Сон

I

      Шаг. Еще один. Поворот и лестница, короткая, что вела наверх, подальше от давно наскучившего ему сада, от шорохов в коридорах и тесных уголках вызимского дворца. Он преодолел всего несколько ступенек и чудом отступил в сторону, пропуская какого-то надушенного дворянина, выскочившего из-за поворота — этого Роше раньше не встречал, хотя обязанностью его было знать всё и обо всех. Молодой граф позволил себе короткий взгляд в его сторону, а потом скрылся внизу, оставляя после себя можжевеловый шлейф. Ишь как передернуло… Не всякий вельможа станет здороваться и любезничать с королевским гончим псом. Не всякий пожмет ему руку, пользуясь тем, что этого не видит светлейший государь. И почему-то каждый думал, что может указывать, где его место.       Еще дальше, чуть впереди — трое других. Роше только делал вид, что не слышал их разговора. Эти уже давно были в тотальной обработке и всё еще ни о чем не подозревали. Они тоже не заметили его — один из них без конца трогал пестрый плюмаж, другой, похожий на задумчивого старца, сидел и о чем-то шептался с третьим. В этих стенах, среди мраморных статуй и длинных переходов, им чудилась безопасность.       Напрасно.       При каждом шаге цепь на груди звенела тихонько и без угрозы, будто повторяла — король ждет, король ждет… Фольтест. Его Величество. На Роше напал легкий озноб, но он не остановился. Мысли внутри всколыхнулись с новой силой. Что-то будет? По какой причине нынче так поздно и срочно? Он одернул себя. Зачем беспокоиться, если не в чем каяться? Хорошо бы плеснуть водой в лицо — авось бледность недосыпа сойдет. Жаль, что негде.       — Поздновато ты, Роше, — окликнул его один из стражников около входа в покои. — Его Величество только что принимал графа Маравеля, а до этого барона Кимбольта. Можешь себе представить, что там творилось?       — Разумеется, — сдержанно отозвался он. — Государь не в настроении?       — Спрашивал, когда ты придешь. Не знаю только, можешь ли рассчитывать на третий Орден Храбрости.       Молодчики с алебардами хохотнули. Он вспомнит о них — может быть, чуть позже. Такие люди ему никогда не нравились, и он не стремился им доверять. Ко входу в натопленные покои тянуло, и одновременно Роше опасался входить туда. Но когда он поднялся по короткой лестнице, страх невольно отступил, а кровь наоборот хлынула ему в лицо — так здесь было тепло.       Дверь с тихим скрипом закрылась за его спиной, и воцарилась оглушающая тишина. Огоньки свечей плясали в воздухе, заливая золотистым светом стол и брошенное перо с давно высохшей на нем каплей чернил. Фольтест, сколько раз бы Роше к нему ни захаживал, не сидел за бумагами — он презирал сидячую работу, хоть и исправно выполнял её. По соседству с документами примостилась книга. «Брокилонские дриады». Роше сдержал улыбку. Он уже видел государя отсюда, с самого входа — спиной к нему, лицом к высоким окнам. Фольтест не ложился, корона всё так же давила и сжимала его лоб в тисках, и лилии еще бежали по его одеянию, белеющие в лунном свете, будто заколдованные. Роше знал толк в красивых вещах, но никогда не говорил них вслух. Не говорил, не показывал, что чувствует, не пускал в душу, не надеялся, что ему дадут ключик от фольтестовских мыслей. Кто он такой, чтобы ожидать чего-то подобного? Ведь это король…       — Скажи, Роше, — государь всегда догадывался о его присутствии, — как ты спишь в последнее время? Крепко или беспокойно?       — Так же, как и всегда, государь, — ответил Роше, глядя на него. — Обнимая нож под подушкой, не снимая платья, ожидая приказа.       — Хорошо, если это правда. Мне всё кажется, что ты лукавишь.       Фольтест обернулся — отблеск пламени в его глазах был угрожающим, не вязавшимся с попыткой ласково пожурить, и запрещал говорить без позволения. Роше молчал, не дернув и бровью. Государь прошёлся по покоям, и взглядом хотелось невольно следовать туда же, куда и он, чтобы залюбоваться горящим золотом цепи на его шее, и благородным профилем, и твердой властной рукой, что потянулась к книжной полке. Одно название, второе, третье… Казалось, луна наводила его на грусть, а ясное солнце — на смех и остроты.       — Лукавишь ведь? — спросил король, улыбаясь.       — Никогда, государь, — тотчас же отозвался Роше.       — Выходит, ты — сама честность, Вернон? И ни разу не солгал, не приукрасил?       Он молчал. Тогда Фольтест сам приблизился к нему и похлопал по плечу — медленно и мягко, будто успокаивая расплакавшееся дитя.       У Роше сроду не было кумиров. Он не знал ни одного человека, в жизни которого не оказалось бы ни одной темной страницы — возможно, он даже невольно сравнивал других с собой. Много ли у них грешков? И, что самое главное, ради чего они их совершали? Вернон ради благополучия Темерии и короля мог пойти на что угодно. Фольтест не видел для него невыполнимых заданий. И Фольтест же прожигал его взглядом всякий раз, когда они встречались, когда пожимали друг другу руки, как друзья, к недовольству баронов и графов. Отчего? Может быть, потому что каждый заговор он раскрывал быстро. Потому что был неподкупным. Потому что ради одного такого королевского рукопожатия Вернон перегрыз бы их льстивые глотки.       У Фольтеста глаза были темными, но едва ли такими же, как у Роше. Это не кипящая смола, не мгла, в которой ничего не разглядеть и не прочесть — профессиональное, что уж поделать… Нет. Только не у Фольтеста. Там руки железные, страну держали прочно и уверенно, а глаза добрые. Глаза, такие же, как у его детей, Бусси и Анаис. Вернон же никогда не сможет посмотреть на собственное дитя. Оно… не то. Всё равно что баюкать синий стяг с серебряными лилиями. Он и баюкал.       — Я ни в коем случае, — Фольтест помолчал, посерьезнев, — не предъявляю тебе обвинений, Роше. Но иногда я смотрю на тебя, слышу твой голос, и сердце сжимается в тревоге.       — Государь?..       Рука, которую по-прежнему отяжеляли несколько перстней с драгоценными камнями, сжала его плечо. Роше опустил взгляд вниз. Ему вспомнилась шутка стражников на входе в покои. Да, он действительно здесь не для того, чтобы получать еще одну награду, которую снимет после с груди и станет осматривать, с примесью вины и недоумения внутри, будто этот орден он у кого-то украл. Сегодня ночью Фольтест отправлял его с новым поручением — поручением, которое никто, кроме него, выполнить не мог. Неважно, в чем оно будет заключаться. Роше сделает.       Фольтест держал его крепко, как если бы Вернон пытался бежать. Он знал, что в королевских ладонях крылась большая сила, и никогда не мог представить, насколько она велика. Более того, он ошибался. Обманчиво мягкая мощь исходила от короля, и каждый ласковый упрек его мог читаться как настоящая угроза, а угроза — как упрек. Но страх был уделом тех, кому есть чего опасаться — например, дворянам, поджимающим хвост при виде монарха. Всем им следовало быть осторожнее, даже Луизе Ла Валет, хоть она и была матерью королевских бастардов. Детей, тут же поправился Роше. Она никогда не испытывала к Фольтесту и тени благодарности за ту милость, которой он её одаривал. За милость видеть себя в добром расположении духа, за возможность без стыда разглядывать серебряные лилии на его одеянии. За возможность слышать его голос. Луиза опережала Роше.       Король ухватил его за подбородок, требовательно вглядываясь в лицо.       — Иногда, — сказал он тихо, — я вижу то, чего совсем видеть не хочу. Грусть. Возможно, тайное желание уйти, отказаться. Оставить то, что было сколочено своими же усилиями. Оставить меня…       Роше помотал головой.       — Никогда, — сказал он. — Никогда не было таких мыслей, государь.       — …И теперь, — продолжил Фольтест, не обращая на его слова никакого внимания, — я, как хороший правитель, должен бы дать тебе добро и отпустить с миром. Но никак не отправлять тебя в Махакам. Тогда я решил спросить лично, Роше. Если ты говоришь правду — пусть так. Изгони из своих глаз эту печаль.       Нет и не было поручений, которых он не смог бы выполнить для своего короля. Даже когда Фольтест заговорил совсем об ином, Роше смотрел на него и с каждой секундой всё явственнее чувствовал, как бледнеет и растворяется всё вокруг. Фольтест тоже исчезал. Исчезали его жесты, его руки, блеск драгоценных камней и добрых глаз — до тех пор, пока от него не осталось ничего, кроме голоса, который умолял, просил, требовал, чтобы Роше изгнал печаль из своего взгляда. Роше ничего не видел. Это был туман. Туман, в котором его звал и заклинал кто-то очень важный и любимый.       Да. Любимый. Теперь ему не стыдно было в этом признаться — когда шепот стих, и на него обрушился еще один кошмар. Он закричал, но не от страха. Его тело съедал жар, а голова готова была разлететься на куски. Это было объятие болезненного беспамятства.

II

      Вода. Вода была повсюду. Она заливалась ему в рот, в уши, забила нос так, что он едва мог дышать, но руки инстинктивно бились в движениях, пытаясь ухватиться за несуществующую опору. Он ударился спиной о камни с такой силой, что из глаз искры посыпались, и темнота накрыла его с той же быстротой, с какой захватывает она комнату, где погасили свечу. Мокрая одежда тянула его на дно вместе с цепью на шее. Он совсем не видел света с поверхности. Как будто бы тонул окончательно. Хотя что уж говорить, так оно и было. Роше не задавал себе идиотских вопросов по жизни, но в этот раз, захлебываясь, задумался о том, как у него вышло погибнуть так глупо. И даже не в бою…       Когда видение с Фольтестом разбилось на кусочки, пришли звуки — теперь уже совсем другие. Не звуки чьих-то быстрых шагов по коридорам дворца в Вызиме, не скрип пера, не звон собственной цепи.       И был месяц. Тоненький, слабый и тусклый. Его свет порождал взрывы в глазницах — Роше жмурился и отключался, снова и снова. Только он успевал начать задуматься о том, где он и почему еще жив, кто-то услужливый будто бы опускал тяжелую краснолюдскую секиру на его голову, оставляя от обрывков мыслей кровавый туман. Расплывчатая картина покачивающегося над ним звездного неба. Красного.       Чьи-то руки то подхватывали его и несли, то укладывали на землю, и тогда Роше разбитым затылком чувствовал холодную каменистую землю. Так было несколько раз — он не считал. Кажется, звал кого-то по имени.       — Бьянка…       — Ты выживешь, Роше. Ты не можешь умереть.       Разумеется, он не мог. Можно сказать, стань он бесплотной душой — потребовал бы переиграть, изменить этот последний миг, до того, как упал в реку. И до того, как внимательный зеленый глаз скользнул по его лицу. Такой невозмутимый. Эльфский. Он принадлежал эльфу, как и те самые руки, что поднимали и опускали его.       — Ты умрешь только от моей руки. Когда-нибудь.       Ветер донес до него запах можжевельника и мёда. Роше показалось, что он совсем рядом — наклонился к нему, опасный и одновременно столь открытый, что ничего не стоило бы перерезать ему горло. Но Вернон не сделал этого, уронив руку. Видно, зря. Или к счастью.       — Роше…       Шум реки преследовал его даже тогда, когда он оказался очень далеко от неё. Потом назойливый плеск и даже ленивое жужжание стрекоз прекратились — вместо них он погрузился в такую же гулкую тишину, а когда открыл глаза, то увидел над собой удивительно гладкий потолок пещеры. Словно бы кто-то заботливо и с усердием годами шлифовал его и стены, доводя до совершенства, чтобы не осталось ни одной щербинки. Были лишь трещины — большие и маленькие, по которым бегали жучки. Они то появлялись, то исчезали, рождая в его мозгу причудливые сюжеты кошмаров.       Роше просыпался и засыпал. Веки его не закрылись сами собой только на третий день.       И приходил он.       Вечером до ушей Вернона доносились голодные пощелкивающие звуки — это главоглаз, древний и прожорливый, выходил на охоту или в поисках сброшенной добычи. Потом раздавался звук падения и писк накера, задушенный и в какой-то степени даже жалобный. Его метания по поляне длились недолго, и в конце концов сторож получал свою пайку, любезно открывая Иорвету путь в пещеру. Это был Иорвет. Иначе Роше и не думал, хоть ему порой чудилось, что его преследуют галлюцинации на фоне травмы.       Он приносил воду. Много прохладной и удивительно вкусной воды из чистого ручья неподалеку, запрятанной в удобную флягу. Первым делом Иорвет садился около него и методично заставлял прикладываться к фляжке. Роше пил. В такие моменты он слабо дергался, инстинктивно, как будто снова падал в реку и задыхался под тяжестью накативших на него волн.       Иорвет смачивал тряпицу и укладывал её на горящий лоб Вернона.       — Это случается, — приговаривал он, пока Роше растворялся в очередном сновидении. — Всем нам случается однажды упасть, dh’oine.       — Я не упал… — пытался возразить Вернон.       Его столкнули.       Иногда ужас настигал его вместе с осознанием, что он еще жив. В недолгие часы, свободные ото сна, пока он лежал, наслаждаясь ледяной тряпкой на лбу, Роше гадал, чего хочет Иорвет. И при всем желании не мог понять. Жучки теперь словно двигались под веками. Он хотел их прогнать, но вместо этого проснулся на прежнем месте. Отчего у него так затекли руки…       — Нам ведь не нужны неприятности, так? — Иорвет снова сел около него, поднося флягу к губам. — Пей, dh’oine. Как твоя нога? А как голова?       Он усмехнулся так, что Роше поперхнулся водой, и она выплеснулась ему на грудь.       — Зачем? — выдохнул он позже, наблюдая, как эльф разжёг костер и бросил в подогретое на огне вино пучок трав. Говорить всё еще было трудно, язык так и заплетался. Иорвет же как будто и не услышал его — он с невозмутимым видом помешивал варево, думая о чем-то своем. Вернон озлобленно замотал головой, прогоняя туман слабости. Он услышал шорох легкой скоя’таэльской обуви по камню и приоткрыл глаза. Эльф смотрел на него задумчиво и даже с каким-то сомнением.       — Ты помнишь, что сказал мне во время нашей последней стычки? — спросил он.       Роше попытался вспомнить. Честно попытался. Это было настолько бесполезно, что он оставил это дело сразу же.       — Ничего, — ярко-зеленый глаз блеснул в свете костра. — Еще вспомнишь, Роше. Обязательно вспомнишь.       Иорвет перевернул наполовину высохшую тряпку. Вернон бросил взгляд на фляжку у него на поясе и стиснул зубы. В рот точно насыпали песка — он хотел пить, но ни за что бы не стал молить об этом вслух.       — Ты что-то повторял во сне, — продолжал эльф, не замечая его немой тревоги и подергиваний. — Без конца, одно и то же. Меня это позабавило.       Его рука вынула фляжку из-за пояса и медленно выдернула пробку. Вернон сглотнул.       — Фольтест, — Иорвет пародировал его голос зловещим шепотом, наклоняя флягу к потрескавшимся губам Роше. — Фольтест… Фольтест…       Его опять захлестнуло ледяной волной.