омерзительно прекрасные глазницы.

***

      Глеб продолжал покачивать маленькую девочку в своих руках, мило ей улыбаясь и иногда щекоча пальцами, чтобы её беззубый ротик распахнулся в весёлой улыбке. — Если Время никак не реагирует на то, что два абсолютно одинаковых по логике человека встретились в одном пространстве, быть может, вы и не одинаковые вовсе? — предположил Глеб, не сводя своего изумленного взгляда с малышки. Девочка искренне прижималась к нему, как к чему-то родному. Артём же, наоборот, стоял хмурый и озадаченный, скрестя руки на груди. — Быть может, у вас разные ДНК из-за принадлежности к разным полам… Это значит, что мы можем остаться здесь, сечешь? — Голубин вдруг обратил своё внимание на Артёма, находящегося словно в прострации, и продолжил. В глазах его так и искрилась надежда. — Мы можем воспитать её вдали от всех, научить, предупредить… — не успел он закончить, как Шатохин нагло его оборвал: — Мы убьём её, — выдвинул он окончательный вердикт. Голос его был уверенней некуда. Голубин, ярость которого вспыхнула внутри ярким пламенем, с осуждением посмотрел на Артёма, нервно покусывающего губы едва не до крови. Малышка, будто почувствовав странное напряжение между незнакомцами, затихла и серыми своими глазками-пуговками изучала выражение лица второго парня. Оно было испуганным до чёртиков. — У меня нет права на ошибку, понимаешь?!.. — умоляюще завопил Шатохин, прямо-таки ощущая на себе презренный, тяжелый взгляд. Аура Глеба будто так и нахлестывала по заднице, из-за неё становилось очень тесно в одном помещении. — Мы будем делать всё так, как сказала Катрина, ты понял? — это уже было больше похоже на угрозу. Кулаки Шатохина сжались, словно он был в состоянии что-то сделать.       И вот Глеб уже раскрыл свою пасть, как вдруг по ту сторону избы послышались насвистывания и тихий шорох по сухой траве. Я бы даже сказала, выгоревшей траве, ведь солнце в этих краях уже больше недели не давало покою местным жителям.       Кажется, это был тот самый Тихон. Его краем глаза можно было лицезреть через засраное окошко, которое скорее всего не вымывали с первого дня существования. Короткого роста мужчина с седыми волосами и козьей бородкой пожевывал в гнилых зубах соломку, любопытная разглядывая лопнувшие горшки. Густые брови удивленно потянулись к переносице. А серые глазища медленно скользили по деревянному столу. Жирная рука, явно отвратительно пахнущая сырой свининой, подняла на воздух странные бумаги, на которых были вычерканы разные надписи на непонятном языке. Кажется, это был латинский, но глупый Тихон не в состоянии был даже различить мягкий знак от твёрдого, что уж говорить о латинском, поэтому, неодобрительно фыркнув, он кинул пожелтевшую сквозь время бумагу обратно на стол, уже собираясь зайти в помещение. Замедлял его шаг всё тот же любопытный взгляд, сканирующий каждый сантиметр, будто он тянул время, только чтоб лишний раз не рвать жопу на работе. — Мы убьём её, — злобно повторил Артём. Ему было важно согласие Глеба, поэтому, схватив его за предплечье, он выжидающим взглядом прожигал кожу белобрысого, ведь Тихон был совсем близко, а у них не было времени на «семейные драмы». Для Шатохина младенец в руках озадаченного Голубина был всего лишь «котиком, которого нужно было усыпить во благо всему миру». И в его понимании Глеб вёл себя как ребёнок, которому «жалко котика». То есть Артём буквально не видел в лице ребёнка живого человека, он рассматривал его только как проблему, которую нужно по-быстрому устранить. Голубин, соответственно, ещё сильнее сжал в руках ничего непонимающего младенца, начиная замечать в возлюбленном нотки эгоизма и жуткого психопатизма. Где же его чувства, черт возьми, где сострадание и совесть?.. И когда Шатохин понял, что выжидать чего-либо от этого «безответственного идиота», который в свою очередь действовал только исходя из собственных внутренних переживаний, было немыслимым. В это же мгновение в его гЕнИаЛьНуЮ черепушку ворвалась странная идея. — Он здесь! Он держит ребёнка! — как резаный заорал Артём на всю избу, при этом артистично тыкая указательным пальчиком в обидчика. Тихон подорвался с места и побежал за источником пронзительных криков, держа перед собой самодельную заточку. Когда внимание Голубина ослабло, Артём не растерялся и, выхватив ахуевающего ребёнка, сиганул из дома, разбив очень хрупкое по тем временам окошко. Он бежал со всех ног по каменистым тропинкам босыми ногами, терпя ужасающую боль. Камешки и занозы пронзали его нежные пяточки, а раскаленная земля подогревала всё это дело, подливая бензину в огонь, но Артём держался молодцом, крепко сжимая в слабых руках нетяжелую девочку, что громко рыдала, чувствуя суетливое движение и тёмную ауру Артёма. Он сильно задыхался, с тела ручейком стекал пот, но Шатохин всё бежал и бежал в неизвестном направлении. Главной его целью являлось скрыться в густом лесу, который находился от него примерно в пятистах метрах.       Ошеломленный Голубин сразу же привёл себя в чувства от искрометного удивления, почувствовав, как сто тринадцати килограммовая туша с визгом китайского ниндзя плюхнулась на него в надежде просто задушить своим зловонием и размером, но силы Глеба во время активировались и отшвырнули от тела хозяина жирного обморока, посему через несколько секунд дядька Тихон лежал обоссаный от страха где-то возле веранды, не понимая, как это произошло. Глеб не стал долго церемониться, поэтому схватил с грязнющего липкого пола выпавшую из рук мужика заточку, величественной походкой подошел к уже умоляющему беззащитному Тихону, воткнув острие лезвия ему прямо в сонную артерию. Багровая кровь брызгами осквернила девственно чистые руки Голубина, стекая до локтя. Серо-зелёно-голубые глаза холодно глядели словно прямо ему в душу, ожидая, когда тело станет бездыханным, чтобы точно убедиться в дальнейшей безсвидетельственности.       Да, Глеб всё ещё надеялся, что сумеет убедить Артёма остаться и воспитать этого ребёнка, не забирая у совершенно невинного существа жизнь. А зря.

на минутку в прошлое.

      Мир был уничтожен.       Люди, владеющие гениальными силами, не поддающимися объяснению с точки зрения биологии и физики, рассыпались по всему миру, как песчинки тайландского берега. Каждая песчинка — важная часть системы. Нет песчинки — нет ничего. И если раньше у этих «сбежавших» был хоть и жестокий, хоть и не справедливый, но всё-таки какой-то контроль, то сейчас эти же зловещие подростки, юношеский максимализм которых буквально касался короткими пальчиками своего пика, были просто неуправляемы. Они ощущали себя Богами, разоряли разные заведения, от легендарного ресторана самого Рожниковского до обрыганной забегаловки у дяди Ахмеда, убивали каждого на своём пути, невинных местных граждан и тех, кто считался ими предателем. Шантажировали, вселяли ужас. Эти аморальные ничтожные души, над которыми издевались и которыми пользовались несколько бесполезных лет жизни, когда-то казались хорошими ребятами, но теперь — исчадие ёбаного Ада. Глаза блестели от блаженства — им нравилось насилие, ведь годы молчания и беспомощного брыканья давали о себе знать. Но тем не менее, оказавшись на свободе, они тут же принялись мстить. Гнилые душонки. Нет им оправдания.       Мир колыхал синим пламенем. На улицах лежали разодранные копченные трупы людей и животных. Дым становился частью воздуха в целом, за плотным туманом редко можно было что-то развидеть. Некогда несчастные детишки изоляции и вечного страха воскресли полными мудаками, считая своим долгом освободить своих «собратов» — им больше никто не мог противостоять.       Вместо громкой музыки и вечного гула человеческих разговоров на улицах в воздухе теперь стояли звуки перестрелок — последних попыток властей дать отпор настоящим беспринципным тварям, — они убивали даже детей, что уж говорить о пенсионерах и женщинах. Кровь разливалась реками. Уцелевшие люди, которых успели проинформировать и заставить изолироваться у себя в квартирах, с ужасом наблюдали за происходящей картиной через телевизоры, прикрывая ладошкой рот и уводя детей от экранов, хотя те уже всё прекрасно понимали, после каждого пронзительного крика на улице и громких выстрелов прячась в шкафах и под кухонным столом, закрывая уши пальцами.       Иногда и изолированным людям доставалось от тварей, что сутками напролет терроризировали мир, саркастически грозя пальчиками в квадрокоптеры, что вели прямые трансляции. Увидев в окне немой интерес рандомного гражданина — в ту же секунду квартира колыхала огнём или орущее милипиздрическое тело вылетало из собственного окна, после чего было впечатано в кирпичную стенку. Именно поэтому люди засучивали шторы, не включали свет и вообще забивались в углы покомфортнее, тресясь и ожидая своей кончины. Люди боялись лишний раз дышать. Чтобы выжить, они должны были быть просто невидимыми, не застуканными.       Об этом ли мечтал Глеб, когда хотел освободить своих подопечных из, казалось бы, вечных мук? Конечно, нет… Он хотел создать настоящую армию из по-настоящему сильных людей, готовых бороться за истинный мир, где надо всем превозмогает любовь и взаимоуважение. За мир, в котором систему выебут в рот, создав для процветающего человечества правильные условия, нужные условия! Но что теперь? Что же случилось с той самой светлой, казалось бы, даже немного утопической, но если порвать жопу на миллиарды кусочков, то вполне реальной идеей?       Всё мертво. Прочувствовав на себе могущество, те самые «жалкие и светлые» детишки, которым хотелось сострадать, превратились в монстров. Глеб хотел помочь слабым, дать им свободу и свет, но оказалось, что им это было просто-напросто не нужно. Они хотели банальной мести. Они разрушили всё, во что он так сильно верил.       Но уже поздно что-либо менять.

гори гори ясно, чтобы не погасло.

      Она проснулась из-за удушающего аромата гари. Расфокусированное зрение блуждало по окраинам знакомой местности, по голубому небу с редкими облаками-зверюшками, по волосатым черепам ошибающихся людей. Когда картинка начала поступать в мозг более чётко, Катрина увидела под своими ногами полыхающее сено. Пятки обжигало. Женщина, закрыв зелёные глаза, утомленно склонила голову к плечу, чувствуя, как верёвки на запястьях и голенях проедают её кожу под своим давлением. На её теле покоились старые огрызки непонятного тряпья, поэтому грудь едва ли не вываливалась из-под грязной ткани. Люди снизу кричали различные гадости, которые только могли придумать — а богатства в матерном искусстве у них хватало, всё-таки на полях работают. Она понимала, что скоро умрёт, но Катрине не было ни грустно, ни страшно, ей было ровным счётом ни-как.       Единственный человечек, о котором она подумала, когда огонь начал становится объемнее — это младенец, который нуждался в её любви, опеке. Отца у малышки не было — казнили ещё до её рождения. И родственники все давно уже в ссылках или просто мертвы… Но Катрина рассуждала о недолгом существовании своего единственного ребёнка так, словно это не имело никакого смысла, словно она ДОЛЖНА была подумать о ней перед смертью, ведь это ПРАВИЛЬНО. — Ведьма! Сжечь! — кричала толпа, пока зелёные глаза чуть выглядывали из-под тяжелых век, нагло рассматривая взбешенный народ. Она больше никого не осуждала, больше ни на что не обижалась. Для Катрины стерлись моральные границы, ценности, бытие и вообще смысл. Всё вокруг казалось блеклым, угасающим, абсолютно ненужным, словно мир — лишь ебаная иллюзия. Иллюзия, в которую она будет попадать снова и снова, переживая всё заново тысячи раз, миллионы.       Огонь облизывал гладенькие женские ноги, испачканные в грязи, пробирался до самых костей, щупая их на вкус. Рыжие волосы медленно превращались в тлен. Стеклянный взгляд ничего из себя не представлял. Катрина выглядела не на свой возраст, она словно за несколько минут постарела на сорок лет. Глубокие морщины, измученное настоящей хардкорной жизнью выражение лица. Только малышка была на этом свете единственным лучиком света — и тот погаснет. Смерть. Всех ждет смерть. Точит свои зловещие коготочки и стучит омерзительно по лакированному дубовому столу — сидит и ждёт сучара такая. — Чтоб вы все передохли… — начала Катрина, чуть ли не падая в обморок. Её голосок был едва слышен, а иссиня-розоватые губы почти не шевелились. — Чтоб ваши руки и ноги отсохли… — глаза были всё ещё закрыты. Она молвила спокойно и уверенно, словно шептала молитву. — Чтоб ваши дети оглохли…       И так она всё шептала до тех пор, пока сердце её не остановилось, пока лёгкие не перестали дышать, а кровь не перестала с огромным давлением переводить кровь по венам и артериям. Она буквально прокляла всю деревню, отдав на это последние силы жизни, после чего сгорела, освобождая душу, оседая пеплом на жжёное сено.

тем временем наши два долбоёба.

      Глеб, задыхаясь, бежал за мелькающим вдали чёрным силуэтом. Его энергия была на исходе, ведь он «заряжался» кровью только вчера ночью, но спасти малышку для него было в приоритете. Ничего на свете не являлось для его светлой душонки таким важным, как жизнь ребёнка, которого они могли ещё спасти, выучить и вместе воспитать. Они были обязаны это сделать! — думал Голубин, уже совсем не чувствуя ног. Тело бежало будто на автопилоте, а глаза перед собой видели лишь мелькающую точечку, что становилась всё ближе и ближе, ведь физические способности Артёма были куда плачевнее чем у Глеба, пусть и по соображениям духовных сил он был сильнее в разы. Сейчас преобладала выносливость — она выбирала, чьё решение будет реализовано.       Найдя более подходящее место и орудие для искоренения всех бед, Шатохин рванулся к нему из оставшихся сил. Неуклюже положив громко рыдающего ребёнка на разгоряченную землю, он еле поднял над своей головой огроменный булыжник, весом килограммов в десять, и уже замахивался для удара, как, естественно, сзади его уже схватили за руки и повалили на траву. Зарычав от злости, Артём брыкался в своеобразных «объятиях» Голубина, что прижимал его ещё сильнее к пыльной земле и держал руки над головой, но всё было тщетным — хоть задыхающийся Глеб уже и был на грани, но силенок всё-таки было больше. Влепив смачную пощечину некогда возлюбленному человеку, белобрысый заорал во всю глотку, хотя его жалкие попытки казаться более убедительным и величественным ограничивались лишь шипением из-за недостатка кислорода: — Ты ебанутый чи да?!.. — сглотнул воздух. — Это наш шанс быть вместе, ебалай! Я, бля… Бля! О чём ты думаешь?! — он с разворота втащил ему кулаком по лицу, словно надеясь, что сможет выбить из «глупой» черепушки явно дурные мысли. Искренне ахуев от разворота событий, Шатохин начал брыкаться в ослабевающих руках усерднее, рыча и матерясь на весь лес, но Глеб ударил его ещё раз, будто это могло спасти ситуацию. Но она только усугублялась, ведь силы Глеба ослабевали — и Артём это прекрасно осознавал, стараясь сильнее противостоять ему, ибо чем больше Голубин будет напрягаться, тем быстрее он чахнет. — О чём ты думаешь… — в глазах вдруг появилось настоящее недопонимание, даже осуждение. Из зелено-серо-голубых глаз покатились соленые слёзы, заливая нежное личико и обжигая кожу. Остановившись, Шатохин опешил, впервые увидев, как Глеб рыдает на износ. Он ведь итак чуть ли не скрепит, как старое кресло, еле ухватывая воздух, но при этом растрачивает себя на какие-то ебаные эмоции?.. Серьёзно, чёрт возьми? — Я спасаю этот блядский мир, идиот! — выплюнул он ему прямо в лицо, быстро придя в себя и не ведясь на дешёвую провокацию, так сильно похожую на искреннюю. Артём со всей одури въехал пяткой по колену белобрысого, когда тот отвлекся на его слова, вывернув кость наизнанку. Лишь слабо ахнув, Голубин вопрошающе взглянул на злобно хмурящегося парня, а затем свалился на землю трупом, тихо сопя в предсмертной агонии. По проложенным влажным дорожкам на щеках стекали слёзы, а крепкая рука тянулась к источнику любви всей своей жизни. Даже в такое подлое мгновение он не переставал верить в Артёма. Любить его. Он думал, что тот просто боится последствий, что он просто не может довериться ему. Но, с пронзающей болью встав с прожженной травы, Шатохин слегка пошатнулся, оперевшись на дерево. Немного отдышавшись, он, величественно приподняв голову, высокомерно усмехнулся. — Ты безнадега, — пролепетал он одними губами. Глеб молчал, не сводя глаз с Артёма. В душе его образовалась звенящая пустота. Сердце едва сдерживало давление. После этой колкой фразы, он повернулся лицом к малышке, что не переставала визжать, будто моля о пощаде, зовя на помощь. Выражение его лица в эту секунду было по-психопатически ледяным. Подорвавшись с места, он схватил громадный булыжник и, не без одноразовых усилий, всё-таки замахнулся над телом младенца, опрокинув тяжёлый камень прямо на кричащую голову. Оглушающий треск. Раскололся череп. Расквашенная голова резко затихла. — Нет… — с искренней жалостью завыл Глеб, закрыв глаза. — Да, — холодно ответил Артём, держа костлявые руки на верхушке булыжника. Маленькое туловище выглядывало из-под него. Кровь брызгами осела на кожу, неопрятное платье и ствол близстоящего дерева. В эти минуты будто весь мир затих навечно: кролики перестали безудержно трахаться, птицы более не чирикали своими писклявыми возгласами, а жуки больше не шипели друг на друга. Мир затих. Солнце продолжало сжигать бедную почву, а небо всё больше сгущалось тучами-зверюшками. Обернувшись назад, чтобы в последний раз взглянуть на Глеба и, быть может, даже попросить у него прощения, Артём увидел перед собой только прах. Он не плакал, не думал, не чувствовал.       Понимая, что тоже скоро начнёт растворяться, Артём улегся рядом с пылью уже несуществующего Глеба (быть может, он просто вообразил, что это его прах), разглядывая синее небо с частыми пушистыми облаками. И сердце его обрело блаженное спокойствие. Он понял — вот она… смерть.       Слышал, как шелестят зелёные листья деревьев, как по безымянному пальцу бежит муравей. Он осознал, что это совсем не страшно. Смерть приходит достаточно неожиданно. И, вместо того, чтобы вцепиться в горло своими когтями и содрать зубами с лица кожу, она нежно, словно мать, впускает тебя в свои чувственные объятия, шепча на ушко самые прекрасные моменты твоей жизни, будто убаюкивая, успокаивая суетливо складывающую вещички душу. Затем она берёт тебя в свои сильные руки, как заботливый папочка в летнюю пору, унося спящее тело из гостиной в детскую комнату, укладывая прямо в слегка неудобный, но компактный гроб. — Глеб… — прошептал Артём, светло улыбаясь и медленно закрывая очи. Тяжелые веки сомкнулись. Сердце остановилось.       Душа улетела в никуда.

конец.