омерзительно прекрасные глазницы.

***

— Мне приснилось, что я заточен в какой-то клетке… — прошептал Артём, стеклянным взглядом упираясь в мраморный черный пол и мерзостно на рефлекторном уровне хрустя пальцами. — Что было в этой клетке? — послышался спокойный интересующийся мужской голос Антона Владимировича Голобородько. Он являлся психиатром Артёма, который ещё в шесть лет диагностировал у мальчика глубокое депрессивной состояние.       Конечно, у Артёма была замечательная полная семья, в которой царила тишь да благодать, но не у всех всё идеально, к сожалению. Это случилось, когда Артём поехал с родителями на Чёрное море, там у него появились первые признаки психического расстройства. Мальчик категорически отказывался выходить на улицу, но если его заставляли настойчивым образом, то Артём начинал рыдать, а крики его слышал весь отель, в котором в основном отдыхали одни трудоголики-интеллигенты, поэтому родители не особо давили на любимого сына, вдруг ещё поступят жалобы, а это лишний геморрой…       Потом состояние его ухудшилось — до восьми лет Артём не говорил совершенно никаким образом. Только на приеме врача мог связать пару слов и то потому, что жалко Антона Владимировича, у него ведь много работы, не хотелось единственного хорошо относившемуся к нему человека расстраивать.       Помимо Артёма в семье было ещё трое детей, двое из которых младше него, а старшая сестра, к которой Артёмка ни раз пытался найти подход, постоянно его отвергала, тем или иным образом проявляя пассивную агрессию, но в большинстве случаев лишь равнодушие, игнорирование, что было острее любого ножа для тонкой душевной организации мальчика. Его резало изнутри, но родители ничего не замечали, ведь вниманием нужно было одарить всех. Конечно, родителей тоже можно было понять, но… Нет им оправдания. — Парень с длинными светлыми волосами… — нашептывал Артём, смотря в никуда. Слабая улыбочка натянулась на подростковом мягком лице. — Он такой красивый, словно ангел, — блестящие глаза подняли взгляд на Антона Владимировича. Лысый психиатр в возрасте ухмыльнулся Артёму, неожиданно для себя подчеркнув, что мальчик впервые за все эти годы работы и разговоров улыбается. — Он тебе понравился? — ласково поинтересовался мужчина. Ему было важно на подольше оставить эту мягкую улыбку на смазливом личике. — Конечно, — парень закрыл глаза, грустно вздохнув. — Я бы хотел увидеть его ещё раз, мистер Лысый Человек… — со смешком пролепетал Артём. На психиатра с волной обрушилась ностальгия, ведь парень не называл Антона так ещё со времен своего детства, с юных-малых девяти лет. — Я хочу его поцеловать, — влюбленные глаза распахнулись вновь, уставившись на всепонимающего мужчину, немного удивленного таким резким откровением, но всё равно одобрительно кивающим. — Этот парень живой человек, верно? — вопросительно вскинув бровью, предположил Голобородько, откинувшись на спинку своего удобного шелкового кресла кроваво-бордового цвета. — Не знаю, но если он существует, то я скажу ему о своих чувствах, обещаю.

***

      Шатохин шел по торговому центру со своей семьей, закрывшись от мира тяжелым капюшоном черной толстовки, на которой было самостоятельно иллюстрировано белым водонепроницаемым фломастеров словосочетание «не прислоняться». С плеч свисал пустой серый портфель, мило гармонирующий с тех же оттенков настроением Артема. Младшие сёстры постоянно пытались залезть на его спину, но семнадцатилетний подросток смиренно терпел и ждал своей ближайшей кончины. Суицидальные мысли в черепной коробке Шатохина были ритуалом, постоянной основой, ежедневной нуждой. Как говорится, день начинается не с кофе, он начинается с фразы «боже, ну и зачем я проснулся, хочу умереть, а не снова жить этот день, снова дышать, зачем такие формальности, ненавижу это тленное бытие, когда уже сдохну?!»       У семьи была такая поистине похвальная традиция — каждую субботу члены семьи проводят вместе и делятся своими достижениями за столиком с фаст-фудом. Это был единственный раз в неделе, когда детям можно было есть то, что они хотят, но, конечно же, в ограниченных количествах.       Артём, плетясь за родителями, мило курлыкающими друг с другом, пытался поговорить со своей девятнадцатилетней сестрой, неся на спине младших сестричек. Она была для него необычайно важна, и он никогда не оставлял надежду на дружбу хотя бы с этим самым родным и близким в его жизни человеком. Артем знал, что Алена, его сестра, нуждается в поддержке как никто другой, что у неё столько ужасающих проблем, с которыми даже нельзя ни с кем поделиться, потому что это было запрещенной темой, но… — Как ты? — непринужденно спросил Артем, подойдя к девушке вплотную и пытаясь заглянуть ей прямо в душу. Нечаянно наткнувшись на гематому, опытно спрятанную под сиреневым свитером, дружелюбная ухмылка Шатохина повисла в воздухе, характеризуя тем самым его разочарование и шок, затмивший осознание происходящего. Синяки от недосыпа под глазами бледной Алены, которых она небрежно закрасила тоналкой, способствовали тому, что она снова начала принимать. — Опять?! Ты опять начала принимать?! — Отъебись, Артем, пожалуйста! — тихо зарычала Алена, презрительно посмотрев на младшего брата. — Твоей дохуя нежной душонке этого не понять, так что заткнись. — Но Алена, ты же знаешь, что… — …Я отрежу тебе все конечности, если не дай бог расскажешь родителям, ты меня понял? — нагло перебив братика, зашипела девушка, словно очковая кобра, прибавляя шаг. Шатохин не отставал. — Если ты сдохнешь в каком-нибудь обоссанном туалете из-за передоза герыча, то они сойдут с ума, прекращай… — взволнованно шептал Артем на ухо старшей сестре, стараясь вбить ей в голову, что это опасно, но она даже слушать не хотела. Отрощенные белые ноготочки вцепились в толстовку брата, а раскрасневшиеся накуренные глаза устремились прямо в глазницы однокамерника, что так естественно приводили в ужас. — Ну тогда хоть кто-то в этой семье станет настолько же на голову ебанутым, как ты… — словно плюнула ему в лицо Алена. Тело с омерзением отстранилось от собрата и, предупредив родителей об удалении с их «семейного мероприятия» в дамскую комнату, токсичное существо улетело на крыльях злого духа куда-то в ближайший общественный сортир, чтобы «припудрить носик» сами вы знаете чем. — Б-братик… А вы с Аленой помиритесь? — с волнением подойдя поближе к Артему, послышался внезапный тонкий детский голосок голубоглазой сестрички Ани, вцепившейся ледяной ладошкой в теплую руку худощавого любимого брата. Артем, сжав в пальцах маленькую ручку, нахмуренно посмотрел в её сторону. — Смирись, милая.

***

      Смеясь за одним столом, семья с обожанием поглощала огромную кучу картошечки-фри, бургеры, наггетсы и другую вкусную божественную дрянь. Только лишь Артем сидел, с нетерпением ожидая увидеть обдолбанные глазки сестры под темными солнечными очками, уже как минут сорок торчащую в туалете. «Торчащую» я употребляю в плане переносного смысла. Шатохин по неволе судьбы начинал нервничать, а нога предательски нервно вздрагивала под столом, из-за чего весь ёбанный мир ходил ходуном, а сестрички с родителями то и делали, что просили Артема перестать. То есть, нет, скорее, перестать. В какой-то момент мать насторожилась, несколько раз переспросив у Артема о его самочувствии, но только когда Шатохин спокойным голосом объяснил, что не пропускает сеанс принятия антидепрессантов и с ним все отлично, мать успокоилась, продолжив развлекать детей, рассказывая о своих будничных смешных моментах, приключившихся с ней на работе. Отец же не спускал глаз с Артема, потому что чувствовал это великолепнейшее вранье в его глазах. Не принимает он никаких антидепрессантов, как лежали под матрасом, так и лежат там. — А-а-а-а-а! — послышался отрывистый женский крик откуда-то со стороны общественного сортира. Он был настолько испуганным и душераздирающим, что и так взволнованное сердце в груди Артема невольно сжалось до милипиздрических размеров. — Врача сюда, девушка умирает! — с таким же ужасом закричал мужчина лет двадцати, пытаясь каким-то образом поднять девушку, но та, истекая пеной изо рта и мерзко закатывая глаза за орбиты, билась конвульсиях настолько резко и быстро, что к ней нельзя было подобраться. Весь пол был забрызган этой странной розовато-желтой жидкостью, стекающей из её рта. — Чего стоите? Скорую блять вызывайте! — не унимался орать на всех всё тот же смелый парень, агрессивно жестикулируя руками.       Подорвавшись с места, Артем побежал в сторону накопившихся людей, слыша за спиной дрожащий громкий голос матери, просящий его вернуться, ведь она знала о боязни толпы сына. Но он не останавливался, ведь без сомнений понимал, что виновник «торжества» — Алена. Отец спокойно пошел за ним, чтобы узнать причину такого бурного скопления людей в одной точке и странных криков, доносящихся оттуда. В родительском сердце однозначно чувствовалась тревога, хотя мужик и не знал о наркотических пристрастиях своей дочери. Никто, кроме Артема, не знал об этом в их семье.       С трудом протиснувшись сквозь толпу, Артем, дрожа от волнения и страха за собственную сестру, подбежал к ней и, упав на колени рядом, пытался что-то сделать. Сначала он старался привести тело в чувство, но, поняв, что это бесполезно, просто обнял дрожащую умирающую сестру, нашептывая ей на ушко какие-то невнятные зареванные слова поддержки.       Люди, заметив, как пол затапливается багровой кровью, выпали в осадок. Из носа Артема ручьем стекала кровь, а дрожащее тело девушки стало постепенно успокаиваться, в конечном итоге просто отрубившись в объятиях младшего брата. — А… Артем, что с тобой, сынок? — удивленно хлопая глазами и сжимая в руках худощавое плечо сына, спросил испуганный во всю отец Шатохина.       Повернувшись к публике, окружающей трех близких и родных друг для друга человек, Артем привел всех в феерический ахуй. Люди удивленно вздохнули, отшатнувшись от чудовища назад. Кто-то даже упал в обморок, а дети, стоящие рядом, зарыдали в голосину от увиденного. В туалете неожиданно заморгал свет, а стекла, забрызганные кровью, трескались от давления, исходящего пульсирующими невидимыми потоками из тела мальчика. Двери заблокировались. Люди, оставшиеся внутри, заорали пуще прежнего, всеми силами избивая и стуча кулаками в закрытые двери.       Он был словно затоплен собственной кровью. Светящиеся бледно-зеленым зрачки с невинным интересом сканировали топлу, а руки, покрывшиеся красными мерзкими ожогами, прижимали родное тело старшей сестры к груди, словно пытаясь тем самым защитить её от злого социума, непонимающего суть её проблем. Кровь из ушей, глаз и изо рта, стекающая по подбородку, вдоль туловища, загрязняя руки, приводила в ужас.       В толпе кто-то перекрестился. — Да жива она… чего раскричались? — с натянувшейся улыбкой, весело прошептал Артем. — С-сын… — всё ещё напуганным до усрачки голосом пробормотал отец, пытаясь дотронуться до каким-то неизвестным образом обожженного, подставляя под сомнение любые теории физики, тела собственного отпрыска. Он пытался таким образом понять, что происходит, просто дотронуться до него, но этого было более чем недостаточно. Даже смертельно, особенно в такой-то момент. — Что п-происходит? — спросил отец, заикаясь по-черному. Он боялся смотреть в эти омерзительные, затопленные красной соединительной тканью, глаза. В Артема будто кто-то вселился.       Люди, ожидая чего-то сверхъестественного, смиренно молчали, вздыхая от страха полной грудью, прижимаясь ближе к стенам. Гомосапиенсы снаружи не оставляли попыток вытащить из помещения оставшихся людей. Поднималась паника.       За дверьми послышались предупредительные крики омоновцев, чтобы люди не пострадали и успели отойти подальше от двери, что все сразу же начали реализовывать. — Она жива, пап… Я тебя уверяю… — заплакав, словно молитву зашептал Артем. Он оправдывался так, будто был виноват в её передозировке. — Пошли домой? Пожалуйста, давай уйдем отсюда… Пожалуйста, мне страшно… — Хоро…       Дверь, сбившаяся с петель, полетела на пол, задев невидимую оболочку, созданную вокруг себя Артемом, из-за чего пластик разорвался на части, стремительно направившись на толпу. Осколки стекол также понеслись в людей, глубоко вонзаясь в человеческие плоти. Люди кричали. Детей и женщин старались как можно быстрее вывести из помещения. Артем, рыдая и крича, чтобы к нему не приближались, стал силой мысли вырывать из рук омоновцев дробовики, заставляя железяки стрелять по всем, кому непопадя. Отец, старающийся угомонить сына, отлетел в одну из кабинок, где Артем и запер его изнутри, чтобы тот не попал под пулю, но, один из самых ловких и бесстрашных «сотрудников полиции» ударил стволом пистолета в тыльную часть черепа Артема, после чего мальчик обрушился на землю, потеряв сознание.