Сон

      — Хорошо, — сказал Иорвет, убирая флягу. — Я знаю, что ты всё еще плохо себя чувствуешь, dh’oine. Может быть, ты даже немного не в себе. Могу ведь я предположить такое?       Уже четвертая ложка ячменной похлебки, которую эльф для него варил, вливалась Роше в рот. Она была такой горячей и почти пресной, что желудок его инстинктивно сворачивался в тугой комок и отторгал пищу. Иорвету это не нравилось. Он ведь старался, а до этого без конца готовил для него тот самый отвар из трав с вином. Сладковатый и пряный, он нравился Вернону гораздо больше, чем бульон из костей или сушеные ягоды. Ему было трудно шевелить челюстями первое время, поэтому он просто глотал комочки, давился, запивая их водой. Он был таким беспомощным, что сам этого стыдился и себя ненавидел.       Иорвет без труда определял время нужды, когда он начинал ворочаться и слабо стонать. Это было самой унизительной и частой процедурой, потому что Роше много пил. Его руки были связаны, ноги обвивала та же конопляная веревка. Эльф поднимал его, как какую-то тяжелую древнюю статую, и оттаскивал в другой угол пещеры, такой темный, что он казался Вернону какой-то бездной, на краю которой он стоял и мочился. Где-то там же находилось ведро. Иорвет унижал его, ставя перед собой, и оказывался сзади, поддерживая за пояс — ловкие пальцы расшнуровывали тесемки, и вкрадчивый голос нашептывал почти с умиленным злорадством:       — Противный dh’oine. Должно быть, ты нечасто им хвастаешься — он даже моей руки боится. Да ты более дряхлый, чем я, Роше. И после этого будешь думать, что наши женщины бегают к вашим мужикам, потому что мы слишком скучны?       Роше вздрагивал от отвращения и жмурил глаза, ругаясь сквозь стиснутые зубы и слыша шипение горячей струйки. В эти моменты тьма, царившая в углу, радовала — Иорвет не мог в полной мере рассмотреть его тело, его подрагивающие от холода ягодицы и вставшие дыбом волоски в низу живота. Иногда он повторял про себя, что не так уж это и унизительно. По крайней мере, оно не способно было сравниться с самим фактом плена, от осознания которого внутри всё холодело.       Еще он знал, что Иорвету это не приносило никакого удовольствия, как казалось поначалу. Наверное, для него прикасаться к человеку в принципе — всё равно что обниматься с больным чумой, однако беспорядка в своей укромной пещере он терпеть не мог, и вынужден был водить Вернона к ведру каждые три-четыре часа. Жидкость проходила через него быстро, пытаясь изгнать болезнь из тела. От вина Роше, бывало, пьянел, и радовался этому. В его ушах нарастал шум прибоя. Он всё еще паниковал, вспоминая реку, но гораздо меньше — мысль о ней стала успокаивать его, как старая поговорка. Эльф — что твой кот, воды не любит. В конце концов, эта яростная бушующая стихия теперь далеко. Вместо неё есть холодный и мертвый камень, в котором он заточен волей Иорвета. Если понадобится, он избавится от Роше. Когда-нибудь.       — Знаешь, Фольтест бы, наверное, даже посмеялся, — Иорвет вновь возник в поле его зрения. Он держал в руке деревянную миску, увидев которую, Роше чуть протестующе замотал головой. Ему претила мысль о том, что его специально кормили похлебкой и поили отварами, чтобы почаще выводить к нужнику, заставляя мучиться.       — Над чем? — выдохнул Вернон, глядя на него.       — Сам должен понимать, — Иорвет, не обращая на него никакого внимания, хмыкнул. Он поставил миску к себе на колени, и Роше увидел печеный в углях картофель. Он еще дымился, источая аппетитный запах. — Жаль, что он еще долго ни о чем не будет догадываться.       — Я уверен, что ты был причастен к покушению на него, — Роше стиснул зубы.       — Даже если и так — оно не удалось, — Иорвет пожал плечами. Лицо его сохраняло прежнюю невозмутимость, а пальцы ухватили небольшую картофелину — странно, что он не обжигался. Эльф оглядел её мельком и поднес ко рту Роше. — Ешь.       — Она горячая.       — Я слышал, dh’oine предпочитают разогретую пищу. Ты спишь на холодном, пьешь холодную воду и будешь есть остывшую еду? Так недалеко и заболеть. А я добиваюсь не этого, как бы мне ни хотелось, чтобы ты сдох. Ешь, Роше.       Картофелина пылала жаром, будто меч, вытащенный из горна. Странно, что она не раскалилась добела. Иорвет не сводил с него взгляда. Это было всё равно что видеть человека, безучастно смотрящего на труп своего отца или матери, убитых его же руками. Иорвета нисколько не волновало, обожжется Роше или нет, закричит от боли или нет — ему лишь будет неприятно, если это произойдет. Эхо в пещере было мощным и даже шепот с легкостью отражался от гладких стен. А где-то снаружи пощелкивал жвалами главоглаз.       — Я не хочу, — сказал он. Его желудок, несколько дней не знавший ничего, кроме ячменной похлебки, запротестовал. Роше готов был сыпать проклятьями. Иорвет даже не улыбнулся.       — Ты так же глуп, как и все dh’oine.       Он ухватил Роше за челюсть — так крепко, что невозможно было и представить, какая на самом деле сила таилась в руках эльфа. Иорвет бы, наверное, забил кулак ему в рот, лишь бы заставить держать губы приоткрытыми. Картофель дымился в прохладе пещеры, и Вернон видел на нем краснеющие частички угольков, раскаляемые дуновением воздуха.       — Если я захочу, — Иорвет перешёл на шепот, — ты будешь есть. Станешь противиться — накормлю насильно. И напою тоже. Король, которого ты так горячо зовешь, проваливаясь в сон, сейчас далеко от тебя. Он не спасет тебя, как спас однажды, Роше. Сейчас он мирится со своими придворными, зализывает рану и милуется с какой-нибудь девкой. Он как животное, ничем не отличается от вас.       Иорвет был для него доской объявлений в крошечной деревеньке. Рупором, через который до Роше доходили сведения о том, что происходит в мире и в Темерии в частности. Он не делал попыток узнать, как и от кого эльф всё это получал, как не спрашивал и о Флотзаме, где его Синие Полоски, оттесненные во время последней битвы поближе к стенам города, судорожно гадали и составляли план по поиску и спасению командира. Иорвет рассказывал ему только то, что Роше, по его мнению, должен был услышать, отсеивая лишнюю информацию. Если Вернон пытался перейти допустимый предел, он довольствовался лишь молчанием.       Но словам о Фольтесте он не верил. Да, неудавшееся покушение, еще одно, закончилось для него менее благополучно, чем все остальные — король был ранен, а убийца бежал, явно опасаясь раскрытия своей личности. После этого охрана монарха была усилена во много раз, в покои к нему допускались лишь те, кого он действительно желал видеть, и то — после того, как стража убеждалась в том, что это именно тот человек. Роше также не мог с ним встретиться, и по-своему понимал такой шаг короля. Он чувствовал себя виноватым — не уберег, не предупредил. Не сумел. Было ли что-то хуже?       Единственным, чего он не ожидал, было то, что Фольтест признал его вину.       Баронесса, она… О, Роше слышал до своей отправки во Флотзам, что она преклонила колено и смирилась — нельзя было сказать, надолго ли. Ему претила мысль, что Фольтест принимал её у себя, а ему отказывал в посещение. Роше ни слова не сказал бы о её детях. Лишь Луиза была косвенной преградой на его пути — женщина, предавшая его короля, чуть не разбившая ему сердце своим предательством.       — Теперь ты понимаешь? — Иорвет усмехнулся. — Как думаешь, люби он тебя — оставил ли бы здесь, в плену? Позволил ли какой-то белке вроде меня распоряжаться твоей жизнью? Кормить… Поить… Помогать с нуждой… Контролировать…       Нет, конечно же Фольтест бы не позволил. Сквозь всё свое разочарование, сквозь печаль, сквозь боль от раны, нанесенной убийцей — он бы отыскал Роше даже под землей. Может быть, Синие Полоски уже отправили весть. Или нет. Зная характер Бьянки, можно было предположить, что она надеялась вызволить его сама. Только понятия не имела, где искать.       — Ешь, — Иорвет перешел на свой привычный приказной тон.       — Нет.       Картофелина обжигала, даже не соприкасаясь с кожей. Потом Роше понял секрет Иорвета — тот не снимал перчатку с руки. Плевать ему хотелось на этот жар.       — Ты — худший dh’oine из всех, кого я встречал, — честно признался он, покачав головой, и, с новой силой надавив на его челюсти, затолкал картофель ему в рот. — Жуй. Если ты начнешь задыхаться, Роше, я тебя спасать не стану. Давай, ты должен есть. Смерть от голода — глупая смерть. Особенно для такого солдата, как ты.       Языком Роше чувствовал сморщенную шероховатую кожицу, которую эльф и не подумал счистить — эта же кожица обожгла его, как настоящий огонь. Рецепторы на миг словно омертвели, а потом он ощутил привкус, слабо напоминавший кровь и что-то паленое. Роше зажмурился, сделав пару движений челюстями — он судорожно гонял измельчившуюся под зубами картошку по всему рту, пытаясь остудить, но легче ему не становилось. Лицо Иорвета не выражало ничего, кроме сдержанного удовольствия. Всё правильно — настоящие садисты никогда не станут бегать с ножом, безумно хохоча и кромсая живых. Они смакуют содеянное молча.       — Ты кричишь, — сказал он. — А похоже на мычание коровы. Ты беспомощен без своего коронованного любовника, Роше. Он ведь любовник, разве не так? Чинило ли это препятствие Фольтесту, если при виде очередной служанки у него твердело в штанах? Нисколько. Ешь. И помни, кто кормит и не дает жару убить тебя.       Он проглотил еще горячее пюре, закрыв глаза, и услышал, как Иорвет удовлетворенно хмыкнул.       — Жар… Тряпка…       Его язык не чувствовал ничего. Он прикасался кончиком к зубам в попытках говорить, и каждое прикосновение отзывалось болью. Роше задел им верхний клык и слабо застонал. На секунду он пожелал, чтобы ему отрезали этот проклятущий, отмирающий прямо сейчас кусок плоти. Еще несколько раскаленных картофелин — и с его десен слезет кожа.       — Нет, нет, — Иорвет покачал головой. — Ты хотел сказать «смерть». Твоя смерть. Теперь она сжирает тебя изнутри, кромсает своими острыми зубами. Плавит, как слиток золота. Мне этот металл никогда не нравился. Слишком мягкий.       Роше слабо захрипел. Он попросту боялся двигать языком и даже сжать челюсти. Иорвет меж тем потянулся к миске, доставая оттуда картофелину покрупнее.       — Если я дам тебе холодной воды — будет больно, — сказал он с деланной заботой. — Знаешь, мама всегда говорила мне, что запивать горячее холодным — вредно. Всё должно быть гармонично. Пиво — с ветчиной и луком, кролик в травах — с подогретым вином…       Он пропихнул картошку в рот Вернона, разглядывая настолько внимательно, что его можно было сравнить с каким-нибудь ученым за работой. Но Роше было не до сравнений. Из зажмуренных глаз сами собой текли слезы — он не контролировал их, как не контролировал и свою боль, которая шла от языка и десен вниз, по горлу, опаляя, и оседала тяжело в животе. Ему казалось, что желудок набит углями, на которые намеренно кто-то подул, раскаляя их до предела.       — Во… ды… — снова прохрипел он.       — …Ты же, Вернон, так же близок к гармонии, как нищий к королевскому сану. Синий — холодный цвет. Ты носишь его, словно броню, хотя внутри тебя огонь. Сейчас — особенно сильно.       — Иорвет…       Роше казалось, что капли пота испарялись прямо с его лба от нахлынувшего жара. Болезнь испепеляла его. Он варился в собственном реалистичном кошмаре, а эльф разглядывал его всё так же флегматично — настолько, что оставалось гадать, был ли предел его жестокости и злости. Они были ледяными. Ничто бы их не растопило. Вернон сказал бы, что у Иорвета давно нет сердца, в отличие от, возможно, его таких же остроухих соратников, молодых эльфов, которые пошли следом за ним на смерть. Иорвет, старец в теле юноши.       Тело Роше горело. Горела его голова. Взгляд его плыл от давившего на череп жара.       — Ты такой неправильный, — эльф вздохнул, как будто это было для него величайшей трагедией, и достал флягу, выдергивая пробку. — Все dh'oine неправильны. Похожи на нас, только сломанных, не таких. Раньше вас жалели, а теперь вас ненавидят. Вот всё, чего вы достойны.       Он сделал большой глоток, едва улыбнувшись и прикрыв глаз.       — Признайся, Роше, что на моем месте ты не даровал бы мне легкую смерть.       Роше следил за ним убитым взглядом, пустым и ничего не выражающим. Его левая рука дергалась, но никак не могла подняться — словно у него случился припадок. Иорвет глотал с наслаждением воду, до которой Вернон при всем желании не мог добраться из-за конопляных веревок и слабости. Он лежал, бледный, обливающийся горячим потом, и сгорал. Рот, высушенный, обожженный, приоткрылся, язык высунулся, как у бешеного пса. Роше трясся.       Пить пить пить я хочу пить о Мелитэле избавь меня       — Ты хочешь что-то сказать, — Иорвет понимающе закивал. — Надеюсь, это что-то порадует меня. Или хотя бы повеселит.       Да да да это правда Фольтест любовник грязная кровь о Богиня как я хочу её убить она забирает его у меня как я хочу       — Я… Хочу…       Но Роше так и не сказал, чего хочет — в его мозгу словно погасили свет, и вместе с тем он исчез и из его влажных глазниц, погрузив мир вокруг в темноту. Это было облегчением. Таким облегчением, что он разрыдался бы, не потеряй сознания. Отсюда, из густого мрака, Роше не видел, как Иорвет, раздраженно поджав губы, с лицом еще более окаменевшим, чем прежде, быстро смачивает тряпку водой из фляги и прикладывает к его лбу, а потом идет ставить вино с травами на огонь. И очень хорошо, что Вернон не застал этот момент — иначе он опять бы впал в панику от осознания, что придется вернуться в реальный мир и снова отправиться в темный угол, к этой бездне, на самом дне которой стоит ведро. Иорвет выносил его каждый день. Иорвет набирал воду из ручья каждый день. Иорвет подсадил его на единственное средство, которое могло прекратить его мучения — он поймал Роше, точно рыбку на крючок.       Мелитэле… Раньше он не молился богам. И сейчас не стал бы.       Он медленно погружался и погружался во тьму. Он думал о Фольтесте. О баронессе Ла Валетт. Роше старался не представлять их вместе. Он представил короля рядом с собой.       Он как наяву вдыхал аромат благовоний, которые зажигались в палатах монарха. Мог почувствовать прикосновение тяжелой, но ласковой руки и холод её перстней — изумруд и сапфир. Один из таких государь подарил ему вместе со вторым Орденом Храбрости. Фольтест прикоснулся к его горячему и мокрому лбу. Король был печален. Поверх перчатки, на указательном пальце слабо посверкивало скромное серебряное кольцо. Оно ласкало губы Роше приятным холодком. Вернон зажмурился.       — Темерия и ты, — сказал Фольтест, — больше ничего.       В закрытых глазах защипало.       — Я уже чувствую запах лилий, государь… — надломленно и вымученно улыбнулся он.       Рука Фольтеста надавила ему на лоб.       — Слишком рано, Роше. Не сейчас. Ты должен проснуться. Ты должен.       Он не мог ослушаться приказа и действительно проснулся. Близился вечер. Иорвета в пещере не было, но тряпка на его лбу не высохла. Жар спадал.