Безмолвие

Всё начинается с любви. И всё кончается любовью. Ты повторишь слова свои, Прильнув к немому изголовью.

Андрей Дементьева

      Утро двадцать пятого апреля было совсем обычным пятничным утром, и странную тревогу, от которой болезненно сжималось её сердце, Клэр приняла за грусть. Для грусти, по крайней мере, была причина: ведь они с Сергеем хотели, чтобы их свадьба была двадцать шестого, да не вышло. Программа подготовки диверсантов заканчивалась только в середине мая, и генерал-майор Соколовский, их московский куратор и верный защитник, сказал, что придётся ещё подождать. По его словам, всё складывалось хорошо: на протяжении долгих десяти месяцев он медленно, но верно и в высшей степени осторожно решал вопрос с гражданством Клэр и возможностью остаться в Союзе, и всё вот-вот должно было решиться. Сергей сказал, что они тогда могут пожениться тридцатого июня, ровно через год после той ночи, когда она стала его женой, а он – её мужем.       Двадцать шестого они хотели отпраздновать год со дня знакомства: сходить в кафе и покататься на белом речном кораблике. Просто погулять по городу, ставшему совсем родным. Насладиться солнцем и ранней весной, что замела тёплым бело-розовым снегом яблони и вишни. Клэр знала, что Сергей последние три дня разыскивал по всей Припяти сирень, надеясь, что каким-то чудом в конце апреля зацвёл хотя бы один куст. Он, правда, ничего об этом говорил, только загадочно улыбался, но Клэр всё поняла, увидев, как он потихоньку зашивает надорванный рукав куртки.       Ехать в отделение ей в тот день было не нужно, и она никак не могла отпустить Сергея, смена которого начиналась после обеда. Всё расспрашивала его, чем он будет сегодня заниматься – как будто бы он мог сказать наверняка. Он улыбался, мягко пожимал её руки, говорил, что сначала выпьет квасу – день обещал быть по-летнему жарким, – а уже потом поедет в отделение. Клэр видела тревогу в его глазах, но решила, что он просто принял так близко к сердцу её собственную, которой она не могла понять.       Он помахал ей рукой, когда вышел во двор, и она ещё долго стояла на балконе и смотрела ему вслед. Тяжело вздохнув, вернулась в комнату. За этот год она так привыкла почти всё время быть вместе с Сергеем, что, оставаясь одна, терялась и не могла ничем себя занять. Можно было читать, писать, смотреть телевизор, листать газеты, журналы и альбомы с фотографиями, слушать музыку, даже петь и танцевать, а ей ничего не хотелось. Она ругала саму себя за это, но чаще всего просто прибиралась и по-прежнему не очень умело готовила обед или ужин, а потом сидела и ждала возвращения Сергея. Если звонили Мария или Наташа, пила с ними чай или гуляла; приходила к родителям Сергея, если те её приглашали, лишь изредка решаясь зайти сама – слишком стеснялась, даже теперь боялась показаться навязчивой. Жаль, что к Сашеньке ей нельзя было одной.       В клетке у окна спальни заливисто пел Серёжа – жёлтый кенар, похожий на маленькое тёплое солнышко, которого подарил ей Сергей. На подоконнике стояли подросшие за два весенних месяца апельсиновые деревца. Клэр без особой охоты села за швейную машинку – пусть свадьбу пришлось отложить, платье пора было заканчивать, – и поначалу у неё даже что-то получалось, но через каких-нибудь полчаса она обнаружила, что просто сидит, уронив руки на колени, и смотрит в окно.       Ей бы сходить в магазин – Сергей вчера забыл, утром не успел, а смена у него допоздна, – а она весь день так и промаялась, ходя из спальни в гостиную, из гостиной – в кухню, из кухни – в прихожую и снова в спальню, не находя себе места, и ей ужасно хотелось позвонить в отделение, услышать голос Сергея, и в то же время не хотелось его отвлекать и тем более понапрасну тревожить. Она смогла дотерпеть до вечера, убеждая себя, что ей только кажется, будто что-то случилось, что-то происходит, но на закате не выдержала и почти выбежала из дома.       До отделения она добралась пешком: шла быстро, запыхалась, сразу увидела стоявшие во дворе машины и Сергея, разговаривавшего на крыльце с Андреем и Виктором. У всех были такие сосредоточенные, хмурые лица, что Клэр наконец поняла: ей не казалось. А несколько минут спустя, когда заметивший её Сергей отвёл её в сторону и начал рассказывать о диверсии на станции, которую, возможно, готовят сбежавшие из отделения преступники, она почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног.       Это было немыслимо страшно – и просто немыслимо. Отпустить Сергея, чтобы он ехал куда-то, искал этих людей – он показал ей фотографию, у неё так и стояли перед глазами их лица, – отпустить, не зная, что будет, что может случиться – с ним, со всеми, – как такое возможно, почему он ждал, что она сможет это сделать? Закат полыхал заревом взрыва в высоких стеклянных глазах домов, а она в отчаянии сжимала его руку и умоляла не уходить. Она всё понимала про долг, про ответственность и про то, что он должен защитить её и весь город, но не могла от него оторваться. Это ведь всё равно что вырвать себе сердце и бросить его в холодную чёрную бездну.       Он сказал, что вернётся к ней. Поцеловал её руку и пошёл к машине. Обернулся и взглянул на неё с улыбкой и чем-то странным в глазах, прежде чем сесть и захлопнуть дверцу. Она вздрогнула, как от удара, когда зарево взрыва полыхнуло в окне. Долго-долго смотрела вслед, чувствуя, как разрастается у неё внутри страшная пустота.       Сергей попросил её зайти к родителям и предупредить их – без подробностей, потому что секретно, да и тревожить их он не хотел. Клэр не знала, как можно предупредить мать, что в этот мирный весенний вечер она может навсегда лишиться единственного ребёнка, но сделала это, как смогла. Выдавила из себя несколько слов и позволила усадить себя за стол и напоить чаем. Ольга Николаевна и Александр Сергеевич не пытались её расспрашивать: понимали, что она сказала всё, что могла, и видели по её лицу, насколько всё серьёзно.       На улице уже стемнело, когда она опомнилась и засобиралась домой. Отец Сергея предложил проводить её, но Клэр поблагодарила его и отказалась: всего-то две улицы, а ей так хотелось добраться поскорее. Последнего она, конечно, не сказала вслух – только поспешно попрощалась с обоими и почти побежала к их с Сергеем дому.       Она сразу почувствовала, что что-то не так – ещё до того, как отперла дверь и вошла в прихожую. Это было вокруг неё, было разлито в воздухе, и она вдыхала эту полную чёрной полынной горечи тревогу.       Везде горел свет, двери были нараспашку, и она от самого порога видела следы погрома в гостиной. На полу валялись обломки журнального столика, журналы, газеты и несколько писем в белых конвертах. Осколки тарелки и бутылки из-под минеральной воды. Кресла сдвинуты. Плед сполз с дивана. И тишина – жуткая, ватная, давящая. Она даже не пыталась позвать Сергея – чувствовала, что никого нет. Вспомнив про Серёжу, метнулась в спальню, к клетке: живой, невредимый, он смотрел на неё испуганно блестящими чёрными глазками. На стуле лежал тёмно-серый свитер, похожий по размеру на вещи Сергея – вот только Клэр не видела его прежде. И трудно было представить, что в этот день у него было время сходить в универмаг.       Заставить себя войти в гостиную стоило Клэр последних сил: увидев на паркете возле окна пятна крови, она опустилась рядом на пол. Случайно схватилась за ещё ощутимо горячую батарею и отдёрнула руку. Заметила висевшие на трубе расстёгнутые наручники и почувствовала, как горло сдавил удушающий страх.       Она подняла лежавшую рядом открытку: новогодняя, со смешными кругленькими птичками – синими, она так долго выбирала её в книжном, подарила Сергею, старательно вывела на обратной стороне «Дорогой Серёжа!» и ещё другие слова, которыми пыталась выразить невыразимое, рассказать о том, как сильно она его любит. Прижав открытку к груди, она сидела в залитой тёплым жёлтым светом комнате, прислушивалась к тиканью часов, отсчитывавших мгновения до чего-то страшного, непоправимого – теперь она чувствовала это очень ясно, – и смотрела перед собой расширившимися от ужаса глазами. И видела почему-то не знакомую до каждого завитка на обоях комнату, а заросшее чёрной полынью поле, над которым склонялась опрокинутая бездна, полная сгоревших, обуглившихся звёзд.       Клэр не помнила, сколько было на часах, когда она вернулась домой, и потому не знала, сколько так просидела – просто в одно мгновение с неё вдруг спало оцепенение, и она поднялась на ноги так резко, что закружилась голова, бросилась к телефону в прихожей и, не выпуская открытку из дрожавших от волнения и страха рук, набрала номер Сергея.       Молчание.       Не ответили ни Андрей, ни Виктор, ни Валерий Степанович, ни даже дежурный, не имевший права без разрешения покидать свой пост. Клэр долго слушала длинные гудки, потом опустила трубку на плечо и попыталась расслышать хоть какие-то звуки жизни, которые могли донестись с улицы в такой час. Она ощущала давившую на неё со всех сторон безмолвную пустоту квартиры и представляла таким же безмолвным и пустым отделение – она видела его таким, когда оставалась с Сергеем в ночную смену, – и ей начинало казаться, что и вся Припять стала такой – мёртвой, пустой, безмолвной.       Сил хватило только на то, чтобы положить трубку, дойти до кровати и упасть ничком поверх покрывала. Рядом стоял второй телефон, но Клэр не знала, кому ещё позвонить – не тревожить же Наташу, которая со дня на день должна была родить? Если Сергей уехал вместе со своими товарищами искать сбежавших диверсантов, кто мог знать, что с ними сталось? И что случилось здесь? Неужели Сергей приходил домой, пока её не было, и на него кто-то напал? Как же она могла уйти? Почему не осталась, не дождалась его?       Клэр застонала, уткнувшись лицом в подушку. Вслепую нащупала выключатель стоявшей рядом на тумбочке лампы и зажгла свет. Подтянула колени к груди, забравшись в тёплый жёлтый круг. Что-то рушилось, непоправимо ломалось совсем рядом с ней, и в этом была её вина, но она не знала, куда ей бежать, что сделать, что отдать, чтобы отыскать своего Серёжу.       Она не заметила, как заснула – если можно было назвать сном это тяжёлое болезненное забытьё. Ей снилась бескрайняя чёрная бездна: она смотрела в неё, и бездна смотрела на неё в ответ. У бездны не было глаз, но Клэр ясно чувствовала, что она правда смотрела. Выжидала, замерев на... пороге? Готовая перебраться через него, хлынуть в мир, поглотить, растворить его в своей непроглядной черноте.       Вздрогнув всем телом, Клэр распахнула глаза. Едва не вскрикнула, увидев на пороге комнаты Сергея: его лицо и почти всё тело было скрыто тенями, но разве могла она его не узнать? На его светлой рубашке были какие-то странные чёрные пятна: Клэр не могла понять, откуда они взялись, но смотреть на них было почему-то очень больно и страшно.       – Серёжа... – едва слышно проронила она. Неловко села, протягивая к нему руки. Что-то было не так, ужасно не так, но она не понимала, не хотела понимать, хотела только прикоснуться к своему Серёже.       Он медленно прошёл сквозь полумрак и опустился на край постели. У него были больные, горькие, тёмные глаза и глубокий кровоточащий порез на правой щеке. Тонкие тёмно-красные струйки стекали за воротник рубашки. Клэр уронила руки. Опустила глаза, чувствуя, как ледяной ужас сжал её сердце, вонзился острыми когтями.       На рубашке было два больших влажных пятна – тёмно-красных, почти чёрных. Одно – на правом боку. Другое – прямо под сердцем.       – Серёжа... – помертвевшим, выцветшим голосом прошептала Клэр, глядя на него. Она не помнила других слов, не помнила себя, не понимала, как это возможно, не видела ничего, кроме него и его невыносимо горьких глаз, и мир кружился, мир рушился, распадался на тысячи острых осколков, и каждый пронзал её насквозь немыслимой болью.       – Нет!       Вздрогнув всем телом, Клэр распахнула глаза, проснулась с криком. В комнате не было никого, кроме неё и испуганно притихшей птички. Она сидела на кровати, смотрела в глаза припавшей к окну темноте и задыхалась, прижимала руку к груди, безотчётно прикасаясь к синей птице на тонкой золотой цепочке. Потом, едва осознавая, что делает, вскочила, бросилась к двери, выбежала на площадку, трясущимися руками закрыла замки, несколько раз едва не сорвавшись со ступеней, сбежала по лестнице вниз и кинулась в прозрачную апрельскую темноту.

***

      Она бежала по тёмным улицам, не разбирая дороги: мимо мелькали жёлтые пятна фонарей, иногда ей казалось, что она видит краем глаза чьи-то фигуры, видит каких-то людей, но всё оставалось далёким, ненастоящим, она слышала только собственное сбившееся дыхание и звук шагов, больше ничего, вокруг неё было застывшее в вечности безмолвие, и она бежала сквозь него, сквозь тьму над бездною, и в этой тьме она видела лишь горькие, больные, потемневшие глаза Сергея, и она бежала, бежала к нему, потому что знала, что нужна ему сейчас, что без неё он умрёт.       Умрёт. Он правда умрёт – она понимала это теперь очень ясно. Это было единственное, что она понимала.       Выбежав из города, Клэр свернула с дороги, бросилась в темноту между деревьями. Она едва могла видеть, куда бежит; несколько раз падала, спотыкаясь о корни, обдирала до крови колени и руки, не издавая ни звука, поднималась и продолжала бежать. Продолжала, хотя у неё не оставалось уже ни дыхания, ни сил. Если бы не смогла – поползла бы, пока не содрала с себя всю кожу. Нет, и тогда не остановилась бы. Это всё ведь было уже совсем не важно, потому что, если с её Серёжей случится страшное, она тоже умрёт. Это была вторая вещь, которую она совершенно точно знала.       Выстрел. Ещё один. Автоматная очередь. Она припала к стволу берёзы, когда где-то совсем рядом оглушительно грохнул взрыв. Впереди полыхнула короткая вспышка – кажется, там как раз заканчивался перелесок, – и Клэр бросилась туда, пытаясь на ходу вдохнуть исцарапанными лёгкими тягучий, вязкий воздух. В правом боку страшно кололо, а в левое колено при каждом шаге словно вбивали железный клин.       Сначала она увидела перевёрнутую, развороченную взрывом машину, над которой поднимались клубы удушливого чёрного дыма, и тело с кровавой раной на груди. Изрешечённая следами от пуль машина Андрея стояла рядом на спущенных, пробитых шинах. Сам Андрей, пригнувшись, перезаряжал автомат. На асфальте лежал, держась за левое плечо, Олег: на рукаве светлого пиджака растекалось красное пятно. Константин стрелял поверх крыши короткими очередями куда-то в сторону стоявшей в поле вышки. Справа от них лежал на спине Виктор. Смотрел невидящими мёртвыми глазами в усыпанное звёздами небо.       – Господи, Клэр! Как ты...       Она, наверное, была похожа на призрак, когда выбежала из леса в своём белом, испачканном кровью платье, с огромными, полными ужаса потемневшими глазами, бледная как смерть. Андрей не договорил, метнулся к ней, схватил за руку и заставил пригнуться, подтащил к укрытию и усадил рядом с собой. Она молча смотрела на него, тяжело, часто, неровно дыша.       – Серёжа решил подобраться ближе. Мы его прикрываем, – ещё сохраняя остатки самообладания, проговорил Андрей. Получалось уже не очень хорошо. От того, как смотрела на него Клэр, становилось страшно. – У них там РПГ. Они по станции хотят стрелять. Понимаешь?       Клэр понимала, но ей было всё равно. Единственная вещь, которая была для неё сейчас по-настоящему важной, заключалась в том, что её Серёжа был там, и его в любое мгновение могли убить. Она рванулась встать; Андрей схватил её за руки и стал что-то говорить, но она не понимала его слов и продолжала вырываться, а потом раздался страшный грохот, земля содрогнулась, и он выпустил её из рук.       Воздух взорвался оглушительным скрежетом. Сражённая выстрелом высокая красно-белая труба падала в клубах пыли, ломая серые бетонные стены. Красные, жёлтые и белые огни станции гасли один за другим, погружая её во мрак. Клэр перебежала через дорогу, бросилась в заросли высокой тёмной травы и уже увидела впереди, чуть в стороне от лестницы, светлую рубашку Сергея, когда раздался выстрел, и слева, под сердцем, на белом растеклось страшное красное пятно.       В тот миг она совершенно ясно услышала звук, с которым пуля вошла в тело её Серёжи, и это был звук, с которым рушится мир.       – Серёжа!       Её пронзительный, полный боли и отчаяния крик упал в короткое мгновение между двумя выстрелами. Что-то сломалось, обрушилось, сдвинулось. Она не почувствовала этого. Сейчас она не чувствовала ничего. Если бы чувствовала, умерла бы прямо здесь, на этом самом месте, когда по рубашке Сергея поплыло второе красное пятно, и он медленно-медленно, как это видится порой в страшном сне, стал падать навзничь в чёрную ночную бездну.       Ничего не видя вокруг себя, она бросилась к нему раненой белой птицей, обхватила дрожащими тонкими руками, повалилась в высокую чёрную траву вместе с ним, удержала на краю страшной бездонной пропасти.       – Серёжа, Серёжа, Серёжа...       Она повторяла его имя, как молитву, целовала его лицо, чувствуя на губах солёный привкус его крови и собственных слёз. У него были горькие, больные, потемневшие глаза, и он смотрел на неё – словно издалека, сквозь вечность, бесконечность и тьму над бездною, – он пытался поднять руку, потому что ему, наверное, очень хотелось обнять её, успокоить, утешить, но у него не получалось, он едва мог вдохнуть горький от запаха полыни воздух, жёгший ему грудь, он только прошептал едва слышно её имя.       – Клэр...       Она услышала. Она всегда знала, что услышит его шёпот даже в грохоте рушащегося мира. Не знала только, что тот рухнет так скоро.       – Серёжа, милый, родной... пожалуйста, не уходи, останься, не бросай...       Его крови было так много: на его рубашке, на её платье, и она отчего-то казалась совсем чёрной – Клэр не знала, оттого ли это, что было темно, или в этом была повинна окружившая их чёрная полынь. Воздух пропитался её горьким ароматом, смешавшимся с запахом пороха, крови и смерти.       Позади неё что-то происходило: слышались громкие голоса, но Клэр не могла понять, что они говорят, хотя все слова были ей знакомы. Она обернулась всего на мгновение, беспомощно пытаясь зажать страшную рану на груди Сергея и одновременно отыскать в этой жуткой темноте Андрея – и вдруг встретилась, нет, натолкнулась, напоролась на взгляд, вонзившийся ей в грудь острым шипом. Она не знала, как это возможно, что, почти не видя лица человека, она видела его тёмные как ночь глаза. Не понимала, отчего они показались ей до боли знакомыми и полными боли.       Потом глаза пропали, растворились в темноте, а Клэр увидела серый силуэт Андрея.       – Андрей! Пожалуйста, сделай что-нибудь! – дрожащим, умоляющим голосом проговорила, почти простонала она.       Он бросился к ним, на ходу снимая пиджак, упал на колени рядом с Сергеем; тот застонал едва слышно, когда Андрей зажал свёрнутым пиджаком рану на его груди.       – Почему столько... крови? – запинаясь от страха, прошептала Клэр.       – Та рана справа... Скорей всего, печень задело. Проклятье... – Сил на то, чтобы держать себя в руках, не оставалось даже у всегда такого спокойного Андрея. Слишком внезапным и страшным было всё то, через что им пришлось пройти в этот солнечный апрельский день.       – Ты будешь жить, – неожиданно спокойно и уверенно проговорила Клэр, взглянув в глаза Сергею, и во взгляде её так ясно читалось то, что им всем уже было известно.       Она отдаст всю кровь и всю душу, чтобы это было так.       – Конечно, будет, – попытался выдавить из себя ободряющую улыбку Андрей. – Одна рация уцелела, Костя уже вызвал «скорую». Больница рядом, они сейчас...       В напряжённой, густой и горькой тишине взвыла сирена, и темнота озарилась синими и красными всполохами. Из-за поворота показалась белая с красным крестом машина.       – Серёжа, ты... ты что... Серёжа!       Сердце Клэр пропустило удар, когда она увидела, что глаза Сергея закрылись, и ей показалось вдруг, что она падает с огромной высоты в чёрную бездну, полную сгоревших опрокинутых звёзд. Она упала в горькую чёрную траву, закрыла его своим изломанным, израненным хрупким телом, обхватила тонкими руками – готовая отдать всю кровь и всю душу, чтобы он только смог ещё увидеть, как встаёт над его любимой Припятью солнце.

***

      Клэр плохо помнила, что происходило между тем, как Сергей потерял сознание, и как он оказался на каталке в больнице. Наверное, она ехала вместе с ним в «скорой», потому что одно она знала точно: ни на мгновение она не отпустила его руку. Кажется, кто-то пытался заставить её это сделать, даже хватал за плечи: обычно её это пугало, а теперь было всё равно, она знала, что у них не получится. Вроде бы Андрей сказал что-то твёрдым голосом, в котором слышалась боль – что-то такое, после чего её оставили в покое.       В коридоре хирургического отделения пахло лекарствами и страхом. У лежавшего без сознания Сергея было такое бледное лицо, словно из него вытекла вся кровь; Клэр смотрела на страшные тёмно-красные, почти чёрные пятна на светлой ткани его рубашки, и думала, что, наверное, так оно и есть.       Ничего. Это ничего. Она не убирала пальцев с его запястья, чувствовала, как бьётся тоненькая венка, и точно знала, что отдаст всю свою кровь, и её Серёжа будет жить.       Кажется, кто-то сказал странное слово «нельзя»: она хорошо его понимала, но не помнила, что оно значит. Потом её снова взяли за плечи – на сей раз Андрей, она сразу узнала его руки. Он тоже повторил это слово.       – Клэр, дальше нельзя.       Она мотнула головой, чуть дёрнула плечами, но не отпустила руку Сергея. Тогда Андрей перехватил её запястье, потянул её назад. Она глухо застонала, пытаясь вырваться.       – Клэр, Серёже срочно нужна операция, понимаешь? – терпеливо проговорил Андрей и снова настойчиво потянул её к себе.       Она понимала, но ей всё равно показалось, что пальцы разжались против её воли. Она прижималась к плечу Андрея и смотрела вслед увозившим Сергея врачам, беспомощно глотала слёзы и всё никак не могла поверить, что это происходит на самом деле.       Всё изменилось в одно мгновение – словно кто-то вдруг включил звук, и на неё со всех сторон обрушились голоса, крики, плач. Она с трудом разбирала отдельные слова и обрывки фраз: «двое раненых, трое убитых», «пожар», «труба», «станция», «четвёртый энергоблок», «звоните родным». Андрей усадил её на откидное кресло, сам опустился перед ней, гладил её трясущиеся плечи и руки и что-то говорил ласково и утешающе. Он отошёл на минутку, чтобы принести ей воды, а она смотрела на свои руки и белое платье, покрытые кровью её Серёжи.       Через несколько минут в коридоре появились родители Сергея: Андрей подошёл к ним вместе с врачом, стал что-то сбивчиво объяснять. Ольга Николаевна упала на руки мужа: не потеряла сознания, просто ноги у неё подломились, отказались её держать. Кажется, они что-то говорили ей, но Клэр не могла этого понять; потом несчастную женщину куда-то увели.       Почти сразу после этого приехал Валерий Степанович: из его сбивчивого рассказа Клэр поняла только то, что, когда Наташе обо всём рассказали, у неё начались роды – на несколько дней раньше срока. Подхватив под локоть побледневшего Андрея, Валерий Степанович увёл его с собой, в родильный дом, находившийся в одном из соседних корпусов, потому что нужно было срочно поговорить с врачом.       Клэр осталась одна. Нет, вокруг было много людей, но она всё равно была одна. Время то ли замедлилось, остановилось, то ли пробегало мимо неё с немыслимой скоростью. Она не знала, сколько его прошло, прежде чем её обхватили тёплые руки, и она увидела перед собой огромные, испуганные карие глаза. Взъерошенная со сна Мария объясняла дрожащим голосом, что ей позвонил Андрей, и она сразу же приехала в больницу, спрашивала, где Сергей, и знает ли Клэр что-нибудь о Владимире. С бывшим инструктором Марии Клэр была знакома дольше неё самой, но сейчас ей стоило большого труда вспомнить, кто такой этот Владимир. Не сразу вспомнив нужные слова, она сказала, что там, у станции, его не было, и это было так странно, что она ещё могла говорить.       Из операционной вышла молодая медсестра: подошла к ним и на чуточку ломаном английском стала объяснять что-то про потерю крови и переливание. Клэр встрепенулась, вскочила, протянула к ней тонкие запястья: левое было перечёркнуто старым шрамом.       – Пожалуйста, возьмите мою! У нас... одинаковая. Пожалуйста, возьмите!       Клэр видела ужас в глазах медсестры и подошедшего к ней врача, но продолжала протягивать к ним руки, повторяя, как заклинание, чтобы они взяли, забрали всю её кровь, вот, она ведь подставила запястья, пусть вскроют, разрежут их, отрубят, если так нужно, пусть заберут всё, она всё отдаст, она пыталась им это объяснить, но услышала только слово «успокоительное». Мария плакала, обнимала её и пыталась усадить обратно в кресло. Медсестра вынырнула откуда-то из боковой двери со стаканом в руках, и по коридору поплыл запах валерьянки.       – Где он? – неожиданно успокоившись, спросила Клэр.       По глазам Марии было видно, что это отчего-то испугало её ещё больше.       – Кто?       – Тот, кто стрелял в Серёжу. Я слышала, что он где-то здесь. У него... бедро прострелено. Где он?       – Клэр, пожалуйста, ну зачем тебе? – Мария умоляюще заглянула ей в глаза.       – Я только хочу... спросить. Только спросить.       Медсестра настойчиво пыталась подсунуть ей валерьянку, но Клэр этого не замечала. Она вообще больше ничего не замечала, потому что увидела двух офицеров, стоявших возле последней справа по коридору двери.       Там.       Клэр так внезапно и так быстро сорвалась с места, что никто не успел её удержать. Молоденькая медсестра, в руках у которой была чья-то свёрнутая окровавленная рубашка, испуганно прижалась к стене, отпрянув у неё с дороги. Офицеры – Клэр знала, как их зовут, но больше этого не помнила, – растерянно переглянулись и загородили ей путь. Она, словно не заметив этого, налетела на их сомкнувшиеся плечи.       – За что?!       Ей самой стало страшно от того, каким диким был этот выкрик, но в груди её что-то клокотало, безудержно рвалось наружу, какой-то гнев, ярость, подобной которой она не испытывала ни разу в жизни, и это был словно яд, разъедавший всё внутри, и она должна была дать этому выход, хотя бы так, в крике.       – За что, за что, за что?!       Офицеры осторожно пытались оттеснить её от закрытой белой двери, что-то говорили – кажется, просили не волноваться; что-то обещали – кажется, проследить, чтобы он не сбежал. Мария подошла сзади, набросила ей на плечи мягкий тёплый плед, прижалась к её спине, снова принялась умолять успокоиться хоть немного. Только тогда на Клэр вдруг навалилась смертельная усталость, и она всё-таки позволила напоить себя валерьянкой и усадить в кресло.       Спустя час, день или, может быть, год, пришёл Андрей и сказал, что у них с Наташей родился сын. Клэр очень любила их обоих, и даже теперь в душе её остался уголок, в котором жила искренняя радость за друзей: у неё не получилось улыбнуться или что-то сказать, но она чувствовала, что Андрей и так всё понял по её глазам и по тому, как она сжала его руку. Мария спросила про Наташу, и Андрей сказал, что с ней всё хорошо, хотя она ужасно испугалась и за своего ребёнка, и за Сергея. Теперь она была со своим маленьким сыном и хотела только услышать, что и с Сергеем всё будет хорошо.       Клэр тоже хотела – если это слово подходит, когда ждёшь вести, что может стать твоим смертным приговором. В том, что она не переживёт смерти Сергея, Клэр не сомневалась ни мгновения: она просто знала, что это так. Даже если земля не разверзнется и не поглотит её в тот же миг, жить она всё равно не будет. Она знала, что, хотя прежде у неё не получалось как следует умереть – даже когда это было очень нужно, даже когда она так старалась, – на сей раз у неё обязательно получится. Тогда её, должно быть, удерживал в этой жизни Сергей – просто тем, что ходил под одним с ней небом, – а если не станет его, то и её ничего больше не сможет здесь удержать. Ей было больно оттого, что она думала так про Сашу, про своих друзей, про ставших ей родными людей, но понимала, что это так. Что не будет для неё никакого «потом» и «после».       В какое-то мгновение она вдруг почувствовала, что правда умирает: у неё потемнело в глазах, она начала задыхаться, а сердце, казалось, готово было вырваться наружу, выломав ей рёбра. Это прошло всего через минуту, но она очень всех напугала. Мария плакала, обнимая её за плечи. Андрей поил её водой – у неё слишком дрожали руки, чтобы держать стакан, – и предлагал позвать врача. Клэр отказалась.       Андрей рассказывал с болезненной дрожью в голосе, как приезжали в больницу жена и маленькая дочка погибшего Виктора. Всего их было трое; ранение в плечо, к счастью, жизни Олега не угрожало. Ольге Сергеевне стало плохо с сердцем, и она лежала теперь в одной из свободных палат; с ней оставался Александр Сергеевич. Клэр молча слушала, иногда едва заметно кивала – то ли словам Андрея, то ли собственным мыслям, – смотрела на закрытые двери операционной и чувствовала, как в спину ей смотрит сквозь не закрытое шторами окно глухая апрельская ночь. Было, наверное, уже очень-очень поздно, потому что даже в коридорах больницы воцарилась горькая, болезненная тишина.       Андрей рассказывал про обрушившуюся от выстрела трубу: в четвёртом энергоблоке начался пожар, но бригада полковника Гулбича справилась с ним всего за четверть часа. Часть крыши и стены была разрушена, но реактор остался неповреждённым, и опасности аварии не было. Теперь, конечно, всё должны будут осмотреть специалисты, но городу ничего не угрожало. Станцию оцепили милиция и оставшиеся в строю сотрудники припятского отдела КГБ, к которым пришли на подмогу товарищи из Чернобыля. Испытания, которые должны были проводить на станции в эту ночь, отложили на неопределённый срок. Андрей сказал, что, поскольку четвёртый энергоблок теперь закроют, то, скорее всего, их вовсе отменят. Это казалось не таким уж важным, и всё же Клэр отчего-то чувствовала, как отзываются у неё внутри болезненным холодным его слова.       Что-то огромное, страшное, непостижимое коснулось их в эту ночь. Что-то изменилось – навсегда, безвозвратно, – и они просто ещё не умели этого понять.       Клэр вздрогнула, как от удара, когда двери операционной открылись. Мария бережно придержала её за плечи, не дала сорваться с места, броситься туда, к Сергею. Андрей, мягко пожав её руку, подошёл к появившемуся в коридоре врачу: Клэр перестала дышать, пока те о чём-то тихо говорили, и даже сердце её, наверное, не билось в эти томительные секунды, минуты, часы. Кивнув врачу, Андрей вернулся к ней, быстро взял её за руку и сказал, что операция закончилась, и что Сергей жив. Ещё сказал, что у него была клиническая смерть: его сердце не билось одну минуту и двадцать три секунды. Клэр не стала спрашивать, когда это случилось. Ей не нужно было объяснять, что именно тогда она чувствовала, что умирает сама.       Заскрипели колёса каталки. Клэр попыталась вырваться из рук Андрея и Марии: у неё не хватало дыхания, чтобы объяснить, что она умрёт, если не прикоснётся хоть на мгновение к Сергею, и она почти злилась на них за то, что они сами не могли этого понять. Он был совсем белым – белее укрывавшей его простыни, пушистых апрельских облаков, первого декабрьского снега. Его глаза были закрыты, но ресницы едва заметно дрожали, и от этого хрупкого дрожания она чувствовала, что ещё может жить.       Сергея отвезли в реанимацию: в палату никого не пустили, но разрешили смотреть через маленькое стеклянное окошко в двери, и Клэр припала к нему, стараясь не дышать – если будет, окошко может запотеть, и она тогда не увидит, как её Серёжа откроет глаза. Он не открыл – ни когда его подключили к ритмично попискивающим аппаратам, ни когда его сердце вдруг снова остановилось.       Врачи засуетились: стали хвататься за какие-то кнопки, трубки, проводки; один из них начал делать массаж сердца. Всё это было не то, не то, не то, Клэр точно знала, что это не то, она вырвалась, распахнула дверь, бросившись на неё грудью, её пытались остановить, но не смогли, она кинулась к Сергею, вцепилась в его безжизненно лежавшую на краю постели руку, и в это мгновение что-то снова пронзительно пискнуло, и кто-то проговорил бесконечно далеко два бессмысленных слова.       «Есть пульс».       Её снова схватили за плечи, пытаясь оттащить, оторвать от Сергея, словно было непонятно, неочевидно, что они тем самым вырвут ей сердце. Почему они не видят, не понимают? Краем глаза она ловила удивлённые взгляды, словно им казалось странным, что его сердце снова забилось в то мгновение, когда она взяла его руку, но они не хотели признать, что это действительно было так. Она пыталась кричать, но звуки застревали в горле комками колючей проволоки. Воздух вокруг гудел от голосов, но она не могла разобрать ни слова, пока все их не перекрыло громкое, властное: «Оставьте её!»       Александр. Генерал-майор Соколовский, прилетевший спецрейсом из Москвы, как только ему сообщили о том, что произошло на станции. Он это умел – появляться в последнее, решающее мгновение, чтобы удержать хрустально-хрупкое равновесие их маленького мирка.       Чужие руки отпустили её плечи, а она только крепче сжала холодные пальцы Сергея. Врач всё говорил, говорил и говорил, Клэр разбирала отдельные слова: «реанимация», «родственники», «нестабильное состояние». Александр выслушал его молча, а потом веско сказал: «Под мою ответственность». После этого все, кроме одной медсестры, вышли. Она села в кресло в углу, боязливо косясь на генерала.       – Не бойся, они тебя не прогонят. Я им не позволю. – Александр придвинул ей стул и усадил, бережно придерживая за плечи. – Они просто не понимают, как это важно, чтобы ты сейчас была рядом.       Клэр кивала, беззвучно роняла «да, да, да», сжимала пальцы Сергея, с болезненным напряжением вглядывалась в его казавшееся совсем безжизненным лицо. Александр постоял рядом ещё несколько минут, потом вышел, мягко коснувшись её плеча. Вскоре после этого появились родители Сергея: Александр Сергеевич вёл жену под руки, потому что она и теперь едва стояла на ногах. Медсестра торопливо придвинула для неё стул, и Ольга Николаевна почти упала на него, взяла дрожащими руками руку сына. Она беззвучно плакала, чуть раскачиваясь вперёд и назад. Клэр на мгновение подняла на них глаза – боялась отвести взгляд от лица Сергея, – и ужаснулась тому, как они постарели всего за несколько часов. Сидеть у постели едва не погибшего сына – это ведь совсем не то же самое, что утверждать на словах, будто всегда знал, что такое может случиться.       Так прошла ещё одна вечность – которая уже за эту ночь? Ольге Николаевне снова сделалось плохо, и муж убедил её вернуться в палату и прилечь.       – Я буду с Серёжей, – бесцветным, безжизненным голосом пообещала Клэр. – Я буду рядом. Я не... отпущу.       Она ещё крепче и нежнее обхватила его руку. Ольга Николаевна обняла её, ласково прижала её голову к груди.       – Девочка моя... Ты его зови, проси вернуться. Ты ведь знаешь, что он тебя услышит. Ты же... услышала, пришла.       Опередила смерть на один удар сердца.       – Я буду рядом, – тихо повторила Клэр.

***

      Она плохо помнила, что говорила в ту ночь, сидя в горестной тишине больничной палаты, в окровавленном белом платье, с разбитыми коленями, ободранными руками, и плохо понимала тогда, что шептали её пересохшие губы. Она смотрела на Сергея воспалёнными, выжженными горькими слезами глазами, и ей казалось, что вокруг очень темно, хотя палата была заполнена тусклым жёлтым светом, а глухая ночь была там, снаружи, смотрела в щёлочку, припав к оконному стеклу. Медсестра в белом халате, сидевшая в углу, была неподвижна, как изваяние. Она молча смотрела на Клэр, молча слушала её сбивчивую речь, в которой русские слова мешались с английскими, и в которой было столько боли и столько любви, что она ни за что на свете не решилась бы её прервать. Что-то огромное, важное, непостижимое происходило здесь, в этой больной тишине.       – Ты ещё не дочитал, помнишь? «Вам и не снилось»... лежит на столе. Не сказал, чем всё закончилось. Неужели правда... умрёт? Как же это... Как же она будет без него, если он умрёт? Так не должно быть, Серёжа... не должно.       Усталость растекалась по её телу тягучим свинцом, пригибала её к земле. Иногда ей начинало казаться, что сердце её перестанет биться, если она отвлечётся, не будет его заставлять. Оно так измучилось, так устало, ему бы отдохнуть, набраться сил – но разве это можно сейчас, когда она должна отдать всё-всё, что у неё есть, чтобы только её Серёжа жил? Нет, нет, нет...       Она склонилась к его руке, коснулась её сухими губами. Прикрыла глаза – всего на мгновение – и провалилась в забытьё, так и не выпустив его руки.       Там было разное, странное – в этой непроглядной вязкой черноте. Сначала – только ощущения. Холод, боль, страх. Отчаяние. Она прорывалась сквозь него, искала в этой темноте своего Серёжу, чувствуя, что он совсем рядом – только протяни руку. Она протягивала. Протягивала к нему сквозь темноту свои тонкие белые руки – совсем как в ту грозовую ночь, когда пришла к нему и сказала, что любит, всегда любила, всегда будет любить. Наконец почувствовала, как навстречу им тянется родное мягкое тепло, овеянное, окутанное ароматом сирени, васильков и спелой ржи. Её высохшие, растрескавшиеся губы тронула улыбка, и она сделала ещё шаг, она наконец увидела лицо своего Серёжи, увидела его глаза – синие, как тёплое апрельское небо, – и в них была вся нежность и вся любовь, какие только могут существовать на свете. Она обняла его, припала к его груди, она задыхалась от того, какое это было счастье – держать его в своих руках и ощущать биение его сердца. Где-то близко-близко шелестели тёплые птичьи крылья.       – Клэр...       Она вздрогнула всем телом, очнулась, тут же почувствовав кончиками пальцев, как бьётся тонкая венка на его запястье. Он открыл глаза, он правда смотрел на неё, а она ничего не могла сделать, не могла сказать, не могла даже заплакать от счастья, потому что внутри у неё всё высохло от непереносимого горя. Она не знала, сколько времени уже прошло, но темнота за окном из чернильно-чёрной стала пепельной.       – Ты ранена?       Даже теперь он думал прежде о ней, не о себе. Смотрел на неё с болью в глазах, и она понимала, что эта боль от того, что ему страшно видеть её, измождённую, измученную, в покрытом засохшими пятнами крови платье.       – Нет, Серёжа, это... это твоя кровь.       Все её раны были внутри – их не было видно, а разбитые колени, конечно, не стоило брать в расчёт.       – Ты... пришла, – едва слышно выдохнул Сергей. Непонимающе, почти неверяще, и в то же время признавая, что это не могло быть никак иначе. Это ведь совсем не важно, что она не могла чего-то знать. Ей этого было не нужно... знать. Любить его было для неё всё равно что дышать, а ведь нельзя не заметить, не понять, что начинаешь задыхаться.       – Вам нель... – Опомнившаяся медсестра быстро поднялась с кресла, но будто подавилась этим своим «нельзя». Слишком уж неуместным казалось это слово после всего, что она увидела и услышала здесь. – Постарайтесь, пожалуйста, не разговаривать, – мягко попросила она. Бросила быстрый взгляд на приборы и нажала на кнопку вызова врача.       Клэр гладила руку Сергея. С трудом наклонилась вперёд и коснулась губами его бледного лба. Он прикрыл на мгновение глаза и умиротворённо вздохнул, словно всё уже было позади. Увы, это длилось всего мгновение – пока он не вспомнил, не осознал.       – Виктор правда... – Сергей запнулся, замолчал, поняв, как глупо звучал его незаконченный вопрос. Конечно, «правда», потому что он сам проверял его пульс, рискуя при этом получить пулю.       – Да, – очень тихо, с болью в дрогнувшем голосе, ответила Клэр. Ей не хотелось ранить Сергея ещё больше, но она знала, что не имеет права что-то от него скрывать. – И...       – Кто?       – Василий и Михаил.       Сергей прерывисто выдохнул. Медсестра умоляюще взглянула на Клэр.       – Прошу вас, не сейчас, не нужно...       – Я должен знать, – неожиданно резко проговорил Сергей. О, сколько раз он ещё произнесёт с невыразимой болью это «должен»! – Что... станция?       – Угрозы аварии нет, – быстро ответила Клэр, невольно замечая, как нелепо звучат эти слова. Помедлила и прибавила: – Андрей так сказал.       – А те, кто...       – Один здесь. – Голос её болезненно дрогнул. – Тот, который стрелял в тебя.       Сергей едва заметно кивнул.       – Тебе очень больно? – тихо спросила Клэр, коснувшись губами его руки.       – Нет... ничего. Лекарства, наверное, ещё действуют.       Или просто внутри всё вымерзло от страшной боли, непереносимой вины.       В дверях показались родители Сергея. За их спинами Клэр увидела Александра: сам он заходить не стал, только ободряюще улыбнулся им обоим. Ольга Николаевна бросилась к сыну, стала целовать его лицо. Александр Сергеевич вцепился в спинку кровати: его покачивало от усталости и страха.       После долгих уговоров матери Сергея удалось убедить Клэр пойти умыться и переодеться: заботливая Мария сходила к ним домой и принесла для неё чистые вещи. Клэр долго отказывалась, хотя ей ужасно хотелось хотя бы просто попить, но Ольга Николаевна пообещала, что подержит за неё руку Сергея, а сам он сказал, что будет её ждать. Тогда она наконец согласилась. Вышла в коридор под хмурыми взглядами не одобрявших посетителей в реанимации врачей. Александр уже ждал её там со стаканом горячего сладкого чая.

***

      Она так искренне надеялась, почти верила, что всё самое страшное осталось позади: теперь её Серёже обязательно станет лучше, она всё время будет рядом, будет держать его руку, и он скоро поправится. Ей было очень жаль его погибших товарищей, потому что они не были чужими и ей, но они смогут с этим справиться, смогут пережить. И станция... страшного ведь не случилось, и Припяти ничего не грозит.       Мария помогла ей умыться и переодеться в одной из свободных палат. Клэр торопилась, и всё у неё валилось из рук – это было неважно, она просто хотела поскорее вернуться к Сергею. От сладкого чая внутри было тепло; она не помнила, когда последний раз ела – за ужином у его родителей? – и это тоже было неважно. Она дрожала от нетерпения, почти бежала по коридору – и едва не налетела на стоявших возле дверей палаты офицеров.       На них была форма КГБ, но Клэр никогда не видела их в отделении. Подумала, что они, быть может, приехали из Чернобыля. Только зачем они здесь? Неужели кто-то из диверсантов сбежал, и Сергею теперь нужна охрана?       От одной мысли об этом стало страшно. От одного слова, которое упало в горькую тишину больничного коридора, ей захотелось лечь и умереть.       «Арест».       Слово произнёс едва заметно дрогнувшим голосом Александр: он появился за спиной у Клэр, мягко обхватил её плечи. Она беспомощно пыталась вырваться, прорваться к двери, между этими каменными изваяниями, одно из которых бросило ей в лицо одновременно равнодушное и грубое: «Вы ему кто?»       Были ли у неё слова, которыми она могла бы это объяснить? Только не им. Для них она ему никто. Совсем никто. Подопечная, разве что. Александр очень тихо сказал ей на ухо, что к нему сейчас не пустят даже родителей. После этого она окончательно обмякла в его руках и всё то время, пока он уводил её прочь, могла думать только о том, что Сергей остался один, совсем один, ему больно и страшно, а она не может прикоснуться к нему хотя бы взглядом.       Александр привёл её обратно в пустую палату; следом за ним вошли Андрей и Мария. Клэр молча стояла, сгорбившись, склонившись под немыслимой тяжестью, и слушала, как они говорили что-то про Москву, «упущенных диверсантов», обвинение и арест. Знакомые слова не желали складываться в единое целое. Реальность распадалась вокруг неё на тысячи острых осколков, впивавшихся в живую плоть. Это было невозможно, немыслимо, такого просто не могло быть!       Кажется, на какое-то время она просто отключилась – не упала, не потеряла полностью сознания, но перестала воспринимать окружающий мир, – потому что в следующее мгновение на пороге, вцепившись в дверной косяк, уже стояла Ольга Николаевна. На её бледном, постаревшем лице не осталось ничего, кроме потемневших и ужасающе пустых глаз. Она что-то спросила, требовательно, с отчаянием взглянув на Александра. Тот медлил, словно, произнесённые, слова его уже не могли не стать реальностью.       «Измена Родине».       Измена Родине – это смерть. Казнь. Расстрел. Конец, пустота, ничто.       Клэр не понимала, что делает, и ничего не чувствовала: её сердце осталось там, с ним, а здесь была лишь оболочка, заполненная до краёв болью и болотной тоской. Она не знала, зачем вдруг бросилась грудью на выкрашенную кремовой краской стену больничной палаты: в этом не было никакого смысла, но она всё равно сделала это. Кажется, она то ли кричала, то ли глухо, по-звериному, рычала; искусала губы, разбила, расцарапала в кровь лицо и вырвала клок волос. Наверное, это было очень страшно, потому что к ней не сразу подбежали, не сразу попытались остановить. Андрей и Александр хотели это сделать, но она вырвалась из их рук и забилась в угол слева от окна. Потом Александру пришлось броситься к Ольге Николаевне, которая начала медленно оседать на пол. Андрей попытался поднять Клэр, но она издала такой звук, что он испугался и отпустил её. Мария плакала от безысходности и всё повторяла, что ей очень страшно, и просила Клэр не делать «так».       Она слышала, но не слушала: слова больше не достигали её сознания, свернувшегося маленьким клубочком вокруг одной простой и беспощадной мысли: её Серёжу убьют. Она тоже свернулась клубочком, лицом к стене, подтянула колени к груди, обхватила их покрепче и принялась сосредоточенно царапать плинтус, ломая ногти. Где-то в бесконечно далёкой дали Александр просил Ольгу Николаевну пойти прилечь, а Мария рыдала и умоляла Андрея сделать хоть что-то. Кажется, она боялась, что кто-то сойдёт с ума. Наверное, она имела в виду её, Клэр.       Клэр было всё равно. Она медленно-медленно погружалась в темноту, как в вязкую чёрную воду, и склонившиеся над ней звёзды становились всё дальше, сгорали, обращались в прах и растворялись во тьме. Она слышала холодный шелест крыльев мёртвых птиц и думала о том, как это нелепо и страшно, что какие-то люди – можно ли их так назвать? – решили вдруг, что её Серёжу нужно убить, что он так страшно виноват, что этого нельзя искупить никак иначе, что нужно запереть его в клетке, в каменном мешке, запретить ему улыбаться и видеть родные лица, забрать у него жизнь – как будто бы это они дали её ему. Они просто возьмут у родителей сына, поставят его в тёмном, без окон, подвале, просто выстрелят ему в голову, а потом положат в ящик, зароют в землю, не напишут на могильной плите даже его имени, только номер, на имя у него больше не было права, и скажут родителям, что их сын был очень плохим человеком, что он их опозорил, и они будут запятнаны до конца своих дней. Скажут, что это было нужно и правильно – убить его, – как если бы это могло исправить его ошибку. А потом они вернутся на свои посты, вернутся в свои кабинеты, будут писать отчёты, обедать в столовой и делать вид, будто никакого капитана Костенко никогда не существовало, потому что и одна только память о нём ложилась несмываемым пятном позора на весь Комитет.       Кажется, кто-то снова касался её плеч, пытался перехватить изодранные в кровь руки, но она этого не замечала. Она медленно – нет, уже быстрее, уже стремительно, – погружалась в темноту, пока горькие воды не сомкнулись над её головой.       Ей казалось, что она слышит, как растёт где-то далеко и очень близко чёрная полынь, и в мире вдруг не осталось больше ничего, кроме этого шелеста и аромата горькой и страшной травы.

***

      Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем где-то высоко, над чёрной, вязкой водой забрезжил свет. Она даже не была уверена в том, что время всё ещё существует, хотя и понимала краем сознания, что мир вокруг неё не рухнул – и не рухнет, даже когда её Серёжу положат, мёртвого, в холодную чёрную землю.       – Она правда просто... спит?       Сергей, Серёжа... Господи, неужели правда его голос? Она вынырнула, вырвалась из тяжкого забытья, ухватившись, как за соломинку, за тёплую дрожь в его голосе. Открыла глаза и, едва она успела увидеть побелённый больничный потолок, как на неё со всех сторон обрушилась боль.       – Клэр?       Она, наверное, застонала, потому что над ней тут же склонилось бледное лицо Марии с огромными тёмными глазами.       – Тише, Серёжа, тебе нельзя!       Слева кто-то зашевелился. В голосе Андрея слышалась смертельная усталость.       – Где... Серёжа... где... – беззвучно, одними губами шептала Клэр. Мария пыталась её удержать, что-то объяснить, но она не слушала, из последних сил вырвалась из её рук, повернулась на левый бок, пытаясь выбраться из постели. Упала бы на пол, если бы её не успел поймать сидевший между двумя кроватями Андрей.       Сергей казался ещё бледнее прежнего. Под выцветшими, посеревшими глазами залегли глубокие тени. Он полулежал на подушках; в вену на левой руке была воткнута игла капельницы. Под расстёгнутым воротом белой больничной пижамы была видна чистая повязка. Всё вокруг вдруг закачалось. Андрей усадил её на край постели; сам сел на стоявший рядом стул и бережно обнял её за плечи. Она сейчас не смогла бы даже просто сидеть.       – Клэр... – едва слышно проронил Сергей. Приподнял руку, потянулся к ней, хотя было видно, что ему от этого больно, и Клэр была уверена, что делать этого ему нельзя. Или можно? Так ли уж это важно, если потом его всё равно убьют?       Он, должно быть, увидел это в её глазах. Прочитал в неестественно неподвижном взгляде. Тихо попросил:       – Андрюш, скажи...       – Да... да, – встрепенулся рядом Андрей. – Они сняли все обвинения. Понимаешь, Клэр? Никаких обвинений, никакого больше ареста.       – Из... измена. Казнь... – бессвязно, запинаясь на каждом звуке, проронила она.       – Ни измены, ни казни. Ничего не будет, Клэр.       Она с трудом подняла словно налившуюся свинцом руку и коснулась руки Сергея: очень осторожно, стараясь не поранить его обломками сломанных ногтей. Саднили царапины на щеке и разбитые колени, но она ничего этого не замечала, она склонилась над рукой Сергея, прижала её к губам, а потом просто уткнулась лбом в край его постели, содрогаясь от беззвучных рыданий. Слёз давно уже не осталось: за окном снова было темно, и это значило, что она не пила ничего целый день. Больше суток ничего не ела.       Её это, в отличие от Андрея и Марии, не волновало. Оставив Сергея и Клэр со словами, что медсестра, если что, прямо за дверью, они ушли, чтобы принести для них ужин. Клэр с трудом оторвалась от края постели. Тяжело приподнялась. Долго-долго всматривалась в глаза Сергея. У них обоих уже не было сил говорить.       – Можно тебя поцеловать?       Она вложила последние в эти единственно важные слова.       Сергей едва заметно кивнул, и ей показалось, что в глубине его выцветших от горя глаз она увидела улыбку и прежнее мягкое тепло. Она подалась к нему – очень осторожно, чтобы не навредить, не потревожить раны, не причинить боли, – и припала сухими, растрескавшимися, искусанными губами к его губам.       Коснулась душой души.       Всего за сутки она дважды едва не потеряла его – навсегда, безвозвратно. Она ведь думала, что больше никогда его не увидит. Не прикоснётся, не поцелует. Она и теперь не могла до конца поверить, что это происходит на самом деле. Всё, что случилось, было таким немыслимым и жестоким, что она едва могла отличить явь от видевшихся ей в забытье страшных снов.       Андрей принёс поднос с картофельной запеканкой и горячий сладкий чай. Мария помогла донести стаканы, но осталась всего на минутку: ей нездоровилось после всего пережитого, и она спросила, не будет ли Клэр возражать, если она ненадолго приляжет в свободной палате. Клэр, конечно, не возражала. Она плохо помнила и осознавала, что было, но, глядя украдкой на себя, понимала, что это было очень неприятно. Наверное, даже страшно. Они все, должно быть, думали, что она сошла с ума – и, пожалуй, были недалеки от истины.       – Как же... это? – невнятно спросила Клэр, как только дверь за Марией закрылась. Она наотрез отказалась начать есть до того, как поест Сергей, и теперь осторожно подносила ему на вилке кусочки запеканки.       – Что ж, подписку о неразглашении с нас пока никто не брал, так что... – Андрей вздохнул и, отойдя к окну, растерянно взъерошил волосы. По одному только выражению его лица было понятно, как трудно ему подбирать слова. – В общем, дело в том человеке, который...       – Стрелял в Серёжу? – сдавленно договорила за запнувшегося Андрея Клэр.       – Да. Официальная формулировка гласит, что все обвинения сняты «в связи с открывшимися обстоятельствами». Вот только «обстоятельства» эти таковы, что осознать их очень трудно.       Клэр с удивлением заметила заплескавшуюся вдруг в глазах Сергея тоску: видимо, он уже успел узнать об этих обстоятельствах, пока она была без сознания, и ему они явно были не по душе.       – Серёжа рассказал тебе, что те ребята, которых вчера задержали, утверждали, будто они из... будущего?       На лице Андрея появилось выражение смутной досады: словно он понимал, что говорит совершеннейшую ерунду, но вынужден был это делать. Клэр бросила на него изумлённый взгляд и покачала головой, в то же мгновение почувствовав, как стало холодно и тяжело внутри.       – Времени не было, – бесцветным голосом проронил Сергей между глотком чая и кусочком запеканки. – Да и кто мог подумать, что такое...       – ...возможно. Да.       – В каком смысле «возможно»?       Клэр жалобно переводила взгляд с Андрея на Сергея и обратно, но они почему-то старательно отводили глаза.       – В том смысле, что это правда, – со вздохом признал Андрей. И, видя, что Клэр взглянула на него почти испуганно, прибавил: – Ты просто... выслушай, пожалуйста. В отличие от тех ребят, у которых были какие-то невозможные паспорта с царским гербом и датой рождения середины девяностых, у этого... у него был советский паспорт, и ещё удостоверение полковника КГБ. Мы, естественно, подали запрос в Главное управление, и выяснилось, что никакой Сергей Александрович Игнатьев у них не служит.       – Сергей Александрович? – рассеянно переспросила Клэр. Ей почему-то вспомнился вдруг тот отчаянный, пронзительный взгляд сквозь черноту полынно-горькой ночи.       Сергей едва заметно дёрнулся и отвернулся, глядя куда-то в дальний угол. Андрей неопределённо повёл плечами и сложил руки на груди. Клэр почувствовала, как к горлу подступает колючий горький комок: от усталости, голода, жажды, невероятной силы нервного потрясения и ощущения чего-то большого и страшного, что вот-вот должно было её коснуться.       – Он... много интересного рассказал. Невероятного даже. В подробностях описал испытания, которые должны были проводить прошлой ночью в четвёртом энергоблоке, и назвал ошибки, которые должны были привести к аварии.       – «Должны»?.. Какая авария? Он ведь стрелял по станции! Труба упала, я сама видела!       – Ну... формально стрелял не он, а его сообщник, таинственным образом исчезнувший в чистом поле, – с явным неудовольствием уточнил Андрей. И без пояснений было ясно, что за все годы службы свидетелем подобного он стал впервые. – Впрочем, он утверждает, что они сделали это с единственной целью: предотвратить аварию, которая, не останови они проведение испытаний, неизбежно бы произошла.       Клэр с трудом сглотнула застрявший в горле комок и опустила руку, которую, сама того не замечая, держала поднятой уже несколько минут.       – То есть ты хочешь сказать, что для него эта авария уже произошла, и он каким-то образом пере... переместился в прошлое... то есть в настоящее, чтобы её... не допустить?       – Это он хочет сказать, я только передаю его слова, – снова вздохнул Андрей, присев на край подоконника. – И это ещё не всё.       – Что же ещё? – тихо, покорно даже, проронила Клэр, невольно потянувшись к руке Сергея и мягко сжав его пальцы. Он по-прежнему смотрел в угол и молчал.       – Понимаешь, он... он Сергей, – словно решившись на что-то немыслимое, выдохнул Андрей.       – Ну... понимаю, – неуверенно кивнула она. – Ты сам сказал... Сергей Александрович.       Что же с того, в самом деле? И Есенина, к примеру, звали так же.       – Нет, Клэр, – подал вдруг голос Сергей. С трудом повернув голову, взглянул на неё потемневшими глазами. – Андрей хочет сказать, что он – это я.       – Ты? – В памяти снова вспыхнул тот взгляд сквозь темноту, но Клэр только покачала головой, трогательно нахмурив брови. – Я... не понимаю. То есть ты... из будущего? Так, что ли?       – Ещё бы мы сами что-нибудь понимали, – устало вздохнул у окна Андрей. – Я сам с ним говорил. И Александр – тоже. Имена, конечно, могут совпадать, ничего странного в этом нет, внешнее сходство... ну, что ж, всякое бывает. Хотя сходство, признаться, поразительное.       – Да уж, даже та старушка заметила, хотя нас обоих видела впервые в жизни, – с горечью бросил Сергей. – А мне вот даже в голову не пришло, когда он на меня в собственной квартире напал.       – Это потому, что он тебя по этой самой голове бил, – утешающе заметил Андрей.       Клэр вспомнила страшные пятна крови на паркете – такие дикие, нелепые в знакомом до последней пылинки уюте гостиной. Коснулась кончиками пальцев едва-едва поджившего пореза на правой щеке Сергея.       – Шрам останется, – безразлично уронил он.       – Может, всё-таки... – нерешительно начала Клэр, но тут же запнулась, споткнулась о собственные попытки уцепиться за здравый смысл, представившиеся ей вдруг совершенно тщетными.       – Отпечатки совпали, – покачал головой Андрей. – И Александр как-то там по своим каналам добился, чтобы провели экспертизу ДНК. Вообще-то, эта технология ещё в разработке, и я не представляю, как они смогли сделать это так быстро, но очень важно было доказать, что вся эта история – правда.       – И что?       – Стопроцентное совпадение. А близнецами они, в силу разницы в возрасте, быть никак не могут.       – А сколько ему? – сама не зная зачем, спросила Клэр.       – Выглядит лет на сорок пять, не больше, но по фальшивым документам и его собственным словам, ему пятьдесят шесть.       – Выходит, он...       – Из две тысячи тринадцатого.       – Какое-то... безумие, – пробормотала Клэр, беспомощно проведя рукой по лицу.       – Можно было бы предположить, что именно оно, вот только одновременно сойти с ума столько людей, даже не находящихся в одном месте, не могут, – безрадостно подытожил Андрей.       Какое-то время они молчали. Не выдержав давившей ей грудь тревоги, Клэр спросила дрожащим голосом:       – А они не могут снова... Серёжу?..       О, эти «они» – безликие и страшные, которых она боялась с того самого мгновения, когда в полной мере осознала, что они могут сделать с Сергеем!       – Нет... нет. – Андрей подошёл к ней, опустился на стоявший рядом с постелью Сергея стул и осторожно взял её за руку. Он слишком хорошо помнил, в какое сумасшествие она впала, услышав страшное слово «арест». – Александр обещал, что будет следить за ходом расследования и не допустит, чтобы стрелки снова попытались перевести на Серёжу. Нужно только подтвердить, что это правда, и не было никакой диверсии. Если удастся доказать, что всё так, дело просто закроют и засекретят. И ещё Александр сказал, что Серёжу тогда представят к награде как героя, и после этого его уже не посмеют тронуть.       – Вот только не надо... про награды, – неожиданно зло бросил Сергей. – Из-за меня три человека погибли – какой я, к чёрту, герой?       – Почему же из-за тебя? – тихо спросила Клэр, ласково сжимая его пальцы. Её ободряло то, что он не пытался отнять руку.       – Если бы я не упустил их в тот день...       – Серёж, они из запертых камер исчезли, – устало вздохнул Андрей. – И у нас теперь есть все основания полагать, что помешать этому мы бы в любом случае не смогли. Нас с Костей ты тоже будешь стыдить за то, что мы того парнишку в чистом поле упустили?       – Вас – нет. Но я должен был...       – Что?       – Не знаю... Должен!       Сергей часто, тяжело дышал, откинувшись на подушки. Смотрел в стену потемневшими глазами и словно видел перед собой страшное поле, поросшее горькой чёрной травой.       – Серёжа, пожалуйста... Тебе нужно отдохнуть, – тихо проговорила Клэр.       Он взглянул на её измученное, измождённое, исцарапанное лицо.       – Да... конечно. Я постараюсь.       По голосу его было понятно, что он не очень хорошо понимает, как ему отдыхать, если он вовсе этого не заслужил, но Клэр решила, что теперь будет довольно и этого. Спохватившись вдруг, она быстро спросила:       – А как твоя мама? Ей ведь с сердцем плохо...       – У Ольги Николаевны был сердечный приступ, – снова тяжело вздохнул Андрей. И, увидев, как побледнела пуще прежнего Клэр, быстро прибавил: – Ей ничего не угрожает, с ней Александр Сергеевич, всё будет хорошо! Ей сразу легче стало, когда ей рассказали про Серёжу... что обвинения сняли, и что не будет...       Казни. Никто из них так и не решился произнести вслух это слово.       – А Наташа и ваш сын? – Так странно было думать, что в эту страшную ночь на свет появился новый человек – долгожданный, уже любимый. Клэр не могла не чувствовать тоски, думая о том, что ей самой не дано изведать счастья материнства, но она была искренне рада за подругу и благодарна за то, что у неё была Сашенька. Слава богу, ей ничего не рассказали о том, что случилось…       – С ними тоже всё хорошо. – Андрей улыбнулся устало. – Наташа всё время спрашивает о тебе. И... ей мы про арест ничего не говорили. Потом расскажем, не теперь.       – Конечно... не теперь, – рассеянно кивнула Клэр. Помолчала немного и робко спросила: – Можно мне остаться с Серёжей?       – Можно. Это всё-таки уже не реанимация, так что палата ваша, Александр обо всём договорился. Принести вам ещё чаю?       – Принеси, пожалуйста. И... спасибо. За всё.       – Тебе спасибо, – с улыбкой отозвался Андрей. – Ты Серёжу спасла.       – Я? – растерянно переспросила Клэр.       Андрей не ответил, только кивнул и вышел из палаты, притворив за собой дверь.       – Конечно, ты, – тихо проговорил Сергей. – Ты пришла.       – Я сон страшный увидела, когда вернулась домой, – жалобно прошептала Клэр. – Как будто ты пришёл, и у тебя раны были такие... точь-в-точь, как на самом деле. Я даже не поняла ничего, не знала, куда бежать, просто... не знаю...       Она зажмурилась, словно боясь снова увидеть то страшное, и покачала опущенной головой. Сергей легонько сжал её пальцы.       – Сердце тебя ко мне привело, – благодарно и устало улыбнулся он. – Я сначала подумал, что мне просто... кажется. Когда только голос услышал и увидел белое платье в темноте. А потом ты... прикоснулась. Тогда я понял, что ты правда пришла.       – Тебе было очень больно? – тихо спросила Клэр. Чуточку нерешительно, сознавая, что вопрос-то, в сущности, глупый. Зная, впрочем, что Сергей правильно её поймёт.       – Да, очень. Меня... как будто тянуло что-то в черноту, словно не трава была вокруг, а море бездонное... океан. И дышать трудно, как будто грудь забило землёй… нет, полынью, такая внутри была горечь. Это, может быть, самое страшное: когда ещё живой, а вдохнуть не можешь.       Он взглянул на съёжившуюся, глядевшую на него испуганными, больными глазами Клэр и замолчал. Для неё это было слишком страшно, непереносимо.       – Главное, что ты пришла, – мягко проговорил Сергей.       – Но меня не было рядом, когда ты правда ум...       Она не договорила, всхлипнула, не смогла произнести такое вслух. Она видела записанные в его карту слова «клиническая смерть», она даже ощутила это сама, но не могла решиться хотя бы в мыслях снова поставить их рядом с Сергеем – словно это правда могло его убить.       – Я всё время чувствовал, что ты рядом. Ты так душой ко мне рвалась, что никакие двери уже не могли нас разделить.       – Мне тогда показалось, что я умираю, – горестно вздохнула Клэр. – Я потом узнала, что ты в это время...       Одна минута и двадцать три секунды за чертой.       – Ты что-нибудь помнишь? – спросила она вдруг.       – Что-то смутное, – неуверенно ответил Сергей. – Может, вспомню потом.       – А сейчас... Очень больно?       – Нет, родная. В капельнице обезболивающее. Ты ведь попробуешь поспать сегодня ночью?       – Попробую, – тихо отозвалась Клэр. – Значит, я правда тебе спасла?       – Правда-правда, – улыбнулся Сергей. – Спасибо тебе... за всё. Поцелуешь меня ещё разочек?       Она смущённо улыбнулась, потянувшись к его лицу. Всё её тело было одна сплошная боль, и только родное мягкое тепло могло утешить, успокоить.       – Я так люблю тебя... – тихо, горько и нежно прошептал Сергей. Впервые он говорил ей эти слова, вернувшись из безмолвной чёрной бездны.       До чего же это был страшный день – двадцать шестое апреля.

***

      – Просто кошмар... Кромешный ужас!       Отведя задумчивый взгляд от настенного календаря, от которого она только что оторвала листочек за восемнадцатое мая, Клэр взглянула на вошедшего в кухню Сергея. На мгновение он замер в дверях, ухватившись за косяк, потом неуверенно зашагал дальше, придерживаясь за буфет и край стола. Наконец остановился возле стула.       – Помочь? – ласково предложила Клэр. Она и безо всяких слов готова была броситься на помощь Сергею и вовсе не отходить от него ни на шаг, но понимала, как болезненно он относится к собственной беспомощности, и потому приняла непростое для себя решение: безропотно позволять ему делать то, на что он считал себя способным.       Сергей устало вздохнул и кивнул с чуть виноватой улыбкой. Клэр придержала его за локоть, пока он осторожно и очень медленно опускался на стул.       – Всё-таки кошмар...       – А по-моему, она очень красивая!       Клэр села рядышком на табуретку, разглядывая трость красного дерева, на которую опирался при ходьбе Сергей. Он перехватил её за середину, и сразу стал виден серебряный набалдашник в форме волчьей головы.       – Да... маминому отцу коллеги подарили на юбилей. – Сергей задумчиво провернул трость. – Он всегда интересовался волками.       – Вот видишь!       – Клэр, ему было семьдесят пять! – шутливо возмутился Сергей. – А мне только двадцать девять!       На этом, правда, вся шутливость его сошла на нет: невозможно было не вспомнить о том, что тридцать ему могло бы не быть уже никогда.       – Зато теперь ты можешь ходить понемножку, – утешающе проговорила Клэр, потянувшись к его руке. Под расстёгнутым воротом светлой рубашки была видна чистая белая повязка, и что-то невероятно трогательное было в этом и в его усталых глазах, и от щемящей нежности сжималось сердце. – Валерий Степанович говорит, что ты очень быстро идёшь на поправку, и скоро можно будет выйти погулять. Сашенька так этого ждёт!       Сергей вздохнул украдкой и кивнул. Они были дома вдвоём: родители Сергея вышли прогуляться вместе с Сашей и приставленным к ним для охраны офицером, а Андрей с Наташей отправились в больницу, чтобы там осмотрели их сына – ещё одна из множества ныне обязательных вещей. В квартире было непривычно тихо, и тишина эта сливалась с тишиной Припяти – вязкой, горькой, полнившейся запахом чёрной полыни. Сквозь окно в обрамлении лёгких белых занавесок было видно низкое серое небо: далеко-далеко, за лесом, его царапала когтями-трубами станция.       – И свадьба совсем скоро, – мягко прибавила Клэр, увидев, как поспешно, с какой болью в глазах Сергей отвёл взгляд от окна. – Всего неделя осталась.       Готовы были платье и парадная форма Сергея с новенькими погонами майора. Готовы были слова, которыми Клэр станет уговаривать его прикрепить «Золотую Звезду». Готовы были кольца.       – Да, конечно. – Сергей мягко пожал в ответ её пальцы и даже улыбнулся чуть устало. – А знаешь, кстати, кто нас будет женить?       – Ну... Служащий загса?       – Служащий – это верно. Но не загса. Скорее... военнослужащий.       – Александр? – радостно воскликнула Клэр.       – Точно, – тихонько рассмеялся Сергей. – Работники загса всё равно уже эвакуировались, так что... А у Александра полномочия, всё такое...       Клэр счастливо вздохнула, прижавшись щекой к его плечу. Иногда ей становилось почти стыдно за то, что она могла чувствовать себя счастливой здесь, сейчас, когда знакомый мир распадался на части, когда сквозь трещины в привычной обыденности приходило что-то чужое, необъяснимое, невыразимое. Страшное даже, хоть в объявлениях по радио и призывали «не преувеличивать опасность». Правда, советовали и держаться от всего «не такого» подальше. Клэр, впрочем, первая готова была утешить тревожащихся словами о том, что, будь угроза так уж велика, из города заставили бы уехать всех. А так... вон, даже детям разрешили остаться.       Иногда, правда, и это казалось ей странным. А иногда казалось, что она спит и видит сон. Тогда Сергею приходилось снова повторять, что он правда жив, что он рядом с ней, и что они всегда-всегда будут вместе.       – А что это? – улыбнулся он, когда Клэр положила перед ним на стол небольшой бумажный свёрточек, перевязанный красной лентой, и с загадочным видом принялась разливать в чашки горячий чай.       – Гостинцы от зайчика, – весело отозвалась она, снова присаживаясь рядом.       Сергей рассмеялся, и в глазах его появилось что-то такое, от чего он вдруг стал похож на маленького ребёнка, который и правда ещё верит, что добрые лесные зверушки передают ему конфеты и пряники через маму и папу.       – Ого… Сырочки!       – Глазированные! Ванильные, с какао и со сгущёнкой.       – А ты откуда знаешь, если от зайчика? – шутливо поинтересовался Сергей.       – А я ленточкой помогала перевязать, – тут же нашлась Клэр. – У зайчика-то… лапки!       Ласково поцеловав её руку, Сергей развернул обёртку с мечтательной пёстрой коровкой и с наслаждением откусил кусочек сырка, который его бабушка называла в шутку «какавным».       – Боже, как вкусно… – счастливо вздохнул он. – Ради этого стоило выжить!       Трудно было не услышать горечь в его словах, произнесённых с улыбкой, но Клэр не стала ничего говорить, возражать, это было не нужно, они понимали друг друга с полувздоха, полувзгляда, поэтому она только улыбнулась в ответ, тоже откусила кусочек, когда он ей предложил, запила горячим чаем и прижалась к его плечу, чувствуя, как поднимается в груди тёплая сладость.       Они не заметили лёгкого перестука по крыше, потому что, забыв обо всём, целовались, не в силах оторваться друг от друга. В иную минуту, конечно, услышали бы: ведь они жили теперь на последнем этаже, а вокруг была тишина. Возможно, подумали бы, забывшись, что это птицы.       Но в Припяти больше не было птиц.