Приют для твоей души

Глава 10 Всю ночь я ворочался и не мог уснуть. В голову лезли дурные и страшные мысли. Ощущались мелкие неприятные покалывания, жар и чесотка. Около трёх часов мне приснился кошмар. Я находился в небольшой цирковом шатре в знакомую всем красно-белую полоску. Вокруг висели кривые зеркала, и в каждом было мое отражение. Они были повсюду и что-то наговаривали страшным голосом, а когда я разбил одно, оно рассыпалось на мелкие осколки. Тут моя кожа и всё тело само пошло трещинами, отражения начали визжать и лопаться, весь прах летел в меня, стекло царапало и жгло, и во всей этой круговерти меня швыряло, уносило в стороны. Когда проснулся в холодном поту, был уже не в кровати, а на полу, посередине комнаты. Потом залез обратно, закрыл глаза и снова провалился в сон, будто бы ничего не произошло. Вчера вечером я слишком крепко уснул в гостиной на диване, что папе пришлось будить меня и отправлять в комнату, часов в восемь вечера, когда он вернулся не трезвым. Не помню, слышал ли, ругались они или нет, потому что спал, как убитый. Сейчас я сидел на кухне и помешивал ложкой манную кашу, чтобы та поскорее остыла. «Два законных выходных от школы». Рядом сидел отец и держал в руке кружку с кофе, а перед ним лежала свежая газета. Он нервно клацал зубами по ободку чашки.  — Раз все в сборе, хочу кое-что сообщить, — мама налила молоко в вытянутый стакан и повернулась к нам. — Квартиру Алекса затопили, а пока соседи будут всё исправлять, он немного поживёт у нас. Я чуть не уронил ложку. «Ну надо же!»  — Он правда придёт?  — Сказал, что будет после обеда.  — Наконец-то придёт в гости! «Сто лет его не видел его, ура!»  — И где он будет спать, в ванной? — неожиданно равнодушно спросил папа, не поднимая глаз от газетной страницы.  — Ничего, решим. Когда мы жили вместе, он спал на запасном матрасе, — ответила мама, поставив молочник на стол, и села на своё место. — Сейчас, конечно, он приболел, но ничего, это ненадолго, пару дней.  — Ну да, конечно, — фыркнул он, нахмурившись.  — А чем ты не доволен? Он наш родной фурри. Мама нахмурилась в ответ.  — Который сбежал и бросил нас, да? Я замер с ложкой во рту.  — Бросил…? — спросил я осторожно.  — Оставил записку на память, забрал вещи и исчез, большое спасибо, а когда был нужен, находил кучу отмазок!  — Зато оставил дом и деньги здесь.  — Как будто это помогло!  — Скажи спасибо, что не живёшь на улице! — мама хлопнула рукой о стол. — У него был тяжёлый период, он хотел побыть наедине.  — Десять лет, да? Мы все были в тяжёлом положении, когда переехали, а он, видимо, не выдержал, — продолжал бурчать папа.  — Ну, хватит.  — Ну да, конечно, хватит, а он хотя бы хотел нам потом помочь? Сколько попыток он сделал?  — А тебе напомнить, с какой твоей попытки сделать мне предложение я согласилась? Мама глотнула свой кофе. «Что-то я совсем запутался…»  — Так, вот не надо приплетать тут! — возмутился папа и встал из-за стола, поставив чашку. — Я не хочу его тут ни видеть, ни слышать!  — Роберт…  — Нет, даже не проси, всё равно нет!  — …Этот дом и его тоже.  — Давно ли?! Чего же он сбежал, не сказав ни слова? Он звонит только тебе? Отлично! Вот и посели его так, что его видела только ты, а я тут не при чём, и раз он болен, так пусть живёт в больнице! — с этими слова он развернулся и направился к выходу из кухни.  — Он же твой друг! — крикнула мама, тяжело задышав.  — Друг оказался вдруг! — папа ударил кулаком о стену. — Я на фотоохоту, буду вечером.  — Роберт…!  — Отстань! Спустя пару минут он громко хлопнул входной дверью. Мама поникла и слегка царапала коготком стенку чашки. Мне стало очень неловко и страшно. «Неужели дядя правда бросил нас? Раньше мне говорили, что он заболел, но сейчас…» Я подвинул свой стул ближе к маме, опустил голову ниже, почти положив её на стол.  — Ты только не печалься… Он ведь всегда вспыльчивый, когда трезвеет… — я осторожно взял её за запястье и слегка поглаживал большим пальцем. — Но… Дядя… Он ведь…  — Он нас не бросил, — перебила меня мама, дёрнув ухом. — Понимаешь… Когда мы с ним были, примерно, твоего возраста, у нас была нелёгкая жизнь. Алекс с рождения не здоров, но всегда это скрывал, до тех пор, пока болезнь не захватила всё его тело. Ты помнишь, как у него дергались губы, шея или ноги сами по себе? Он кашлял, хромал, это всё от его недуга… Я хотела помочь ему и найти врача, но он упирался, говорил, что мы, наша семья ему дороже, чем он сам, а когда он ушёл… Забрал только свои вещи и любимую гитару, оставив всё остальное дома…  — Всё?..  — Даже деньги оставил. Спустя пару лет я смогла найти его, когда он уже жил самостоятельно, всё ещё не лечившись, но я настояла на врачах и терапевтах. Ему стало немного лучше, но это было давно, лет пять назад, и вот, у него случилась беда.  — Но… Почему же…  — Не сказала вам сразу? — снова перебила она. «Монстр!»  — Да…  — Боялась, как папа это примет, ведь когда Алекс ушёл, он принял это с большой обидой и злостью на него, подумал, что он нас предал. Но это не так… Ты веришь мне? Я вздохнул и осторожно положил голову ей на плечо.  — Верю.  — Я хочу их помирить, ведь они так хорошо ладили. Мы всегда ходили вместе и решили жить втроём, а потом вчетвером, а ещё потом впятером… — мама слегка улыбнулась и почесала меня по щеке. — Все были тебе очень рады, милый.  — Да и я, наверное, — я улыбнулся ей в ответ.  — Ты не против, если он будет спать у тебя на чердаке, на своём матрасе, просто…  — Да, конечно, вот и пообщаемся.  — Только не всю ночь.  — Ничего не могу обещать. Мама поцеловала меня в лоб и встала из-за стола.  — Доешь кашу. «Ох, точно…» — вспомнил я и посмотрел на полную тарелку.  — Но она же сладкая…  — Зато полезная, давай, — она сполоснула чашку водой из-под крана и направилась в гостиную. — Тарелку потом вымоешь, а лекарство — выпьешь. Мне нужно прибрать.  — Ладно… — вздохнул я и взял в руку ложку. — Может, у меня скрытая аллергия на сахар?..  — Как ты себя чувствуешь сейчас?  — Намного лучше. Мы с мамой были в гостиной. Она сидела и смотрела свой сериал, перебирая рукой мои волосы, про брошенную мать-служанку с её злобным изменником и преступлениями, а я лежал рядом, опустив голову на её ногу, укрытый вместе с ней небольшим пледом. Она со скоростью звука привела гостиную, кухню и мой чердак в идеальный порядок и даже успела приготовить обед, потратив всего пару часов. Я не смотрел ту изящную драму, а только поглаживал пальцем шею и клевал носом. Место от галстука всё ещё болело, хотя голова и живот ныли меньше, чем вчера. Но несмотря на это, я чувствовал ужасную усталость и сонливость.  — Скоро всё заживёт. Ты помнишь, что Алекс болеет, будь терпимее.  — Конечно… Я вдыхал запахи вокруг и глянул на часы. Два часа и десять минут.  — Он скоро придёт? Словно услышав мои мысли, кто-то снаружи нажал на кнопку звонка.  — Кажется, идёт, — мама осторожно убрала ногу из-под моей головы, встала и пошла в сторону прихожей. Я сел на диване, свернул плед в неаккуратный клубок и положил на скрещенные ноги, выпрямив спину. «Интересно, изменился ли он? И узнает ли меня?» Послышался щелчок дверной ручки.  — Алекс?  — Здравствуй, Алия! Я услышал шаги, приподнялся на колени и заглянул в прихожую. Мама с дядей крепко обнялись и дёргали носами, чтобы почувствовать родной запах шерсти. — Как я рад тебя видеть! — он гладил её по волосам и спине, широко улыбаясь. — Сколько лет прошло, а ты всё не изменилась, цветёшь и пахнешь, сестрица. — После тридцати пяти уже вряд ли, но спасибо. — Я хотел сказать, цветёшь, как многолетник! — От лопуха слышу! Они рассмеялись, потираясь друг о друга лбами, щеками и носами, громко мурча. Я осторожно поднялся с дивана, обошёл его и встал, глядя на них, выпрямил спину и взял руки в замок, ожидая момента.  — Как у тебя со здоровьем? — спросила мама, взъерошив его волосы.  — Ну, как тебе сказать, работа темновата, мрачновата, после отпуска — час пик, ха-ха, горы новых статей! А где твои домашние? — ответил дядя, пожав плечами, будто пропустив мимо ушей слово «здоровье». Он повернулся и посмотрел на меня, слегка расширив глаза и дёрнув ухом.  — Дядюшка… — сказал я чуть громче, чем мог, глупо улыбнувшись, и получил похожую улыбку в ответ.  — Ах, Футер! Дядя не сильно изменился с тех пор, когда я видел его последний раз. В отличии от мамы, бело-серой кошки с тёмными вкраплениями и чёрными жгучими волосами, он был совершенно белоснежным котом с очень пушистым длинным хвостом, который, как маятник, раскачивался за его спиной. Всё те же добрые карие глаза, всё те же ярко-красные волосы, беспорядочно растущие на голове, всё та же искренняя улыбка с обнажёнными белыми, как и он сам, зубами. Ростом около ста семидесяти с половиной, поджатой, но не тощей фигурой, широкими плечами, выпирающими скулами и коленными чашечками. Он был в тёплой расстёгнутой куртке бурого цвета, из-под которой виднелся красный вязанный свитер, а на шее — тонкая серебряная цепочка, спрятанная под одеждой. Светлые брюки с множеством карманов, кажется, были чуть на размер больше, чем нужно, а на ногах высокие чёрные, туго зашнурованные ботинки, похожие на солдатские берцы, в которые были заправлены штанины. Через плечо висела гитара, а в руке он держал с виду очень увесистый, но небольшой дорожный бордовый чемодан с кожаными ремешками и медными пряжками на них. Он поставил его на пол, стянул гитару, оставив всё возле обувницы и, распахнув руки, подошёл ближе и крепко к себе прижал, обнимая так, что я упёрся шеей о его плечо.  — Надо же, племянничек! «Лёгкие, рёбра, оойй!» Положив руки на плечи, оценивающе осматривал, спокойно улыбаясь, тиская меня за щеки и уши.  — Как ты подрос, выше матери! А где же твой отец?  — Вечером вернётся с работы, — ответила за меня мама, когда взяла его вещи и поставила ближе к дивану.  — Отлично, будем ждать. Сколько тебе сейчас, Арту, сорок?  — Э, нет, почти семнадцать лет…  — Ха-ха, точно, это мне сорок! Не обращай внимания, боль на мозги давит, — сказал он и резко дёрнул головой и плечом в одну сторону.  — Ой…  — Алекс, раздевайся и проходи обедать. Арту, не поможешь мне? — спросила мама, стоя в проходе на кухню.  — Да, конечно, — ответил я, немного замявшись на месте, когда рядом дядя уже осматривал дом.  — А вы здесь хорошо устроились, как я посмотрю. Уютно.  — Ну, да.  — А ты живёшь на чердаке?  — Да…  — Покажешь мне после обеда?  — Да… — сказал я ему и робко обнял. Мы столько не виделись, что руки сами потянулись.  — Я рад, что ты вернулся… Он крепко обнял меня в ответ, похлопывая ладонью по спине, и дыхнул носом мне в ухо, от чего стало немного щекотно.  — Я тоже тебе рад, дружок, — сказал он и погладил по затылку, ослабив хватку. Мы встретились взглядами. Его кошачий зрачок слегка увеличился. Дрогнули красные волоски бровей. От него пахло сыростью и опилками, но всё тот же тёплый запах, который я помню с детства, сохранился, хоть и был едва различим.  — У тебя глаза твоей мамы. Ты уже такой взрослый на вид, — сказал дядя, опустив руки.  — Наверно, только на вид. Душа не взрослеет…  — А душе и не нужно взрослеть. На безымянном пальце его левой руки я заметил тёмное серебряное кольцо.  — Разве?..  — Да, и…  — Идите обедать, я кого жду? — послышался голос мамы с кухни. — Бегом!  — Потом расскажу, — он похлопал меня по плечу, развернулся и направился к вешалке, вытягивая руки из рукавов куртку. Дядя и моя мама по характеру были, фактически, копией. Он также, как и она, был очень добр и приветлив, в меру серьезным и строгим, хотя проявлений агрессии я никогда не видел. «А может и нет, как-то я разрисовал гуашью его гитару, вот тогда нам было не до смеха…» Дядя любит искусство, особенно музыку и поэзию, так как частенько сам пишет свои песни, многие из которых я знаю наизусть. На вид он нежен и пригож, на характер его, словно гранит. Пока суп не доешь — из-за стола не встанешь, хоть залейся слезами. Дядя из тех фурри, который всегда готов выслушать, всегда может успокоить и всегда дать нужный совет, хотя сам действует по принципу «выслушай всех и сделай по-своему». Он очень амбициозен, смешон и умён, а гордость — не помеха милосердию.  — Ха-ха, а потом он ещё неделю бегал к нам и скандалил, чтобы я наконец-то опубликовал его стихи! Что с нами делает время? Где все те рьяные поступки? Мы уже не лезем к девушкам в окна с сорванными с клумбы цветами в зубах, а только отправляем ей смешные рожицы в телефон, но спасибо, что остаются те, кто ещё помнит запах свеженапечатанных страниц! — сказал дядя, выразительно взмахнув рукой и бровями.  — Да и в окна залазили те, кто был слегка пьян, — поправила его мама, размешивая сахар в чашке ложечкой.  — А ты думаешь, я не помню, как Роберт залез к нам в сад, часа в два ночи, с цветами…  — Гвоздиками.  — Да, с гвоздиками! Я думал, наш пёс порвет его, — ответил он, хрустнув пальцами.  — Меньше надо было пить с мальчишками на выпускном, но гвоздики поздней ночью в окне — это так романтично…  — Папа залезал в окна? Вот это да… — сказал я удивлённо. Мы давно закончили с обедом, поэтому сейчас мама с дядей просто общались между собой, когда я только и успевал, как дёргать ушами. Прошло уже пару часов, и время шло к вечеру.  — А давно ты работаешь в редакции, дядя? — спросил я, уже не стесняясь находиться в этой атмосфере.  — Очень давно, у них больше выбора нет, они не могут меня уволить, ведь я отлично справляюсь со своей работой, и строго между нами — иногда тайно от всех я редактирую не только свои статьи. Поэтому не удивительно, что у газет и журналов такой спрос!  — А остальные что, этого не замечают?  — А остальные не видят дальше своего пенсне! — ответил дядя, тыкнув себя по носу, снова резко дёрнув головой и плечом в одну сторону.  — Надо позвонить Роберту, а то его долго нет, ит — сказала мама серьёзно, когда встала из-за стола и вышла из кухни. Дядя притих и напрягся.  — Что-то не так?  — Нет-нет, это просто… — начал он, но голос его задрожал. Руки дяди Алекса начались трястись, как всё тело и каждая мышца лица, даже стул под ним. Он снова дёрнул голой и шеей, и ещё раз, и ещё. Уголки рта дрыгались то вверх, то вниз, глаза щурились, каждая складочка кожи задрожала и подпрыгивала на месте. Дядя сжал руки в кулаки. Он медленно повернул голову, что шейные позвонки по очереди прохрустели, и выпрямился, на секунду расслабившись, а потом снова, очень резко вскинул голову.  — Что с твоим лицом?! — пискнул я, замерев. Его морду словно перекосило так, что вся его правая часть сжалась: уголок рта широко раскрылся, но зубы были крепко сжаты, от чего я увидел розовые дёсны. Глаз совсем сощурился и вокруг было много-много мелких складочек век, а бровь прижалась в плотную к нему. Сама голова опустилась к правому плечу, которое подпрыгнуло вместе с телом.  — Я ф порядке. Это пвофто нерф зафемило… — сказал дядя, шевеля только левой стороной лица.  — К-как это нерв так защемило? … Я слегка наклонился вперёд, чтобы лучше увидеть.  — Такое быфает, пфойдёт. Это фсё болезьнь…  — Какая болезнь?  — Ревматизм, милый. Это был голос мамы, которая пришла обратно к нам, и ей снова удалось ответить, опередив дядю. Она подошла к нему сзади, осторожно взялась руками за шею и резко дёрнула её, повернув налево. Раздался громкий хруст. Я подпрыгнул на месте от такого.  — МААЯЙ! Ай, ой, как съехало… — дядя слегка коснулся ладонью правой щеки и улыбнулся. — …Помогло…  — Больно?.. — снова пискнул я.  — Ничего, это бывает. Ревматизм меня замучил, но я всегда с этим жил, — вздохнул он, потирая шею. «Ох!» — Ну, где там Роберт? — Скоро придёт, — сказала мама, взяв в руку чашку. — Оди-ин солдат на све-ете жил, Краси-ивый и отва-ажный, Но он игру-ушкой де-етской был, Ведь бы-ыл солдат бума-ажный. Он переделать ми-ир хотел, Что б был счастливым ка-аждый, А сам на ни-иточке висе-ел, Ведь бы-ыл солдат бума-ажный! — напевал дядя, поддёргивая протёртыми пальцами звонкие струны. Он скрестил ноги, опустил на колено свою именную гитару из красного дерева, которая заметно потемнела и померкла за многие годы службы. Мы с мамой сидели возле него. Я так же, как и он, скрестил ноги и приобнимал руками небольшую диванную подушечку. Мама держала в руках полупустую чашку. Если бы вы знали, как я любил слушать эти бардовские знаменитые песни, ведь голос дяди был не только хорош, но и очень приятен слуху.  — Он был бы-ы рад в огонь и в ды-ым, За вас поги-ибнуть два-ажды-ы, Но потеша-ались вы-ы над ни-им, Ведь бы-ыл солдат бума-ажный. Не доверя-яли вы-ы ему-у Свои-их секре-етов важных, А почему? А потому, Что бы-ыл солда-ат бума-ажный! А он, судьбу-у свою-ю кляня-я, Не ти-ихой жизни-и жа-аждал, И все-е проси-ил: «Огня-я, огня-я! «, Забы-ыв, что он бума-ажный. В огонь? Ну что ж: «Иди-и!» — «Идё-ёшь?» — И он шагну-ул одна-ажды! И та-ам сгоре-ел он ни-и за-а гро-о-ош… Ведь бы-ыл солда-ат бума-а-ажныый… — закончил он, склонивши голову. — Здорово! — сказал я восхищённо, похлопав ладошками. — Ты пел эту песню в детстве. — Её нам пел ещё наш отец, то есть твой дедушка. Как жаль, что его давно не стало, но… — …Но его песни ещё живут в тебе, — сказала мама. — Точно. А еще он очень любил песню, которая была посвящена нашей матери, вот… — Пожалуйста, не надо, а-то я точно разревусь, — она поставила чашку на небольшой деревянный журнальный столик. — Да что ты? — Я и над солдатиком могу всплакнуть, просто держусь. — А что это за песня? — перебил я их разговор. — Арту… — Эта песня об одном волке, который однажды совершил величайшую измену в своей жизни! — сказал дядя, быстро-быстро задёргал струны, словно барабанная дробь. — Какую?.. — Он… — Что?.. —… Влюбился… — Что?.. — спросил я и вдруг задумался. «Как это, себе изменить?.. Изменяют же любимым… Хотя… Может, можно так себя любить, чтобы изменить самому себе?.. Бред какой-то.» — Разве это возможно?.. — Да, конечно. — А это к лучшему или к худшему?.. — А это кто как сам выберет, — дядя медленно и плавно скользил пальцами по нежным горячим струнам гитары. — Был я когда-то-о свободны-ый… — О, нет, Алекс, не сейчас, пожалуйста, а-то мне точно станет плохо, — с улыбкой сказала мама, почесав себя за ушком. — Ну, как хочешь, — он наклонился ближе ко мне. — Потом спою. — Хорошо… — сказал я, поднимаясь на месте. «Измена себе самому… Странно…» Неожиданно раздался звонок в дверь. — Пришёл наконец-то, — сказала мама и зашла в прихожую, чтобы впустить папу в дом. Дядя напрягся, осторожно поставил гитару возле дивана, встал и, помахивая хвостом, прошёл на то самое место, где до него стоял я и ждал момента. Я повернул голову и заглянул в прихожую, положив руку на спинку дивана и навострив уши. — Ладно-ладно, извини, что накричал, но своего слова не поменяю, — услышал я тихий, почти шепчущий голос отца сквозь шуршание пальто. Он вышел, выпрямился, убирая лохматые кудри ото лба, а когда заметил гостя, замер. Оба сейчас были и взволнованы, и напряжены, хмуро смотря друг на друга. — Роберт, — начал дядя. — Алекс. — Очень рад тебя видеть. — Не могу сказать тебе того же, — отрезал папа, опустив взгляд, и прошёл мимо него в свой кабинет. Дядя замялся на месте, прижав уши к голове. — Я с ним поговорю, — неуверенно сказала мама, выйдя за ним из прихожей. — Да… Кх… Нет, я лучше сам, — возразил он, развернулся и пошёл за отцом. — Роберт, старина… — начал дядя, когда закрыл за собой двери. — Сейчас крик будет, да? … — тихо спросил я, привстав с дивана. — Подожду… А ты куда, Арту? — Да я хотел… Дядя наброски показать, сейчас… — ответил я, шагнув на первую ступеньку лестницы. В доме повисла тишина. «Страшно… Надеюсь они не покусают друг друга…» ***  — Ты не рад мне, верно?  — Верно? Ты еще спрашиваешь? Иди отсюда и закрой дверь, я видеть тебя не хочу! Папа сидел за своим столом, сложив ногу на ногу, склонившись над камерой, на экране которой были видны свежие фотографии молодожён. Он хмурился и нервно щёлкал на кнопки.  — Позволь мне все объяснить?  — Да пошёл ты…  — Это не ответ. — настаивал дядя. Он стоял рядом, сжимая руки в ладонях.  — У меня нет желания слушать тебя, ясно? Иди и пудри мозги своей сестре, вы с ней одного теста слепки, должны друг друга понять. — фыркнул отец.  — Как ты смеешь так говорить о своей жене? — в ответ фыркнул дядя.  — Я знаю, о чём говорю. Только в отличии от тебя, она свою семью не бросала, да и вообще имела её! Тебе уже четвёртый десяток пошёл, а ты даже не знаешь, что такое отношения!  — Я любил свою семью.  — Ты бросил нас всех! — зарычал папа, вскочив с места, схватив дядя за воротник. Он был чуть ниже отца, поэтому он легко мог его так держать.  — Я полагался на тебя, как Алия, как Арту, а ты просто исчез! Вот и убирайся обратно! Я не хочу видеть тебя в этом доме! Они грозно дышали друг на друга и на миг замолчали. В воздухе парило напряжение, волнение и что-то похожее на… Грусть? … Разочарование? …  — Я виноват перед тобой. — тихо начал дядя, смотря отцу в глаза. — Перед всеми вами… Я счёл себя обузой и решил уйти, но не проходило и дня, чтобы ни думать о вас. Каждый месяц в вашем почтовом ящике лежал конверт из газетной бумаги, не так ли? В каждом таком были деньги, которые я зарабатывал для вас. Я решил погрузится в работу, для которой мне нужна была тишина. Чем больше я писал и печатал, тем чаще мог высылать вам деньги. Али говорит, что я должен был лечиться на них, но увы, на себе уже давно поставлен крест, а все те годы были вечностью. Одиночеством… В котором не было столь дорогих мне фурри… Папа, в изумлении, слегка ослабил хватку.  — Болезнь мучает меня со дня рождения. От неё не излечиться. Кошка умрёт кошачьей смертью, но знаешь, я не боюсь её и не боялся. Я боюсь одного — потерять с вами связь, а за себя… Зачем мне бояться за себя… Всё это время я ждал. Был словно тенью, всегда идущей следом. Лицо дядя снова передёрнуло, от чего он схватился рукой за щеку и крепко сжал зубы, зашипев.  — Ты… Ушёл в самый сложный момент нашей жизни, когда был так нужен, а сейчас…! — начал папа, отпустив ворот.  — Я больше не оставлю! — взвыл дядя, проведя по щеке своими же когтями. — Я ждал слишком долго и терпел, но побывав здесь, в родной, семейной атмосфере, я понял, чего был лишён столько лет, и как сильно мне этого не хватало. Возможно я и совершил ошибку, но дай мне шанс всё исправить… Не гони… Я по-прежнему люблю свою семью… Он выпрямился, но на правой щеке уже была видна свежая царапина. Тонкая струйка тёмной тёплой крови стекала вниз, по шее.  — Ради нашей с тобой прежней дружбы, ради наших родных, я прошу у тебя прощения, Роберт… — дядя громко сглотнул и низко опустил голову. Папа застыл на месте на некоторое время, потом отошёл и облокотился руками о стол. В его голове, явно, все мысли сбились в одно, а разум пытался связаться с сердцем. Он время молчал, но потом тихо заговорил:  — Я помню, в тот день, на пожаре, ты спас мне жизнь… Благословил нас с Али… Окрестил моего ребёнка… Если позволю тебя остаться, выплачу свой долг? Дядя долго думал, а потом также тихо ответил:  — Выплатишь… Но я хочу остаться не как брат твоей жены, ни как крёстный твоему сыну, а как часть семьи, если ты, её вожак, позволишь мне вернуться. Вновь повисло долгое молчание. Оба нервничали и мялись на своих местах. В окно ярко светило оранжевое вечернее, уходящее за горизонт, солнце. Отец встал ровно и долго смотрел туда, вспоминаю все те минувшие годы юной жизни. Наверно, у дяди в голове, также, как и у него, воспоминания, словно кадры киноплёнки, мелькали перед глазами.  — Я помню всё… И готов на временное перемирие. — наконец сказал папа, громко вздохнув. — Но даже не думай, что уже точно прощен, я всё ещё в лёгком бешенстве. И это согласие не ради тебя, а ради семьи. Дядя смиренно кивнул.  — Спасибо, друг. — ответил он, протянув ему ладонь, на которой было немного размазанной крови. Но отец не обратил на это внимание и крепко пожал ему руку. ***  — Я уже испугался, как бы вы не сцапались. — выдохнул я, плюхнувшись на кровать.  — А ведь он мог, Арту. — тихо сказал дядя, положив гитару в шкаф.  — Серьёзно? …  — Твой отец ещё тот бунтарь, но он не злой. У дядя был уставший голос. Похоже, этот день выдался ему морально тяжёлым. После разговора с папой, они оба стали вести себя тише, избегая даже взглядов друг на друга. Вечерняя остановка накалялась, и я решил, что самое время показать дяде свои зарисовки, ведь только творческий фурри поймет творческого фурри.  — У тебя не плохо получается, дружок. Только вот…  — Грязновато. — дополнил его я.  — Да, точно. Не рисуй с обеих сторон листа, а-то так и будет.  — Стараюсь экономить бумагу…  — И разводишь грязь. — вздохнул дядя, перелистнув страницу.  — Эх… — вздохнул я в ответ.  — Но, если не обращать внимания, выглядит красиво. Только женщин рисуешь? — улыбнулся он.  — Ну, да, мужчины меня не привлекают. — начал я, как вдруг заметил на себе немой взгляд родителей. — Ой, ну… То есть, ну, девушки, это… Эм… Это не то, что вы подумали…! Я… Я не…! Я покраснел. — И слава богу. — засмеялся отец. -— Ха-хаха! — подхватил его дядя, когда они оба громко засмеялись, прищурив глаза. Мы с мамой переглянулись. -— Вижу, вы уже снова поладили? — спросила она, слегка улыбнувшись. Они резко прекратили смех и уставились на свои ноги. — Нет. — сказали в один голос. Мама тихо хихикнула. Хоть эти самцы и не хотели показывать свои чувства, мы с ней точно знали, даже чувствовали, что они на правильном пути примирения.  — Да… Но бывает строгим… — вздохнул я, вытянув руки и сладко потянувшись. Животу всё ещё было больно от резких движений, но я это сделал как можно медленнее.  — Не без этого в воспитании. — усмехнулся дядя. Он устелил свой матрас простынёй, подвернув её края под него, положил пухлую подушку сверху, которая была моей второй с кровати, и укрыл всё одеялом, долгое время лежавшим в шкафу про запас. Дядя переодевался в ночной костюм, состоящий из хлопка рубашки и брюк, в серо-белую полоску.  — Ты тут всё поменял. — продолжил он. — Помню, раньше этот чердак под завязку был набит барахлом.  — Часть которого перекочевала на нижний этаж. — засмеялся я.  — Хахаха! — подхватил смешинку дядя. — Остроумно, Футер! Он стянул свитер через голову, тряхнув волосами и начал расправлять рубаху. Неосторожным взглядом я посмотрел на его пушистые плечи и спину, но тут резко вздрогнул. На пояснице было большое продольное пятно, лишённое шерсти, у краев лишь зарастающее короткой белой щетинкой. Местами оно бледно-розовое, красное, а в середине даже отдавало синевой. Я медленно сглотнул и мне стало очень жутко, глядя на это. Дядя просунул руки в рукава, надел рубашку, оправился и стал застегивать пуговицы.  — Но что-то из хлама всё ещё тут. Вы даже не стали заколачивать ту дверцу, ведущую на крышу. Ты живешь тут, прямо, как Карлсон. — сказал он, повернувшись ко мне лицом, и слегка улыбнулся. Я затих, кивнул и посмотрел на ту самую маленькую дверцу под сводом. В детстве мне очень хотелось пролезть через неё на верх дома, но оказалось, что сверху она укрыта слоем черепицы, поэтому эффектно скрыться на крышу не представляло возможности.  — Да… — тихо сказал я и сел на кровати. Послышались шаги по лестнице, а потом кто-то снизу раскрыл дверь.  — Ну как вы тут, устроились? Мама поднялась в комнату. На ней была её длинная белая сорочка, ниже колен, сверху халат, а в руке синяя округлая чашка.  — Уже ложимся спать. — ответил дядя, подойдя ближе к ней. Несмотря на разницу в возрасте, они были одного роста.  — А это, полагаю, мне?  — Правильно полагаешь, я же помню, что ты постоянно вскакиваешь ночью, чтобы попить.  — А я помню, что ты постоянно обнимаешь ногами одеяло во сне. — сказал он, с добротой посмотрев на маму, хихикнув. Она слегка шлёпнула его по голове ладонью.  — Арту, присмотришь за ним?  — Конечно… — ответил я, откинув одеяло. — Хорошо. — сказала мама тихо, дёрнув ухом, когда спускалась вниз по ступенькам. — Спокойной ночи. — Покойной ночи. — сказал дядя в ответ. Он закрыл за ней дверь и выключил настольную лампу, которая, по сути, была единственным источником света в моей комнате. Она наполнилась ночной синевой. В окнах были видны фонари, дороги, в далеке шумели листья на ветру, трамваи на железных рельсах, затухающие двигатели машин, еле слышные шаги спешащих по своим домам фурри. На часах было ровно девять часов. Весна, хоть и ранняя, а отбой у нее был по расписанию. Я лёг на бок, опустив голову на прохладную подушку, укрылся пухлым одеялом, всматриваясь в полумрак комнаты. Дядя улёгся на свой толстый матрас, который слегка заскрипел под его весом, когда он нашёл подходящую позу для сна на животе, накинул одеяло на половину тела, подложил обе руки под подушку, вытянув их вперёд, а голову повернул в сторону от меня. Его волосы рассыпались во все стороны и струились вниз. Уши слегка дёргались, а хвост вырвался из-под тёплого одеяла и лежал на полу.  — Добрых снов… — тихо сказал я. Но дядя не ответил, а только повёл ухом, видимо, не в силах ответит. «Просто он устал, пусть спит"-подумал я и сам закрыл глаза. В голову лезли детские воспоминания. ***  — Арту, не красиво молчать, скажи что-нибудь…  — Я хочу поздравить тебя с днём рождения, Арту…!  — Арту? … —… Спасибо… Роби…  — Я покажу, как работает приставка, тебе точно понравится…! «Первый друг и подарок. "  — Арту, тормози…!  — Останавливайся…!  — Тормоз, где тормоз?! Аааа…!  — Там дерево…! Оууйой…  — Ты цел? …  — Покажи маме зубки… «Первое падение и поддержка… "  — Кто разбил аквариум? …  — Это не я, это…  — А кто же это сделал? …  — Не я, честно…  — Ох…! «Первый проступок и исправленная ошибка»  — Я склею его, обещаю…! -Мама и папа всегда рядом с тобой, милый… -И так будет всегда? … -Всегда, чтобы ни случилось… «Первое горе и душевное тепло… " Я и не заметил, как крепко уснул. *** Я лежал на пригретом местечке, крепко укрытый одеялом. Что снилось мне в ту ночь-не помню, но тут в моё ухо залетел какой-то звук. Это было тяжёлое, но тихое дыхание и осторожные шаги. Я медленно раскрыл глаза и увидел в комнате тёмный силуэт. Тут я вспомнил о чашке воды и понял, что бояться нечего-это всего лишь дядя стоял около стола, держа её в руке. Его пушистые длинный хвост раскачивался, а тело потряхивало. Он кряхтел, фыркал и шипел, обхватив свободной рукой грудь.  — Дядя? … Всё хорошо? … — спросил я осторожно и сел на кровати. Он выпрямился и больше напрягся, явно не ожидавши вопроса. Не поворачивая головы, шепотом заговорил:  — Арту? Ты чего не спишь? Я тебя разбудил? А ну живо ложись!  — Но…  — Шшш! Тихо! Ложись спать. Он тихо поставил чашку на место, лёг спиной на скрипучий матрас и укрылся одеялом до живота. Его грудь нервно опускалась и поднималась, руки крепко вцепились в простыню, уголки рта разъехались в стороны и раскрыли всю пасть, обнажая зубы. Дядя словно хотел закричать, задыхаясь, но из глотки было слышно лишь тихий, еле сдерживающийся, стон. Глаза жмурились, уши дёргались. Глядя на его мучение, мне точно кольнуло сердце. Я не смог сидеть на месте, быстро соскочил с кровати и сел возле него, взяв руками его ладонь.  — Дядюшка, что с тобой? … — со страхом в голосе спросил я, приложив одну руку к его лбу. Он весь пылал, а ладонь — холодная, как снег!  — Шшш… Тихо, весь дом перебудишь…! Это просто приступ… Сейчас всё пройдет…  — Ты дёргаешь, как зверь раненый, дядя…! — шептал я с жаром, сильно испугавшись.  — Шшш, ну что ты? … Это просто схватка… Сейчас пройдёт… Голова кружится… — шептал он, вздрагивая.  — Пройдёт? …  — Шшш… — он закрыл глаза, снова вздрогнул всем телом, напрягся, и спустя пару секунд, громко выдохнул, будто с облегчением.  — Дядя? … Ну как, уже прошло? … Я почувствовал, как шерсть встала дыбом, когда держал его руку. Она стала чуть теплее и совсем расслабленной.  — Да… — ответил он, приоткрыв глаза и странно улыбнувшись. — Ох, Арту… Как мне паршиво… Я во снах уже Ахбиллиска вижу, всевышнего нашего… Лечиться уже поздно… Приступы случаются всё чаще… Кажется, не долго мне осталось…  — Нет-нет, что ты такое говоришь? Ты просто н-нервничаешь… — мой голос дрожал. Дрожали руки и тело. В глотке стало сухо. — Твоя жизнь в твоих руках, а в не в руках Божества*, не отдавайся ему, прошу… Первые робкие слёзы выступили из глаз. Я взял его ладонь обеими руками и крепко держал её, стиснув зубы.  — Ну что ты, что ты плачешь, маленький? … Он медленно поднялся, сел на матрасе, выпрямив спину, и опустил свою ладонь мне на голову, почесывая по волосам. Я осторожно посмотрел на него. Улыбка… Все та же добрая и ласковая, а в глазах только боль…  — Что ты плачешь, дурашка? … — переспросил он. — Отживу столько, сколько мне отведено там… В небесах…  — Нет! — шикнул я сквозь слёзы. Наш разговор всё ещё происходил в шёпоте.  — Никакого божества не существует… Только ты можешь на себя повлиять… А не кто-то там… В небесах… Все это глупости… Дядя немного промолчал, а потом придвинулся чуть ближе ко мне.  — Божество существует, Арту… И оно бережет каждого из нас… Он осторожно расстегнул первую пуговицу на рубашке и рукой вытащил из-под неё тонкую серебряную веревочку, прикрывая что-то пальцами.  — Меня окрестили в скромной и маленькой церкви… А когда родился ты, уже мне выпала такая честь стать крёстным. Кот положил на ладонь небольшой медный крестик, прикрепленный к веревочке тонким колечком, в тонюсенькой оправе, ещё более темного цвета. На нём было еле видимое миниатюрное изображение тонкого креста и связки крыльев.  — Божество будет всегда рядом с тобой. — он осторожно стянул украшение и одел мне, просунув голову вокруг веревочки. — Носи и не снимай, дружок. Я взял крестик, повернув его в руке. На задней стороне, тонкими линиями, были слова «Спаси и Сохрани. "  — Но… Я в это не верю… А как же ты без него будешь? … Дядя показал мне свою левую кисть. На безыменном пальце, на темном серебряном кольце были написаны те же самые слова.  — Не беспокойся за меня. — улыбаясь, сказал он. — А теперь нам уже пора спать. Я вглядывался в темноту комнаты, прищурив глаза, как ночное животное. Пробежался по стене и нашел часы. Час и семнадцать минут ночи.  — Ого… Да, похоже.  — Иди, запрыгивай на кровать, тихо.  — Угу. Дядя лёг на своём месте, а я на своём.  — Добрых снов…  — Добрых… — ответил он, на этот раз целиком укрывшись. Я перевернулся на спину, укрылся, провалился головой в подушку, закрыл глаза и про себя улыбнулся, держа крестик в ладони. «Как эта хрупкая штучка может спасти меня, от чего… И как это возможно? … Ох… Верующие такие странные фурри… " С этими мыслями снова пришел сон, легко и прочно охватив меня. Божество — Ииекуджуи* — идол и предмет поклонения верующих фурри, высшая сила и разум. Ахбиллиск — его верный ангел, всем известный ангел-хранитель.