Безмолвие

Две жизни вместил тот единственный вечер. Не знали тогда увидимся ль вновь. Счастливой случайностью может быть встреча, И лишь не бывает случайной любовь.

Андрей Дементьев

      «Внимание, внимание!»       Механический голос репродуктора рассыпался сухой дробью по опустевшим улицам, отдавался гулким эхом в безлюдных дворах и скверах. Затянутое свинцово-серыми облаками небо тяжело склонялось над городом – так низко, что, казалось, задевало чёрные антенны на крышах домов.       «Согласно распоряжению горисполкома от третьего мая восемьдесят шестого года, каждый гражданин обязан иметь при себе документы, удостоверяющие его личность и подтверждающие его право находиться на территории зоны отчуждения. Убедительно просим сохранять спокойствие: город патрулируется силами воинских частей».       Улица Дружбы народов была почти безлюдной, хотя время ещё только близилось к полудню. По направлению к Речному вокзалу хмуро прошествовал военный патруль, и так же хмуро смотрели сверху вниз блестящими чёрными глазами окон стоявшие по обеим сторонам улицы общежития и жилые дома. Они уже словно забыли, каково это – ловить первые лучи рассвета, последние лучи заката. На дворе было пятнадцатое мая, а на город словно опустилась непроглядная, бесконечная осень.       Из тяжёлых стеклянных дверей универмага вышла молодая пара – и тут же заспешила куда-то молча, не поднимая глаз. Теперь почти все ходили так – словно это могло помочь отгородиться хоть немного от того огромного и непостижимого, что окружило, окутало, опутало Припять в последние три недели. Обмануть себя, представить хоть на минуту, что ничего не случилось.       Рассеянно проводив их взглядом, Клэр вздохнула и поднялась по ступеням. Взглянула на своё отражение в стекле – и вздохнула ещё тяжелее. Она очень осунулась за это время, и одежда, которая была ей впору ещё в начале апреля, теперь казалась совсем не по размеру. Она раньше носила такую – чуть больше года назад, когда только приехала в Припять, – но с тех пор очень многое изменилось. Она теперь жалела, что и в середине мая совсем нельзя носить платья, потому что на улице прохладно, как ранней весной. Приходилось надевать брюки, кутаться в куртку. А выходя вечером, перед наступлением комендантского часа, брать с собой перчатки и тёплый шарф.       – Клэр!       Она чуть вздрогнула, встрепенулась, словно задремавшая на краю карниза усталая птица, когда Андрей окликнул её. Она знала, что на улице нельзя оставаться одной – да и не стала бы ждать его там. Внутри тепло, светло и тихо. Внутри пахнет свежим хлебом, конфетами и молоком.       – А, Костенко-Соколовы!       Арина Владимировна, работавшая прежде продавцом-кассиром в «Восходе», была одной из тех немногих, кто ещё верил, что улыбкой и ласковым словом можно поддержать, даже если вокруг царит кромешный ад. У неё были добрые серые глаза и серебристая проседь на висках. Она помнила всех, кто приходил к ней за продуктами, и для каждого у неё хватало тепла.       – Как маленький? – ласково спросила она, оправляя снежно-белый передник.       – Молодцом, – улыбнулся Андрей. – Весь в маму!       – А мама говорит, что в папу, – шутливо заметила Клэр. Здесь, внутри, было почти уютно, и она решила позволить себе хотя бы на десять минут поверить, что всё стало как прежде. Как в то время, когда она приходила сюда с Наташей и Марией посмотреть новые платья и выбрать к зиме тёплую шапочку – такую, чтобы не «кусалась». Бывала она здесь и с Сергеем: с трогательной заботой помогала ему выбрать галстук и советовалась насчёт курточки для Саши. Всё это казалось теперь таким далёким, словно было всего лишь сном.       Андрей положил на прилавок напечатанный на машинке документ с большой синей печатью, удостоверявший право перечисленных в нём граждан получать продукты в бывшем универмаге, но Арина Владимировна только махнула рукой и окликнула своего помощника, молоденького младшего лейтенанта Васильева, чтобы тот занялся «бюрократией». Сама она взяла только заполненный бланк, где были отмечены заказанные продукты, и ушла в кладовую. Через минуту вернулась с небольшим свёртком, перевязанным бечёвкой. Под перекрестьем был белый бумажный прямоугольник с неровно выведенной надписью: «Птичье молоко».       – Для невесты героя! – улыбнулась Арина Владимировна, кладя свёрток на прилавок перед Клэр.       – Спасибо, – смущённо улыбнулась та. «Птичьего молока» не было в списке, но она знала, что Сергей попросил привезти его из Москвы вместе с обычными продуктами. Она не думала, правда, что и в самом деле привезут.       Крупа, белый и чёрный хлеб, свежее масло, мука, сахар и соль. Припять по-прежнему снабжали всем необходимым напрямую из столицы, хотя теперь в этом нуждались лишь те, кто остался в городе после общей эвакуации. Раз в день они приходили в один из бывших магазинов, к которому были прикреплены, и забирали свой заказ. Продукты подвозили на телегах от станции «Янов» и распределяли между «Колоском» и сменившими профиль книжным и универмагом.       – Груши прислали жёлтые вместо зелёных, – вздохнула Арина Владимировна. – Сколько ни говори, всё равно напутают! Возьмёте эти?       – Конечно, – мягко улыбнулась Клэр. Ей нравилась эта женщина с добрыми глазами, да и сейчас было не так уж важно, что зелёные груши нравятся ей больше жёлтых.       – А скоро ли у вас свадьба? – как-то совсем по-матерински спросила вдруг Арина Владимировна, бережно раскладывая на прилавке свёртки и сверяясь со списком.       – Двадцать шестого, – тихо ответила Клэр. Ни для кого это уже не было секретом, а она всё равно очень смущалась, когда кто-то спрашивал об этом её. – Если Серёже не станет... хуже.       Запнувшись на этом последнем слове, она почти незаметно царапнула левую руку. У неё всё никак не получалось отучиться от этого: причинять себе физическую боль, когда внутри всё рвалось от горя и страха. Прошло уже три недели, а она всё равно очень боялась за своего Серёжу. Просыпалась по ночам и долго-долго слушала, как он дышит.       – Всё будет хорошо, – уверенно проговорила Арина Владимировна и, чуть наклонившись вперёд, осторожно коснулась её руки. – Он обязательно поправится!       – Да... спасибо, – всё так же тихо ответила Клэр и нерешительно улыбнулась. Она всё ещё чувствовала себя очень неловко, когда говорила по-русски, потому что у неё по-прежнему был сильный акцент – хотя ещё ни разу не случалось такого, чтобы из-за этого над ней кто-то посмеялся.       Арина Владимировна дала им новые бланки для заказа и, строго следя за тем, как младший лейтенант Васильев укладывает продукты, сказала, что послезавтра обязательно привезут кофе и чай, а ещё какао, которое так любила маленькая Саша. Андрей подал Клэр сумку с хлебом и «Птичьим молоком», а сам взял другую, с крупой и остальными продуктами. Ещё раз поблагодарив Арину Владимировну, они попрощались до завтра и пошли к печально-серым дверям.       В Припяти почти всё теперь было серым.       – Доброе утро, Сергей Гордеевич!       Клэр рассеянно выглянула из-за плеча Андрея, стараясь при этом не проглядеть верхнюю ступеньку на крыльце универмага. Тёмные вьющиеся волосы, внимательные голубые глаза. Она знала, что это инженер четвёртого энергоблока Сергей Антонов: он не покинул город, как и другие работники станции, а жена и дочь приехали к нему как раз перед самой эвакуацией и тоже остались. Ирина работала раньше в парикмахерской в «старом» КБО: Клэр видела её, когда заходила подстричься в начале апреля. Дочку звали Лена: темноволосая и голубоглазая, как и отец, она стояла рядом и держалась его руку. Кажется, она уже была в пятом классе.       – Как смена прошла?       Андрей старался говорить очень спокойно, но Клэр хорошо его знала и потому улавливала едва слышную дрожь в его голосе. Ему тоже многое пришлось пережить за эти несколько недель: ведь Сергей был его самым близким другом уже целых шестнадцать лет, а в ту страшную ночь на двадцать шестое апреля могли бы погибнуть они оба, и он тогда уже не смог бы увидеть свою жену и маленького сына.       А ещё было другое. То, что пришло и осталось. То, из-за чего золотая от солнца, полная жизни Припять стала серой и пустой. То, чего никто не мог объяснить.       – Под утро увезли «пустого».       Сергей даже не пытался делать вид, что он спокоен – не после той истории с диверсантами, пытавшимися то ли спасти, то ли погубить станцию. Не после столкновения с тем, что окружало их теперь. Можно было притворяться, что всё хорошо, всё нормально, но каждый знал, что это не так. В этом городе больше не было ничего нормального.       Лена поёжилась и крепче стиснула руку отца, прижалась доверчиво к его боку. Клэр ободряюще улыбнулась девочке, но у той так и не получилось улыбнуться в ответ – только чуть дрогнули уголки губ, а в глазах всё так же плескалась тревога.       Андрей спросил, знает ли Сергей, кто был на этот раз. Он не знал: того просто увезли, ничего не сказали. Неловкое молчание повисло в прохладном утреннем воздухе на несколько мгновений, а потом они попрощались. Сергей и его дочь вошли в магазин. Андрей и Клэр спустились с крыльца.       Сквозь трещины в ступенях пробивалась чёрная полынь.

***

      – Слово офицера даю, что никому не скажу, если ты откусишь!       Клэр смущённо рассмеялась, поудобнее перехватив сумку. Она и правда засмотрелась на круглый, чуть подрумянившийся бок белого батона, источавшего такой аромат, что ужасно хотелось попробовать хотя бы кусочек.       – Нет... так нельзя!       – «Невесте героя» – можно!       – Да ну тебя! – Клэр шутливо пихнула Андрея плечом. – К тому же мне тогда придётся съесть его целиком, чтобы не оставлять вещественных доказательств.       – Я готов тебе помочь, – очень серьёзно сообщил Андрей.       Они оба засмеялись, и на мгновение Клэр показалось, что на улице стало теплее. Это, конечно, было не так: ведь солнце не появлялось из-за облаков уже две недели. Последний раз его видели первого мая, накануне эвакуации. Видели, как оно опустилось за горизонт, а наутро город стал совсем серым. Казалось, вместе с уехавшими людьми из него вытекла вся кровь, вся жизнь, и осталось только полумёртвое тело с пустыми стеклянными глазами.       Клэр помнила Припять совсем другой: зелёной от молодой листвы, белой от снега и яблоневого цвета, красной и золотой в лучах заходящего солнца. Теперь всё было только серым, потому что цветы завяли, и поблёкла листва. Она осторожно обходила рвавшийся на волю сквозь бетонную и асфальтовую броню чернобыльник и рассеянно слушала сухой дробью сыпавшийся из репродуктора механический голос.       Они дошли только до «Прометея» – решили немного прогуляться, – а Клэр уже чувствовала, как усталость снова начинает давить на плечи. Она очень быстро и очень сильно уставала в последнее время, и все говорили ей, что в этом нет ничего плохого, и она не должна чувствовать себя виноватой только оттого, что тяжело сейчас всем. Она спросила Андрея, можно ли ненадолго остановиться и посидеть на лавочке в сквере, и тот сказал, что, конечно, можно.       Всего через минуту к ним, правда, быстрым шагом подошёл один из патрульных: примерно их возраста, в форме старшего лейтенанта. Отдал честь, спросил, может ли им чем-то помочь. Андрей сказал, что они просто хотят немного отдохнуть, и тогда патрульный попросил их назваться. Клэр хотела было подняться, но стоявший рядом Андрей мягко придержал её за плечо.       – Капитан Соколов, КГБ СССР.       Лейтенант снова порывисто отдал честь, едва взглянув на разворот удостоверения. Клэр опустила голову, украдкой прикусив губу, чтобы не улыбнуться. За целый год она уже привыкла находиться среди офицеров КГБ, и ей порой казалось забавным то, как реагировали другие на встречу с ними. Сергей часто досадовал на это и, если речь не шла о его служебном долге, вообще обычно очень уклончиво отвечал на вопросы о том, где он учился и кем работает теперь. Иногда отговаривался в шутку Сельскохозяйственной академией и тем, что он, мол, агроном – «как дедушка».       – А ваша спутница? Она гражданская?       Лейтенанту явно хотелось одновременно исполнить свой долг и ретироваться подальше от офицера КГБ – тем более одного из тех, кто участвовал в предотвращении диверсии. Это ведь ужасно неловко – приставать с такими вопросами к одному из героев. Увы, спрашивать всё-таки приходилось: находиться в Припяти без особого разрешения теперь было нельзя.       – Клэр – невеста майора Костенко, – всё так же спокойно сообщил Андрей. Потом снова мягко коснулся её плеча. – Клэр, покажи, пожалуйста, документы.       Она неохотно расстегнула куртку, чувствуя, как холодок тут же скользнул за воротник кофты. Почему-то именно сейчас ей стало неприятно от того, что разговор снова зашёл о этом: что она невеста, что скоро будет свадьба. Словно кто-то совсем чужой вмешивался в то, что было очень-очень личным. Она, правда, так ничего и не сказала и только вздохнула украдкой, видя, как неловко при этом несчастному лейтенанту.       – Пожалуйста, передайте товарищу майору пожелания скорейшего выздоровления!       – Спасибо, – машинально ответила Клэр, пряча документы обратно во внутренний карман куртки. Она ещё на днях шутила, что пора уже вносить в список всех тех, кто просил передать такие пожелания Сергею, и зачитывать ему по вечерам.       – А вы... вы через центр собираетесь пройти? – нерешительно спросил лейтенант. Переступил с ноги на ногу и посмотрел на них так, словно забыл вдруг, как нужно вести себя «по инструкции».       – Да. А что? – устало вздохнул Андрей. Припять строилась у него на глазах, и ему было тяжело привыкнуть к таким вот «что», мешавшим ходить по совсем уже родному городу.       – На площади «туман».       – Давно?       – Только появился, пять минут назад сообщили по радиосвязи. Там уже всё перекрыто.       – Ясно... спасибо, – кивнул Андрей и подал Клэр руку. – Значит, пойдём в обход.       В эти дни ей всё чаще казалось, что она снова вернулась в то время, когда припятские улицы, до боли знакомые теперь, были для неё лабиринтом.       – Здорово, молодёжь!       Зычный голос полковника Гулбича перекрыл скрип повозки и цоканье копыт по растрескавшемуся асфальту улицы Набережной. Он проехал ещё немного вперёд, догнав Андрея и Клэр возле общежития, которое местные называли «Факел». Серая лошадка приветственно фыркнула и, едва остановившись, заинтересованно потянулась к сумке, из которой выглядывал румяный хлеб.       Это было теперь совсем обычным делом – видеть на припятских улицах запряжённые лошадьми повозки и даже телеги. Двигатели внутреннего сгорания, как сказал тогда полковник, «приказали долго жить» ещё третьего мая, и хотя три энергоблока Чернобыльской АЭС по-прежнему исправно снабжали город электричеством, во всём, что касалось транспорта, Припять будто бы вернулась в то время, когда её и самой-то ещё не существовало. Привыкли, правда, быстро, потому что в сравнении со многим другим это не казалось таким уж странным. Просто все, включая пожарных, милицию, офицеров КГБ и прибывавшие из Москвы делегации, ездили в повозках или верхом. Гаражи переоборудовали под конюшни, а по автобусным маршрутам курсировали привезённые из окрестных деревень телеги.       – Домой? Подвезти?       Ещё в марте полковника Гулбича назначили начальником пожарной охраны ЧАЭС: его бригада и тушила пожар в четвёртом энергоблоке, начавшийся после выстрела по трубе. Это было в ту страшную ночь на двадцать шестое апреля, когда Клэр едва не потеряла своего Серёжу. Она не хотела об этом вспоминать. Лучше вспомнить о том, как полковник носил ей бережно завёрнутых в кулёчек «Коровок» и угощал их с Сергеем ароматным липовым чаем, когда они заходили его навестить.       Андрей помог ей забраться в повозку. Пристроил сумки с продуктами в уголке. Цоканье копыт рассыпалось гулким перестуком по безлюдной улице, отскакивая от стен опустевших домов. Общежития словно наблюдали за ними потухшими глазами – хмуро, осуждающе. Поёжившись, Клэр отвернулась, взглянула в другую сторону, где за боязливо припавшим к земле кафе «Олимпия» начинался парк, а в нём, недвижимое, стояло колесо обозрения, от одной мысли о котором по телу пробегала дрожь. Не только у неё, а у каждого, кто знал о том, что случилось в первый день мая.       – Как там наш герой?       Бодрый и вместе с тем удивительно умиротворяющий голос полковника отвлёк Клэр от тягостных мыслей. И судя по тому, как встрепенулся нахмурившийся было Андрей, не её одну.       – Ничего... получше. – Клэр слабо улыбнулась, хотя внутри всё ныло от боли. Она, наверное, только тогда сможет говорить об этом спокойно, когда её Серёжа поправится совсем, и ей не нужно будет прислушиваться к ударам его сердца, забывая о своём. – Валерий Степанович говорит, что через пару недель он уже и на службу сможет вернуться.       – Только сначала – свадьба!       Обернувшись через плечо, Анатолий весело ей подмигнул. Клэр улыбнулась смущённо, опустила глаза, придержала сумки, когда возле «Юбилейного» они свернули на улицу Лазарева. Молчание опустевшего города, обрывки сыпавшихся из репродуктора слов, цоканье копыт, скрип и мерное покачивание повозки – всё так причудливо мешалось у неё внутри и разливалось в груди странным горько-сладким теплом.       Сразу захотелось к Серёже.       – А что сегодня ночью на станции было? – помолчав немного, нерешительно спросила Клэр.       – Да, мы Антонова встретили, – подал голос Андрей, – и он сказал, что под утро забрали «пустого».       – А... так это я его и нашёл. – Полковник легонько тряхнул вожжами, и лошадка ускорила шаг. – Он из этих, из «московских» был, что приехали на прошлой неделе. Тихонький такой. В коридоре в углу стоял. Я его за руку взял да и отвёл к дежурным. Ну, а они его забрали и в медсанчасть увезли.       – А на площади сейчас «туман». – Клэр рассеянно сдвинула ногой лежавшую на дне повозки соломинку. Помолчала ещё немного и прибавила: – Как думаете, найдутся те, кто тогда возле колеса…       Она не договорила; словно отозвавшись на её слова, оно, то самое колесо с жёлтыми кабинками-солнышками, выросло позади пригорюнившихся корпусов опустевшего училища. Застывшее, мёртвое, словно прикреплённое невидимыми булавками к свинцово-серому небу.       – Бог весть, – задумчиво проронил полковник, взглянув наверх, где больше не было ничего, кроме тяжёлых хмурых облаков.       Они не знали. Никто не знал. Чёрная полынь обступала дорогу и пробивалась сквозь трещины в асфальте: её косили каждый день, но за ночь она вырастала снова и становилась только выше. Словно всё уже было решено, и скоро Припять должна была исчезнуть, без следа растворившись в горьком запахе дикой травы.

***

      – Я тут... отъела немного. – Клэр с таким смущением смотрела на торчавший из сумки надкусанный хлеб, словно призналась только что в каком-то страшном преступлении.       – Ну и слава богу, а то ты ешь не то что как птичка, а как птенец! – Ольга Николаевна взяла у неё продукты и ласково, совсем по-матерински пригладила её чуть растрепавшиеся волосы. Она и правда относилась к Клэр как к своей дочери с того самого дня, как их познакомил Сергей.       – Ой, мама, мама! – Сашенька радостно выбежала в коридор и бросилась обнимать Клэр. Та присела, обняла её в ответ, прижала к груди, чувствуя ставшее уже совсем родным тепло. Она всё никак не могла по-настоящему привыкнуть к этому «мама». Не могла осознать, что скоро они с Сергеем правда поженятся и смогут стать законными родителями для Саши.       На мгновение в квартире воцарилась тишина, а потом по комнатам пронёсся громкий плач. Наташа тоже вышла в прихожую, укачивая сына.       – Дмитрий Андреевич сегодня не в духе, – с усталой и тёплой улыбкой сообщила она.       – Давай я покачаю!       Отдав Ольге Николаевне сумку, Андрей взял на руки малыша, а Наташа ласково прижалась к его плечу.       В находившуюся на последнем, шестнадцатом, этаже «гербовой» многоэтажки квартиру они переехали всего десять дней назад, и голова у Клэр до сих пор немного кружилась оттого, что рядом почти всё время было так много людей. Она ведь очень долго жила одна, а потом почти год – вдвоём с Сергеем; теперь у них была всего одна комната, в другой жили его родители и Саша, а в третьей – Андрей и Наташа с сыном. В соседней, однокомнатной, квартире поселился доктор Данилов, а ещё на одной с ними площадке теперь жил Виталий Сорокин.       Клэр понимала, что сейчас, как никогда, им важно держаться вместе, и была рада возможности проводить так много времени с семьёй – потому что они правда были ею, – но всё же скучала по их с Сергеем тихой квартирке на улице Сорока лет Октября. Она ведь думала, что они будут жить там и после свадьбы. Не знала, что случится страшное, и им придётся смириться с тем, что ничего уже не будет как прежде.       – Серёжа про тебя спрашивал, – выглянув из-за плеча Андрея, улыбнулась Наташа.       – Кто с ним сейчас? – стряхнув с себя так часто одолевавшую её теперь тягостную задумчивость, Клэр торопливо сняла куртку.       – Александр Сергеевич. Фотографии старые смотрят.       – А вы там... готовите что-то? Вам помочь?       – Ой, ну что ты, отдохни! – Наташа подошла к Клэр и ласково взяла её за плечи. – Ты иди к Серёже и Сашеньку с собой возьми, а то она всё к папе просится!       – Я его нарисовала! – тут же оживилась Саша и продемонстрировала Клэр рисунок.       На рисунке был составленный из кружочка и овала человечек с ручками-палочками и жёлто-оранжевыми волосами, одетый во что-то зелёное.       – А почему волосы двух цветов?       – А потому что они иногда светлые, а иногда – как у белочки!       Клэр засмеялась и взяла Сашу за руку. После больницы Сергея поселили в дальней комнате, чтобы поменьше тревожить. Дверь, правда, всегда была открыта, если только он не спал: это чтобы он не чувствовал себя одиноким. С ним почти всё время кто-то сидел, разговаривал или просто был рядом. Чаще всего, конечно, Клэр. Она ведь только этого и хотела теперь – быть там, где он.       – А уж сколько раз ты с деревьев падал, когда котят во дворе спасал! – Александр Сергеевич засмеялся, перелистывая страницы в альбоме.       Клэр знала, что там было несколько фотографий с маленьким Серёжей, у которого были в гипсе сразу обе руки.       – А я тоже, я тоже буду котиков спасать! – Саша радостно кинулась к кровати Сергея, размахивая рисунком над головой. Чуточку неуклюже забралась на краешек и примостилась, точно птичка.       – Это кто?       – Ты!       – Неужели я такой красавец?       – Да нет... ещё красивее! Самый-самый!       Сергей рассмеялся и ласково взъерошил ей волосы. Взглянул на Клэр и улыбнулся: она знала, что именно ей.       – Так, стрекоза, попрыгала – и хватит! – Александр Сергеевич снял очки и захлопнул альбом. – Пусть мама с папой отдохнут, а мы пока поможем готовить обед.       – Готовить, готовить! – Саша воодушевлённо захлопала в ладоши и, быстро поцеловав Сергея в щёку, спрыгнула с кровати и схватила за руку Александра Сергеевича.       Он улыбнулся Клэр, когда проходил мимо, и ласково коснулся её плеча. Осторожно прикрыл за собой дверь, отсекая весёлый гомон и плач недовольного чем-то Дмитрия Андреевича.       Сразу стало так тихо. Только часы с ходиками тикали на стене – те самые, с кукушкой, из деревенского дома бабушки Сергея. Теперь они висели над его кроватью, стоявшей вдоль стены, изголовьем к окну, чтобы свет не бил ему в глаза – он часто спал днём с тех пор, как его привезли из больницы. Кровать Клэр была у противоположной стены: их сдвигали на ночь, чтобы она могла быть рядом и держать его руку. В углу у окна стоял небольшой стол, а над ним висели заполненные книгами полки: чтение оставалось одной из немногих прошлых радостей, которые были теперь доступны Сергею. Ещё на полке стояла фарфоровая собачка, которую подарила ему когда-то Клэр, а на столе – оставшаяся ей от мамы музыкальная шкатулка. В потайном ящичке по-прежнему лежало письмо, которое та написала дочери в последнюю свою ночь.       Клэр – это «свет».       Она опустилась на край постели и осторожно взяла его руку. Она уже привыкла всё делать осторожно, потому что достаточно было одного неловкого движения, одной болезненной тени в глазах Сергея, как на неё снова наваливался тот невыносимый, удушающий ужас, который она испытала, пережила – она и теперь не понимала как, – в ту страшную апрельскую ночь.       Ей всё ещё снились сны, в которых на её белом платье было так много его красной крови. А ещё ей казалось иногда, что на самом деле то, что она зовёт «жизнью», и есть сон, и её Серёжа умер, а ей так страшно, так невозможно это признать, что она придумала себе, будто он жив: смотрит на неё с улыбкой в глазах, и руки у него тёплые, совсем как раньше.       – Я правда живой, Клэр.       Она взглянула на него, не спрашивая ни о чём и ничему не удивляясь. Ей раньше казалось невозможным, чтобы они могли стали ещё ближе, а теперь им будто бы и вовсе можно было молчать, просто держа друг друга в своих руках, и не нужно было никаких слов, чтобы до последней капли понять и принять друг друга.       – Ты такой бледный... – Клэр коснулась кончиками пальцев его лица. Нет, теперь только бледный, не белый, будто из снега, как когда из него вытекло так много красной крови.       – Так хочется погулять, – печально вздохнул Сергей. – Если бы можно было... как раньше.       Он часто мучился от болей и почти не вставал, чтобы не разошлись швы. Десять дней назад его привезли домой из больницы, оставили под присмотром Валерия Степановича, и с тех пор у него всего один раз открывалось внутреннее кровотечение. Доктор так и говорил: «всего». Клэр знала, что это для того, чтобы она не мучилась сама так сильно, переживая за Сергея. Доктор думал, что ей станет легче, если она будет знать, что всё могло быть гораздо хуже, но не понимал, какое «хуже» могла представить она сама. Она ведь думала об этом «хуже» всякий раз, когда помогала промывать швы и накладывать чистые повязки на раны Сергея.       Валерий Степанович давал ему лекарства – и Сергей держался, хотя все и видели, как он мучился. Оттого, что хотел быть с другими. Хотел исполнять свой долг. И ещё так страшно винил себя за то, что тогда его не исполнил – не так, как был должен. Не так, как хотел.       – Там теперь всё... по-другому, да? Знаю, ты рассказывала, просто... Так трудно в это поверить.       Припять родилась у него на глазах – и тем страшнее ему было видеть её последние дни. Она ведь была ещё такой юной.       Клэр вздохнула и взглянула в окно. Холодный серый город равнодушно смотрел на неё с той стороны. Отсюда было не видно, но она знала, что на детской площадке во дворе никого нет – просто потому, что в городе почти не осталось детей. Они с Андреем изредка выходили погулять с Сашей, но та всегда почти сразу просилась домой.       Раньше у них жил возле окна маленький жёлтый кенар, похожий на весеннее солнышко: это был подарок, Клэр звала его Серёжей, и он так дивно пел, едва завидев первые лучи рассвета. Серёжу увезли в Москву вместе с выросшими из зёрнышек апельсиновыми деревцами, умной овчаркой Ладой и рыжей кошкой Василисой, которые жили раньше с родителями Сергея. Клэр понимала, что там им будет лучше, но всё равно очень скучала, глядя на казавшееся таким пустым окно.       Здесь, где всё было отравлено чёрной полынной горечью, оставалась только тишина, растекавшаяся по опустевшим улицам вместе с ароматом дикой травы.       – Ты ведь не ходишь там одна?       В глазах Сергея заплескалась тревога, и он произнёс это «там» так, словно это были не родные припятские улицы, а страшная лесная чаща, полная диких зверей. Он очень переживал из-за того, что не мог ходить с ней, и оттого, что так мало видел сам, воображал себе опасности куда более страшные, чем те были на самом деле.       – Нет, конечно, – успокоила его Клэр. – Ты ведь и сам знаешь, что гражданским нельзя выходить без сопровождения, – скучным официальным тоном прибавила она.       – Там... было сегодня что-нибудь?       Клэр вздохнула, видя мучительную тревогу в родных глазах.       – «Туман» на площади. И ещё полковник одного «пустого» в ночную смену нашёл.       Сергей кивнул, полулёжа на поднятых подушках, и отвернулся к стене. Клэр видела, как потяжелел его взгляд.       – Серёжа, ты не...       – Ты знаешь, что виноват.       Он произнёс это чуть резче, чем хотел, и почувствовал вину и за это тоже. У него теперь было очень много времени, чтобы думать о своей вине и о том, что он должен был сделать, чтобы ничего не случилось. Его старались от этого отвлекать, но получалось плохо. Он ведь всё время думал, думал, думал. Часто просыпался по ночам – и тогда тоже думал, глядя, как ползут по потолку тени, и слушая тихое дыхание Клэр.       – Там... мама опять принесла. – Он кивнул на стол. – Убери это, пожалуйста, куда-нибудь.       Клэр приподнялась с кровати, потянулась и взяла маленькую коробочку. Она знала, что там, внутри, но всё равно открыла её. Золотая звезда блеснула в бледном свете майского дня.       Первого мая Сергею присвоили звание майора и Героя Советского Союза. А несколькими часами раньше, ещё перед рассветом, взявшийся из ниоткуда туман окутал колесо обозрения, и в нём бесследно исчезли пять человек.       – Нет, – твёрдо проговорила Клэр. – Ты можешь не считать себя героем, но это, – она упрямо показала ему звезду, – значит, что тебя, что нас никто больше не тронет. Если ты забыл, я могу твою маму попросить ещё раз рассказать, как я с ума сходила и на стены кидалась в тот день, когда тебя взяли под арест.       Она тогда правда... кидалась. Сломала себе ногти, разбила лицо и ещё вырвала клок волос. Она помнила, как на неё тогда все смотрели. Они ведь правда думали, что она сошла с ума.       – Прости... – Сергей мягко сжал её пальцы. – Я не... мне просто очень тяжело об этом думать.       – Я знаю. И ты ведь понимаешь, что мне тоже жаль твоих друзей.       Они всегда были так добры к ней. Никому, никогда не говорили ни слова о том, что было между ней и Сергеем, хотя всё видели и понимали. Они бы ни за что не предали его, потому что знали, что он без раздумий закрыл бы каждого из них собой, если бы это было нужно. А вышло так, что они лежали в холодной земле, а он – в тёплой постели. Пусть даже он был ещё очень слаб и так мучился – Клэр понимала, что и это не могло унять его душевной боли.       Она хорошо знала, что такое вина.       – Очень болит сегодня?       Клэр осторожно положила руку ему на грудь: там, под тонкой тканью пижамы и чистой белой повязкой, было то место, где в её Серёжу вгрызлась пуля – прямо под сердцем. Она бы не решилась дотронуться, зная, что может нечаянно причинить ему боль, но он сам сказал ей, что ему нравится, что ему даже чуточку легче, потому что так он чувствует её тепло.       – Ничего... терпимо.       Сергей улыбнулся одними уголками губ. Клэр знала, что такое это «терпимо». «Терпимо» – это когда из последних сил, считая минуты до того, как можно будет принять лекарство. Доктор давал ему сильное обезболивающее, но этого часто – вот как теперь – было мало. Больше было нельзя, появится привыкание, поэтому нужно терпеть.       Клэр знала, почему он так терпит и так редко о чём-нибудь просит. Она хорошо помнила, что это такое – наказывать себя.       – Хочешь попить?       Лучше не дожидаться, спросить самой. С ней Сергей, правда, и теперь был более открытым, потому что она слишком хорошо его знала. Слишком хорошо чувствовала. Всё замечала. Это она примчалась домой, бросив Андрея возле магазина и не замечая окриков патрульных, потому что ей показалось вдруг, что что-то не так. Тогда оказалось, что все думали, будто Сергей просто спит, а он потерял сознание, потому что у него открылось внутреннее кровотечение.       – Как твоя спина?       Сергей пил воду медленными глотками и смотрел на неё своими виноватыми синими глазами. Они теперь почти всегда были виноватыми – и ещё чуточку посеревшими, будто бы потухшими. Она очень давно не видела, как золотятся в них весёлые искорки: словно тяжёлые печальные облака затянули высокое синее небо, не пропуская солнечных лучей.       – Да так... ничего страшного.       – Ты Валере говорила?       – Да, и... я к его племяннице в больницу ходила.       – И даже ничего мне не сказала?       Клэр неопределённо пожала плечами и опустила глаза. У неё правда в последнее время побаливало внизу спины, но она привыкла не обращать на это внимания. Она ведь всё время думала только о нём.       – Я не хотела тебя тревожить.       Сергей вздохнул. Отдал ей стакан. Он уже пытался объяснить ей, что тревожится за неё не меньше, чем она тревожится за него, но её так трудно было уговорить хоть немного подумать о себе.       – Она тебе какое-то лекарство выписала?       – Просто обезболивающее. Такое... несильное. Она сказала, что это оттого, что раньше у нас была... ну, близость. А потом всё так резко оборвалось, и уже почти месяц ничего не было, и из-за того, что со мной было раньше... В общем, она сказала, что «так бывает». Прости, я знаю, что это ужасно глупо.       – Что?       – Что я так... стесняюсь.       Ей порой становилось так тягостно, так горестно оттого, что она и правда… отвыкла. Отвыкла от того, каким красивым, каким целым становилось под его прикосновениями её изломанное тело. От того жаркого золотого огня, что бежал под её кожей. От той упоительной близости, в которой она забывала себя, в которой становилась собой.       – Я люблю в тебе всё. И то, как ты стесняешься – тоже. – Сергей улыбнулся, погладил её руку. – И ещё я очень хочу тебя обнять.       Она и теперь, год спустя, всё ещё чувствовала себе немного неловко, когда целовала его сама, но даже в этой неловкости было что-то упоительно тёплое, трогательно нежное – от того, наверное, как он держал её в своих руках. Так держат раненую птицу, согревая её своим теплом.       – Я... переоденусь, ладно?       Она не знала, почему так стесняется переодеваться при нём: он ведь видел её и одетой в один только звёздный и солнечный свет. Видел – и всегда говорил, что для него она есть и будет самой прекрасной и единственно желанной. Она верила – не могла не верить. Она знала, что уродливые шрамы никуда не исчезли с её спины и шеи, но это становилось совсем не важно, когда она чувствовала, как он смотрит на неё. Под его взглядом невозможно было не думать о близости, невозможно было не желать её, и Клэр чувствовала, как тёплая волна проходит по всему её телу, и ей так не хватало его прикосновений, она так стыдилась и так этого хотела.       Солнце не выходило из-за облаков уже целых пятнадцать дней, и на улице всё время было прохладно, но в домах снова включили отопление, и поэтому в комнатах всегда было тепло. Клэр надела своё любимое платье с васильками – то самое, которое подарил ей Сергей. Это было в третий её день в Припяти, и тогда она ещё не знала, ещё не умела понять, что любит его, а теперь была его невестой. И женой – тоже. Он так сказал ей в ночь первой их близости, когда пели в роще у реки соловьи.       Она теперь не таясь носила на руке кольцо с росной каплей сапфира среди золотых листочков, потому что до их с Сергеем свадьбы оставалось всего одиннадцать дней. Она почти год шила белое свадебное платье, и теперь оно, уже совсем готовое, висело в шкафу. Ей немного помогала Наташа, которая так хорошо умела шить, но Клэр всё придумала сама, и получилось правда очень красиво. Сергею нравилось, и он так ждал того дня, когда сможет увидеть его на ней. Он обещал, что обязательно успеет ещё немного поправиться за эти дни. Шутил даже, что непременно поедет в загс верхом.       Клэр погладила платье с мечтательной улыбкой на губах: оно было мягким, как птичьи крылья, и белым, как первый снег. Потом вернулась к Сергею, снова села рядом и взяла его руку. На груди у неё лежала синяя птица на тонкой золотой цепочке – его подарок в вечер первой сирени. Он тогда пришёл и сказал, что любит. Всегда будет любить.       В этом году сирень не зацвела, потому что город умер в ночь на двадцать шестое апреля, и они только не сумели сразу это понять. Оставалась одна лишь видимость жизни – словно последний вздох умирающего, затянувшийся на несколько недель.       Только любовь продолжалась – так думала Клэр, тихонько прижимаясь к плечу Сергея и закрывая глаза под его рукой, гладившей её волосы.       Всегда будет.

***

      – Так с орехами или шоколадные?       Клэр встрепенулась, отвернулась от окна, непонимающе взглянув на Наташу. Та сидела напротив неё за кухонным столом и заполняла бланк заказов для завтрашнего похода в бывший универмаг.       – Пряники, Клэр. С орехами или шоколадные? – Наташа улыбнулась. – И про пастилу ты так ничего и не ответила. Малиновую, да?       – Ой, прости... Малиновую. И шоколадные.       Кухня была залита тёплым жёлтым светом, и на плите уютно шуршал закипающий чайник. Ольга Николаевна укачивала притихшего к вечеру Наташиного сына. Клэр тоже очень хотелось подержать его на руках, и Наташа сама ей предлагала, но что-то внутри мешало, будто бы запрещало ей, и она не могла, просто не могла себя переубедить, хотя ей было за это ужасно стыдно. Наташа, правда, совсем не обижалась и говорила, что всё понимает. Она ведь... знала. У Клэр не могло быть детей, а она очень хотела дочку и всегда знала, что Сергей тоже хотел. Они очень любили Сашеньку, и это было совсем не важно, что она из детского дома, что приёмная, но Сергей так мечтал, что у него ещё будет своя дочь, а Клэр не могла сделать им обоим такой подарок.       – И ещё вафли для Серёжи... как те, что в прошлый раз были. Они ему понравились очень.       – Он сам попросил?       Ольга Николаевна остановилась, взглянула с надеждой на Клэр. Маленький Димка недовольно засопел у неё на руках.       – Нет, – почему-то очень виновато покачала та головой. – Но я знаю, что ему хочется.       Она снова взглянула в окно, заглянула в глаза приникшему с той стороны к стеклу майскому вечеру. В густых сине-чёрных сумерках внизу медленно проплыла вереница жёлтых огоньков: это проходил по улице Курчатова военный патруль. С их верхнего, шестнадцатого, этажа было видно возвышавшееся над деревьями колесо обозрения и недреманные красные огни Чернобыльской АЭС.       Клэр помнила, как дрожала земля, когда сражённая вгрызшейся в неё гранатой труба падала, круша бетонные стены. Это было очень страшно, но это было не то же, что выстрел – такой ужасающе близкий, оглушительно громкий. Ей тогда показалось, что она услышала звук, с которым пуля вошла в грудь её Серёжи – слева, прямо под сердцем, – и для неё это был звук, с которым рушится мир.       – Клэр, милая, ты иди к Серёже, – мягко проговорила Ольга Николаевна. – Отдохни хоть немножко. А я принесу вам чай, как закипит.       Она уже хотела было возразить, сказать, что «она сама», потому что ей так тяжело было даже подумать, что она может быть кому-то в тягость, но на плечи ей вдруг навалилась такая свинцовая усталость, что сил хватило только на то, чтобы кивнуть и сказать «спасибо».       Ей часто бывало больно и страшно: иногда это чувство приходило внезапно, когда кто-то говорил про «пустых» или «туман», или когда она просто шла поздно вечером по тёмному коридору, слыша тёплые голоса родных людей. Они правда были родными, и поэтому даже теперь она всё-таки чувствовала себя счастливой. Иногда ей приходилось напоминать себе об этом, повторять, что то страшное «хуже» обошло её стороной, и у её Серёжи по-прежнему такие тёплые руки. Ей приснилось однажды, как он лежит в гробу, и солнечный зайчик ласково касается его лица, но он не открывает глаза, и поэтому его накрывают крышкой и закапывают в холодную чёрную землю. Она тогда проснулась, задыхаясь, и почти весь день молчала, не в силах найти в человеческом языке такие слова, которые могли бы рассказать о её страшном горе. Только держала его руку и не отводила от него больных глаз.       – Ты точно не хочешь уехать в Москву после свадьбы?       Клэр взглянула на Сергея, увидела в его глазах немую мольбу. Она знала, что в мольбе этой одинаково много желания, чтобы она была в безопасности – и чтобы осталась с ним.       – Нет. – Она откусила кусочек «Птичьего молока». Рассеянно взглянула в тёмное окно, а потом на Сергея. – Я всегда буду рядом.       Внутри было очень тепло от горячего чая с малиной. Стало ещё теплее, когда он ласково коснулся её щеки.

***

      Бледный свет фонарей, стоявших вдоль дороги, едва-едва мог разогнать чернильно-чёрную темноту, но Клэр знала, что там, на улице, никого нет. Она сидела на широком подоконнике и смотрела вдаль, туда, где клубился над лесом густой туман, где царапала когтями-трубами ночное небо усыпанная огнями станция. Смотрела вниз, туда, где виднелись в кружочках света тёмные, почти чёрные стебли.       – Смотришь, как полынь растёт?       Клэр медленно выдохнула, ещё ближе приникая к холодному оконному стеклу.       – Это иногда так... страшно, – тихонько проронила она. – Кажется, будто она и правда на глазах растёт. И отвернуться хочется, и глаз не оторвать.       – Раньше тебе нравилось смотреть на меня.       Клэр обернулась, едва услышав, ощутив в родном голосе надтреснутую полынную горечь. Слезла с подоконника и забралась с ногами на свою кровать. Их уже сдвинули на ночь, и теперь они могли быть рядом, совсем как раньше, когда спали в одной постели.       – Мне и сейчас нравится. Почему ты так говоришь? – Она видела, чувствовала боль в его глазах даже в ночной темноте. Она протянула руку и ласково коснулась его лица. – Неужели из-за шрама?       Сергей опустил глаза и чуть отвернулся, но она всё равно заметила, как он вздохнул украдкой. Тот порез на правой щеке не успели вовремя обработать, и теперь у него правда был шрам, но Клэр не понимала, как от этого он мог стать для неё не таким красивым, как прежде. У неё ведь было очень много шрамов – их просто не было видно под ночной рубашкой с воротником, – а Сергей всё равно говорил, что для него она самая красивая на свете.       – Прости... знаю, что глупо. И это... не только из-за него.       Ещё из-за того, что он так страшно всех подвёл, и его друзья погибли, и город, который он клялся защищать, теперь медленно умирал, задыхаясь от этой полынной горечи и невесенней весны.       – Я очень тебя люблю, Серёжа, – тихо-тихо прошептала Клэр. Она осторожно легла рядом, улыбнулась ему сквозь темноту, зная, что он увидит. В темноте она не так смущалась самой себя, и она целовала его, гладила его лицо, касалась губами его шеи.       – Не надо, Клэр.       Его голос был тихим и ласковым, но она слышала в нём горечь от этой невозможной близости, которая так мучила их обоих. Было бы легче, если бы только тела истосковались по прикосновениям, но этого ведь просило всё их существо. Эту близость жестоко оборвали в ту страшную ночь на двадцать шестое апреля, и, если бы они смогли наконец её вернуть, то хоть что-то, наверное, стало бы так, как прежде.       – Спасибо тебе... за всё.       Он смотрел на неё сквозь вечность, бесконечность, сквозь ночную темноту, полную шелеста горькой травы. Она точно так же шелестела в ту ночь, когда он падал в неё, словно в бездонную реку, в опрокинутую чёрную бездну, и оттого ему казалось порой, когда он просыпался по ночам, что это ещё не закончилось, и он всё падает, падает, падает. Его Клэр тогда пришла, обхватила его своими руками-крыльями, удержала на краю страшной пропасти. Он помнил, какими тёплыми были её руки, когда она зажимала рану у него под сердцем. Помнил свою тёмную, почти чёрную кровь на её белом платье и её горячие, горькие слёзы на своём лице.       – Я так люблю тебя...       Она улыбалась, гладя его лицо, касаясь кончиками пальцев шрама, глядя в его глаза, в их опрокинутое синее небо. Она поправила его подушку, поправила одеяло – и тихонько свернулась под одеялом сама, доверчиво прижавшись к его плечу, держа его руку.       Она часто просыпалась и слушала, как он дышит, а припавшая к окну ночь полнилась шелестом.       Росла чёрная полынь.