позволить нам идти с вами, — я в точности подражал манере мистера Аттерсона, но немного переигрывал. — Мы поможем, честное слово. Один вы явно не справитесь, по вам видно.       Аттерсон легонько дернул меня за руку и шикнул. Лицо Пула сделалось непроницаемым, он поджал губы и закатил глаза, смотря теперь куда-то в затянутое облаками небо, а не нас. В это самое мгновение большая снежинка, посланная, очевидно, кем-то очень могущественным и справедливым, прилетела ему прямо в глаз. Неожиданно всегда сдержанный Пул выругался, но тут же залился краской, держась за глаз. На улице было довольно холодно, наши лица и без того были красными, но дворецкий теперь был похож на варёного рака. Он скривился, глянув на меня, и кивнул Аттерсону.       — Как будет угодно, но, прошу вас, следите за ребёнком. Как бы он ничего не стащил из магазина.       Мы с Аттерсоном замерли, пораженные произнесенной Пулом гадостью. Как он мог такое подумать?! Я в беспомощности задрал голову, посмотрев на мистера Аттерсона, но тот все еще изучал взглядом дворецкого. Очевидно, он искал потерянную совесть нашего недоброго друга, но, так и не обнаружив ничего похожего, Аттерсон посмотрел вниз, на меня, и неловко улыбнулся.       — Я буду следить за Эдвардом, — смог выдавить он, пребывая всё ещё в состоянии полнейшего шока от неосторожных слов Пула. — Не беспокойся, Эд, всё будет как обычно, — шепнул он мне, когда Пул развернулся и, потерев глаз, направился к магазину с тканями.       Небольшой колокольчик зазвенел над головой, когда мы вошли. В магазине было достаточно светло, чтобы я мог поразиться огромному количеству разноцветных тканей, лежащих на полках. Я раньше никогда не был в таких магазинах, моим пределом была дешевая булочная на окраине Сохо, где мы обычно покупали хлеб. Мы… Как там моя мамочка, хорошо ли за ней ухаживают доктора? Я до сих пор оставался в неведении относительно её состояния, доктор Джекилл не говорил мне ничего конкретного, постоянно я слышал одно и то же: маме тяжело, плохо, и она нуждается в отдыхе. Но прошло уже много времени, неужели болезнь её так сильна, что даже к Рождеству она не сможет увидеть своего единственного сына? Это бесчеловечно, ясно же, что если она увидит меня, то непременно поправится! Но Джекилла трудно было переубедить, он оставался непреклонен и, казалось, вовсе не замечал моих слов. Когда-нибудь я всё равно увижу маму…       — Чего желаете? — Из-за прилавка вытянулся похожий на кузнечика — такой же худой и… зелёный — человек и приветливо посмотрел на всех нас. Почему он зелёный? Ясное дело, у него был красивый изумрудный костюм с желтыми пуговицами. — В магазинчике Рейнолдса можно найти ткани всех сортов и цветов, какие только может представить человеческое воображение! — Продавец, которому на вид было не более двадцати пяти, лихо распахнул руки, словно бы собирался обнять всех присутствующих. Я засмотрелся на этого солнечного человека, и он неожиданно подмигнул мне. Я улыбнулся.       — Необходима ткань для костюма, — Сухостью в голосе Пула можно было бы посыпать лёд.— Для этого ребёнка. Предстоит важная встреча, всё должно быть на высшем уровне.       — Ага, ясно! — Продавец, который, очевидно, и был Рейнолдсом, вышел из-за прилавка, точнее, перемахнул через него, и встал около меня. — Маленький мальчик, на него потребуется не так много ткани.       — А вы думали, мы пришли озолотить вас? — едко поинтересовался Пул, и я со вздохом закатил глаза. Аттерсон наконец отпустил мою руку. — Лучше побыстрее подберите ткань, да только не подсовывайте какую-нибудь гадость, я-то знаю вас, ушлых торгашей.       — В магазинчике Рейнолдса не продается «гадости»! — воскликнул молодой продавец. — Это говорю вам я, Джордж Рейнолдс! Чем так выражаться, лучше бы не мешали мальчику выбирать. Малыш, какой цвет тебе нравится? Здесь ты найдешь любой!       И я уже хотел ответить, что ужасно люблю жёлтый, как Пул снова испортил всем настроение:       — О, нет-нет-нет, костюм должен быть определённого тёмного цвета, я знаю, этот… ребёнок выберет что-нибудь ужасное.       — Предлагаете надеть чёрное на этого светлого мальчика? — Рейнолдс поднял рыжую бровь и упёр руки в бока. — Исключено! Мальчику нужен красивый костюм яркого цвета! Как относишься к пурпурному, малыш?       — Но предстоит важная встреча!..       — Пул, — прервал дворецкого Аттерсон, мягко улыбнувшись. — Джекилл не уточнял, какого цвета должен быть костюм. Он сам собирается быть в белом.       — Так вы от доктора Джекилла! — воскликнул Рейнолдс, захлопав в ладоши. — Тогда никакого пурпурного! Мальчику нужен белый! Он будет похож на ангелочка! Очаровательно, чудесно!       Я до сих пор не успел промолвить и слова, а хозяин магазинчика уже носился по всему небольшому пространству, будто горел его зелёный костюм. Внимательно следя за передвижениями Рейнолдса, я не заметил, как Пул оттянул в сторону мистера Аттерсона и что-то яростно зашептал ему на ухо. Я повернулся посмотреть, о чем они говорят, но к тому моменту и Пул, и Аттерсон уже стояли порознь. Мистер Рейнолдс подскочил ко мне с мотком ткани и, приложив кусок, восхищенно… запищал? Определенно, этот звук больше всего напоминал писк. Восхищенный писк. Чёрт. Ой, мне же нельзя ругаться! Ругаются только плохие дети и невежливые взрослые. Например Пул. Наверное, он и сейчас ругался с мистером Аттерсоном, который из-за собственной воспитанности в ответ ничего не сказал. Какой он нехороший, этот Пул…       Рейнолдс тем временем принес нам ткань, аккуратно упакованную в бумагу.       — У мальчика, я уверен, будет лучший костюм! Передайте доктору Джекиллу моё почтение.       — Всенепременнейше, — проворчал Пул, и мне показалось, что он ни за что не станет ничего передавать доктору, кроме своего гадкого настроения. Ещё наверняка расскажет, как ужасно я себя вёл, хотя я ничего плохого не делал!       Мне очень не нравился Пул, однако я не мог не признать, что его верность доктору Джекиллу просто поразительна. Не каждый день встретишь дворецких, готовых выполнить любое приказание своего господина. Хотя, честно говоря, я кроме Пула дворецких-то и не встречал… Может быть когда-нибудь потом мне удастся увидеть ещё нескольких, может быть, потом у меня будет даже собственный дворецкий! Я выучусь и буду таким же умным, как мистер Аттерсон, у меня будет большой дом, и я буду приглашать его и доктора Джекилла в гости. Может быть, я даже мистера Пула приглашу, когда он поймёт, что я не вор и разбойник из Сохо.       Пул расплатился деньгами, которые дал ему доктор Джекилл, и мы вышли. Напоследок я помахал на прощание мистеру Рейнолдсу, и он ответил мне радостной улыбкой. И вот мы отправились в следующие магазинчики. Мы много чего купили: разноцветные ленты, какие-то ингредиенты для опытов доктора Джекилла, бумагу и писательские принадлежности, новые аккуратные ботинки для меня и, наконец, мистер Аттерсон купил мне большой леденец в магазине сладостей, куда мы отправились, не предупредив Пула, нагруженного покупками. Я никогда раньше не пробовал леденцов, потому теперь немного боялся пробовать свой. Он выглядел таким красивым, что мне было жаль есть его. Наконец я отважился и лизнул леденец. Мистер Аттерсон, улыбаясь, смотрел на меня и, кажется, любовался и был совершенно счастлив.       — Нам надо догнать Пула, мы совсем отстали, — вдруг сказал он, и я, всё еще пребывая в легком шоке от сладости, кивнул и ускорил шаг.       Леденец был такой сладкий и сливочный на вкус, что я даже не сразу сообразил, что мы, вообще-то, торопимся за мистером Пулом. Я держал леденец так крепко, что начинала болеть рука, но я слишком боялся его потерять или выронить на грязную дорогу, покрытую мокрым, начинавшим таять снегом.       Вскоре мы вернулись домой, и доктор Джекилл сразу же заперся в своем кабинете с купленными нами ингредиентами. А я отправился в свою комнату с леденцом и мистером Аттерсоном.       — Ну, как тебе сегодняшний день? — с улыбкой спросил он, устроившись на стуле.       — Чудесно! Нам надо почаще ходить по магазинам, это же так интересно, мистер Аттерсон! Почему мы не ходили туда раньше?       — Ну, согласись, что если бы мы ходили в магазины каждый день, тебе было бы не так интересно сегодня. До Рождества остается пара недель, и в этой умилительной праздничной суматохе гулять, пусть даже по торговым лавкам, куда приятнее, нежели в обычные дни. Доктор Джекилл, ко всему прочему, не был бы слишком рад тому, что мы с тобой постоянно бродим там. Пул наверняка уже рассказал, как я проболтался насчет твоего к доктору отношения у Рейнолдса. Это… нехорошо.       — Почему нехорошо? Я ведь гость у доктора Джекилла, мы живем вместе, как хорошие друзья, да и вообще… я же почти что его ребенок! Конечно, у меня есть родители, но ведь и я стал доктору добрым воспитанником.       Аттерсон вздохнул.       — И да, и нет, дорогой Эдвард. Тут всё слишком запутанно. Я не сомневаюсь в том, что ты бы всё понял, но… доктор Джекилл учёный человек, и ему… просто не было бы времени до обычного ребенка. Понимаешь?       — Мистер Аттерсон, — рассеянно начал я, не в силах понять, к чему он клонит. Мой друг в очередной раз вздохнул и махнул рукой.       — Не понимаешь… Может быть, потом поймешь. Но я не знаю, вдруг будет уже… поздно. Я боюсь за тебя, Эд, ты славный мальчик, я не раз говорил тебе об этом. Я не в силах повлиять на Джекилла, если он что-то решил, то доведет до конца, каким бы ужасным это ни было. Мне порою становится страшно до седых волос…       Я хотел бы понять, о чем он говорит и почему делает это столь таинственно, но мне не дали на это времени: в комнату завалился Пул, и побледневший в миг мистер Аттерсон поспешно замолчал. Он словно бы боялся дворецкого, хотя скорее того, что он мог что-то рассказать доктору Джекиллу. Аттерсон боится Джекилла? Наверняка ему может угрожать новый неприятный разговор, как тогда, после нашего первого урока, который оборвался, не успев толком начаться. Я бы не хотел, чтобы мой друг из-за меня начал ругаться уже со своим другом, но Пул своим видом не показывал, услышал ли он то, что говорил мне мистер Аттерсон. Значит, есть шанс, что всё обошлось.       Как оказалось, Пул пришел для того, чтобы сказать, что мне пора выйти в зал, где с меня будут снимать мерки для будущего моего костюма. Я кивнул дворецкому и, положив леденец на стол, отправился вниз. Там уже меня ждала сурового вида женщина в строгой одежде и белом чепце на голове. Строгость её одеяния, видимо, передалась и лицу, иначе никак я не мог объяснить это суровое выражение лица. Кажется, предстояло новое и довольно трудное знакомство. Но ради красивого белого костюма можно пойти на многое.       Вскоре я позабыл про странное волнение мистера Аттерсона, который наверняка пытался предупредить меня о чем-то важном. Но он так и не назвал причину своих опасений, и я, как и любой ребенок, не стал слишком много думать по неясному поводу. У меня вполне хватало других: Джекилл объявил всем домашним, что на Рождество он затеял большой приём. Это значило, что можно будет не спать всю ночь, знакомиться с новыми людьми и говорить, много говорить обо всём на свете! Я почти что светился от счастья. Так вот для чего слуги так усердно украшали дом изнутри и снаружи, вот для чего мне нужен костюм! Радость мою омрачало только кислое выражение лица многоуважаемого мистера Пула, который наверняка уже заранее представлял, каких масштабов я устрою кавардак.       Мы все усиленно готовились к праздничному вечеру: Аттерсон сходил к себе домой и вернулся с красивым костюмом; слуги чистили все комнаты и в особенности зал, который, наверное, еще никогда так ярко не блестел; Пул разучивал вежливые слова приветствий — которых в обычной жизни ему явно не хватало — и список приглашенных гостей, а я… ну, а что я? Решил нарисовать всем рождественских открыток, чтобы торжественно вручить каждому гостю. Я не знал их точное количество, а у Пула спрашивать не хотелось, поэтому я сделал про запас штук тридцать или около того — считать я, конечно, умел, иначе бы не смог покупать булки хлеба на те деньги, что давала мне мама, но… сей навык не был доведен до идеала.       Наконец наступило Рождество, я радовался этому замечательному празднику, который в кругу семьи мы обычно отмечали вкусным хлебом. Иногда мама приносила откуда-то одно-единственное шоколадное яйцо, и мы поровну делили его, несмотря на просьбы родителей съесть его в полном одиночестве. Не мог не поделиться с родными, которых любил больше всего на свете. Теперь же… у меня было много шоколадных яиц, сладких булочек и всего прочего, что так любят дети, но рядом не было мамы и отца. Я скучал, безусловно, но… понимаете, их образы стали такими далекими, такими нереальными, будто бы я начал забывать их. Мы не виделись уже очень давно, но каждый день приходилось усиленно вспоминать их лица, голоса и молиться за здоровье мамы. С каждым днем мне давалось это всё труднее, и самым ужасным моим страхом стала возможность однажды не вспомнить голос человека, которому я обязан своей жизнью.       Но долго думать о плохом было нельзя, это мог заметить доктор Джекилл, который очень не любил, когда мне было грустно, но поделать с этим ничего не мог в силу отсутствия родительского опыта, потому способы решения проблемы у него были… странные. Он мог начать злиться, а это было очень нехорошо. Что ж, в чем-то я вполне понимал страх мистера Аттерсона.       За подобными мыслями я совсем не заметил одного пожилого господина, который уже довольно долго с интересом наблюдал за тем, как я раздаю гостям открытки. Некоторые взрослые умилялись этому и говорили, какой славный у доктора Джекилла воспитанник, некоторые фыркали, но брали открытки, явно сдерживая улыбки, однако же большинство просто игнорировали факт моего и открыток существования. Это немного задевало меня, но я не обижался, представляя, насколько тяжелая может быть жизнь у взрослого человека.       Но вот я почувствовал направленный на мою голову пристальный взгляд и посмотрел на господина. Одет он был дорого, собственно, как и все приглашенные. Казалось, у доктора Джекилла собрался весь высший свет, я никогда не видел столько именитых людей в одном месте. И этот господин явно был не так прост. В руках у него не было открытки, и я решил исправить это допущение и храбро направился прямо к нему. Когда я протянул открытку, мужчина принял её с доброй отеческой улыбкой, и я не мог не улыбнуться в ответ.       — Как зовут тебя, юный господин? — спросил он, отходя немного в сторону, чтобы никто не мешал нашему разговору.       — Эдвард Хайд, мистер…       — Дэнверс Кэрью, любезнейший. Ты, значит, и есть воспитанник доктора Джекилла? А это ты нарисовал? — он кивнул на открытку.       — О, да! Я живу у доктора уже… Эм… Давно. И это действительно нарисовал я. Каждая открытка совершенно новая и не повторяет сюжет другой.       — Как славно, мистер Хайд! — Кэрью по-доброму рассмеялся. — У меня вот детей нет, не могу не завидовать нашему многоуважаемому другу. Ты славный мальчик, мистер Хайд.       — Право, вы первый человек, который зовет меня «мистером», мне даже немного неловко…       — А ты не бойся, когда-нибудь тебя все будут называть мистером, а может даже доктором. Я уже не посмотрю на это, конечно, но уверен, что именно так всё и будет. Джекилл рассказывал, что ты смышленый малый. Это радует.       Я внимательнее пригляделся к мистеру Кэрью: у него были темные волосы, заметно припорошенные сединой, серые глаза, морщины в изобилии и совершенно точно добрая улыбка. А еще у него были очаровательные бакенбарды, которые, в отличие от пуловских, ему шли. Кэрью разглядывал в ответ, и меня совершенно не смущал его взгляд. Но вдруг он выпрямился, принявшись хлопать себя по карманам, и наконец достал из одного что-то в яркой трехцветной упаковке и протянул мне.       Это была большая конфета.       Я открыл рот, неверяще глядя на протянутую мне сладость, словно бы до сих пор жил в голоде и холоде и не видел ничего лучше дешевых шоколадных яиц, горьковатых на вкус. Это было так неожиданно, но чертовски приятно…       — Держи-держи, мистер Хайд, — Кэрью продолжал улыбаться. — Я не знал, какие конфеты ты любишь, и выбрал на свой вкус. Я часто ем сладкое, думаю, по мне видно, — он весело хохотнул.       Я взял конфету и прижал к груди.       — Спасибо… И по вам, кстати, совсем не видно, что вы любите сладкое! — На самом деле Кэрью был немного полноват, но это совсем не портило его вид, скорее делало похожим на доброго дядюшку.       — А, беседуете, — К нам широкими шагами подошел доктор Джекилл. — Добрый вечер, мистер Кэрью, рад видеть. Мы с вами еще не успели поговорить, не так ли?       — Ох, да, доктор, но зато я успел поговорить с вашим воспитанником. Мне бы такого сына, доктор Джекилл! Золотой мальчик!       Я смущенно покраснел от похвалы, кажется, сотой от него за этот вечер, и потихоньку отошел в сторону, чтобы не мешать взрослым говорить. Разговор их быстро сменился с темы хорошего мальчика на что-то очень скучное, но, видимо, необходимое всякому «взрослому» разговору. Взрослые вообще загадочные люди, чаще всего их сложно понять, они могут быть очень вредными, как Пул, могут быть странными, как доктор Джекил, а еще — добрыми и ласковыми, как мистер Кэрью и мой лучший друг — мистер Аттерсон.       Что-то подсказывало мне, что не просто так я с юных лет знаком со столькими важными взрослыми людьми.