Дать задний ход

Все грандиозные планы Антона решают рухнуть в одно мгновение — он спотыкается и сталкивается с кем-то в коридоре. — Извини, — в этот же момент звучит голос над ухом, и Антон кривится, потирая ушибленный лоб: он врезался прямо в грудь Арсения Аристарховича. Ладно, он врет: он не знает (не помнит) его отчества, поэтому тот упрямо числится в его голове именно так. — Ниче. — И Антон, уже собираясь обойти его, тут же слышит, как его окликают снова. — Да? — Я хотел попросить тебя. Нужно... в актовом зале помочь. Украсить там, шарики повесить. Антон мысленно стонет — он с третьего урока грезит о столовке, о манящем его желудок сладком муравейнике, а дойти до них (и до столовой, и до муравейника) раньше не смог, так как у них была контрольная по геометрии и он всю предыдущую перемену потратил на то, чтобы по-быстрому списать последний номер. Дима все это время ждал его за дверью: его выгнали из класса, когда он попытался ему помочь. Сейчас же Антон, наверное, сильно кривится, поэтому Арсений Аристархович перестает что-то лепетать и замолкает, глядя на него сверху вниз. Антон поджимает губы и оглядывается по сторонам, параллельно думая о том, что его любимый муравейник в столовке уже, может быть, купили… На ум приходит тупая идея — сказать, что у него болит живот и ему срочно нужно в туалет, но Арсений Аристархович перебивает поток его несвязных мыслей одной фразой: — С урока что, не хочешь уйти?.. Вот так и надо, ну! Антон тут же изгибает губы в улыбке, представляя, как пропустит сегодняшнюю лабораторную по физике, которую его наверняка не заставят переделывать. Но он не хочет показаться простачком, поэтому тут же стирает с лица мечтательное выражение и серьезно отвечает: — Нормальная тема, — говорит он, поглядывая на лестничный проем, по которому гурьбой спускаются шестиклассники. Наверняка ведь бегут муравейники трескать... Антон грустно вздыхает: — А кто-то еще будет? Арсений Аристархович, до этого здоровавшийся с проходящими мимо старшеклассниками, тут же смотрит на него, пожимает плечами и поправляет очки. — Ира из твоего класса точно. Класс, спасибо. С ней будет определенно весело. Антон хмыкает и, пообещав, что прибежит в актовый зал к звонку, на всех скоростях несется в столовую. Он врезается в пятиклассников, которые уже идут обратно, только-только пересекает коридоры и старается успеть до звонка, попутно доставая деньги из рюкзака. Если он сейчас купит муравейник и плюс к этому пропустит физику — он будет самым-самым счастливым существом во вселенной. Во всех из вселенных. Ира пробегает мимо него как раз тогда, когда Антон уже подходит к буфету, еле сдерживая одышку, и пытается высмотреть желанное. Она даже не обращает на него внимания, хотя Антон отчего-то залипает на ее волосах, пока стоит в очереди: те были собраны в обычный хвост. Подобный делала его мама, когда торопилась на работу или намеревалась убираться в гостиной за дедом. А еще Антон замечает, что Ира снова хмурится: наверное, это единственная вещь, которая его в ней отталкивает. Ну, и еще то, в каком бешеном режиме она живет: чтобы увидеть ее спокойно сидящей на одном месте, нужен как минимум апокалипсис. Антона, ловящего особый кайф с того, чтобы не двигаться, это всегда поражает. Наконец, он покупает муравейник и, не скрывая счастья, идет в коридор, где мимо него орущими хороводами носятся младшие классы. Антону так хорошо и спокойно, что кажется, что он может горы свернуть — или не навернуться на улице из-за гололеда, на это тоже нужна невероятная выдержка. Диме он пишет емкое сообщение, параллельно дожевывая нескромный перекус за тридцать рублей:

Меня с физики старшеклассник забрал

Арсений Аристархович — не единственное имя, которое имеется у их школьного психолога. Два года назад, когда тот только устроился сюда, он реально выглядел так, словно учится наравне с одиннадцатым классом, но заканчивает обучение экстерном и уже работает. Антон с пацанами еще долго ржал над тем, как тот, однажды зайдя к ним в класс, забавно смотрелся на их фоне с дурацкой прической и не сходящей улыбкой, словно ему пришили уголки губ к щекам. От этого о нем складывалось впечатление, описываемое одним словом: нелепо. Нелепо стоял, нелепо выглядел — тогда это казалось невероятно смешным. Сейчас же у Антона много других дел. Дима появляется в сети только минут через пять — когда Антон уже поднимается на второй этаж, в актовый зал, находящийся в другом крыле, отдельном от кабинетов. Ок, а тебя отпросит он? Антон уже заносит палец, чтобы ответить, как ему приходит новое сообщение — наряду со стикером с собакой. Он пришел сейчас, про тебя говорит И про Иру Антон, поймав взгляд какого-то пацана из первых классов, ошивающегося около спортзала, ухмыляется, предаваясь мечтаниям о том, как уйдет раньше класса домой, будучи уверенным, что их с Ирой отпустят, и отвечает: «Прогулял лабораторку, кайф», на что Дима кидает ему стикер с ленивцем, закатывающим глаза. Около актового зала откровенно шумно — Антон морщится и, махнув ребятам из восьмого класса, встает около Иры, которая, подперев стену плечом, что-то делает в телефоне с серьезным выражением лица и не обращает ни на кого внимания. — Привет всем отдыхающим, — говорит он, — прогуливаем? Ира поднимает на него взгляд, смотрит так, словно он — это доклад по физкультуре, который ей нахер не сдался, а затем качает головой: — Сказал тот, кто ничего не делает и только списывает. — Так только на физике. — Ну конечно. Антон кривит лицо в дурацкой улыбке и, вновь зависнув на волосах Иры, проваливается в небытие: вспоминает манную кашу с комочками, которую сварил утром дед и заставил его ее есть, просьбу мамы купить хлеб, захламленный гараж, требующий срочной уборки, — дед Антона очень любит таскать непонятно откуда старые стулья и всякий хлам домой, собирая его «для будущей жизни». Ира мимолетно вскидывает на него взгляд, когда с губ невольно срывается смешок: Антон вспоминает случай, когда они с Димкой в деревне пытались спрятаться от деда в сарае, а тот нашел их и дал им пизды — хотя бы за то, что они повалили все грабли и лопаты. Не стоит, наверное, вспоминать, что делал дед с лопатами дальше. Вообще, Антон не считал себя несчастным из-за того, что дед живет с ними — просто порой ему становится грустно оттого, что мамы толком не бывает дома, а дед постоянно вытворяет какую-то хрень (стулья в гараже — это еще цветочки). Хлопнув себя по карманам, словно магическим способом считая, сколько у него осталось денег на хлеб, Антон понимает, что вокруг уже никого нет — все в актовом зале: оттуда доносятся крики и чей-то смех. Первым делом Антон ищет глазами Иру — та является его маяком в этом организационном бедламе, так как могла уроками напролет (и после) тусоваться здесь. Она уже стоит на сцене и рассматривает рисунки, которые нужно повесить. Антон подходит к ней со спины и невольно улавливает приторный запах духов, словно она мешком сахара обсыпалась, а до этого сахар окунули в бадью с растаявшими конфетами. Антон морщится и начинает разглядывать лежащие перед ними шедевры искусства. — Смотри, — строго говорит Ира, — нужно повесить это. И это. Так… это я уберу, — она наклоняется, пока Антон грызет заусенец и с тоской смотрит в окно — он начинает скучать по свободе. И даже по тупой физике. На перемене идея прогулять ее казалась гениальной, а сейчас... — Арсений Сергеевич сказал, что нужно побольше шариков вокруг, чтобы стена не казалась пустой. Понял? — Ага, оф корз, — отстраненным тоном выдавливает из себя Антон, сразу не понимая, о каком Сергеевиче идет речь, и салютует Ире, которая, посмеявшись над ним, тут же возвращает себе всю строгость и твердость — Антон практически видит, как выпрямляются ее позвонки и включается рычажок «самой ответственной девочки в классе». — А наш психолог че, Сергеевич? — спрашивает он, мимолетом задумываясь о том, говорил ли Дима когда-то об этом. Ира смотрит на него таким взглядом, что Антон удивляется, как у нее на лице не появился мигающий знак вопроса. На деле, если бы он мог сдохнуть от того, как она на него смотрит, — он бы не умер, потому что та обращает на него внимание всего на секунду, а затем начинает поднимать разложенные на полу рисунки. Показательно вздохнув, говорит ему: — Доброе утро. А, или как там по-вашему: гуд морнинг. — Англичанка, пиздец. В конечном счете Антон получает нагоняй не только от Иры — Арсений Аристархович (Антон решает, что тому не подходит отчество Сергеевич) также интересуется, почему Антон стоит и ловит ворон. Он бы сказал, что он ловит не ворон, а комаров и мух, потому что они круто жужжат, но это будет ложью — в марте тех еще нет, да и пошли они в жопу вообще. Поэтому он просто пожимает плечами и возвращается к тому, чем занимается по жизни — клоунизму. Высказавшись и похвалив Иру, Арсений Аристархович тут же уходит. Антон мысленно снимает перед ним остроконечную шляпу и делает поклон. Не выдерживая тупой тишины между ним и Ирой, хотя той, кажется, все равно, Антон снова начинает галдеть: — По телеку будут показывать «Гарри Поттера». Ты смотрела? Я че-то глянул, но последнюю часть так и не досмотрел... Володю-то убьют, не? Хотя это логично. Мне Димка рассказывал почти все, он читал. Я не читал. Ира, держащая парту, на которую залез Антон, смотрит ему куда-то в задницу и без особого интереса отвечает: — Я смотрела. И читала. Антон хмыкает, подумав, что Ира опять находится в режиме зануды, не желающей вести с ним диалог, и, засунув в рот кусочек скотча, прикладывает чей-то корявый рисунок к стене, придирчиво его рассматривая. Ира тут же просит его чуть-чуть отодвинуться — и говорит, что нужно выше. Отлепив скотч от нижней губы, Антон все закрепляет и, быстро глянув вниз, спрыгивает со стола. Он определенно герой, раз сейчас не умер. Так проходят следующие бесконечные полчаса — мысль Антона о том, чтобы уйти домой пораньше, чем их класс, иссякает, как пыль в воздухе. Он уже представляет, как Дима придет сюда и будет над ним угорать. А он придет точно — он уже успел написать ему сообщение. Ира, не выдержав, видимо, постоянного бубнежа Антона, прощается с ним окончательно — ее зовут восьмиклассницы, и она куда-то пропадает с ними. Антон не смотрит, у него другие заботы. Он одиноко стоит на сцене, облизывая липкие губы и разглядывая кровоточащие заусенцы. Перед ним лежит три таких же одиноких воздушных шарика — все красные, и они явно символизируют ранение Антона от собственных зубов. На втором шарике, еле-еле удерживающемся на стене, Антон слышит голос Димы позади себя, правда, отдаленно, и оборачивается, не понимая, какого хрена тот не подошел к нему. Перед ним открывается чудесная картина, от которой Антону хочется в очередной раз сморщиться, как тухлые помидоры: пока мученик Антон страдает, Арсений Аристархович и Дима воркуют, стоя около сцены. Он не разбирает, о чем они говорят, но примерно догадывается — наверняка о похождениях Димы к Арсению Аристарховичу, их школьному психологу, хотя называть его только им бессовестно: кажется, тот выполняет работу за всех подряд. При мысли о нем у Антона в голове появляется огромная сцена, на которую выходит небезызвестный старшеклассник и начинает загонять что-то про стрессы, а в зале сидят те, кому не удалось сбежать, — делают вид, что усваивают наиважнейшую информацию. Антона, кстати, там нет — он счастливой походкой шурует домой. Дима иногда посещает его: осенью выявилось, что у него какие-то проблемы с внимательностью и сосредоточенностью. Антон, у которого ничего такого не обнаружилось, не мог понять: почему отличник тогда из них Димка, а не он? Когда он видит тоненькую трещину на стене (старая школа со времен динозавров — всегда круто), которую, ясен пень, оставил он, вопрос сразу закрывается. Спорить, почему он не отличник, совершенно нет смысла: о том, как порой Антон относится к учебе, говорить стыдно, несмотря даже на его твердые четверки-пятерки по некоторым предметам. Нахер ему это все, когда ему лень. Мама только по жопе может дать. В тот момент, когда он нелепо закрывает изогнутую трещинку на стене, появившуюся от того, как он дергал туда-сюда парту, когда слезал и залезал (уже без поддержки Иры — та вообще в другом углу рисует плакаты и разговаривает с восьмиклассницами), к нему подходят Арсений Аристархович и Дима. — Думаю, вам надо его лечить, — смеется Дима, — чудила такая. Антон, у которого к щеке прилепился скотч, опять кривится — кажется, уже в тысячный раз за день. Спиной он закрывает криво наклеенный рисунок. — Ага, — он спрыгивает со стола, отдирает с лица скотч, ощутив мгновенное жжение, и мнет эту липучку в пальцах, — запишите меня куда-нибудь, чтобы я свалил отсюда. — Все настолько плохо?.. — спрашивает Арсений Аристархович, и Антон на секунду зависает, глядя в одну точку, не понимая, что он имеет в виду: наклеенные им художества на стене или в принципе его жизнь. Антон отвечает однозначно: — Настолько. Дима закатывает глаза. У Арсения Аристарховича на лице появляется улыбка, и он негромко смеется, пока Антон смотрит на его водолазку и думает, что она старперская — даже у его деда вещи круче. Они стоят молча пару секунд, как вдруг старшеклассник переводит взгляд на Антона и, снова улыбнувшись, спрашивает: — Устал? Да охуеть: повесить несколько рисунков, шариков, которые, кажется, завтра утром уже будут валяться на полу из-за дурацкого скотча, и сломать стену — о чем еще можно мечтать! — Нет. Я полон сил, как мой дед. Ржет только Дима; Арсений Аристархович лишь неловко лыбится — Антон даже не допускает мысли, что тот ничего не понял, потому что думает о гложущей его дилемме, в которой он разрывается между буханкой хлеба и чипсами и буханкой хлеба и завтрашним муравейником. Через пару минут они уходят — сбегают — из актового зала, только Антон все равно замедляется, чтобы махнуть взглянувшей на него Ире, а затем получить от нее короткую да-пока-до-завтра улыбку. Дима в гардеробе спрашивает у него про внутреннее строение птиц, которое они проходят по биологии, а Антон ржет, вспоминая об изображенных на странице учебника петухах и курицах. — Это оплодотворение, а ты смеешься так, будто сношение — это что-то странное. Вот ты тоже будешь сексом заниматься. Антон ржет еще громче. Он, конечно, это понимал, но в лоб ему об этом никто не говорил: в компашке они всегда обсуждали такие штуки мимолетом, а Дима, будучи серьезным, порой чересчур серьезным, мог сказать такое, отчего все тут же вымрут — либо от смеха, либо от удивления, смешанного со смущением. — Буду, — истратив весь запас смеха, неуверенным тоном отвечает Антон, словно сомневается в этом протяжном «буду», и натягивает куртку. Он резко вспоминает кое-что и задумывается: так спасает от странного смущения мозг или все же он действительно дурак? — Как там у петуха называется… клоач-… клок… — Клоака, — помогает Дима, тут же закатывая глаза, когда Антон снова смеется. — Оборжаться как смешно. Они выходят из школы, и Антон тут же спотыкается на лестнице — за ту секунду, пока его ноги скользят по гладкому льду, он перед глазами видит весь вчерашний день: от пробуждения, начавшегося криками деда этажом ниже, до вечерней уборки на кухне, когда Персик решил повеселиться и уронить цветок с окна. «Какая у меня насыщенная жизнь, обосраться», — сморщившись, думает он, поднимаясь и потирая копчик. Теперь смеется Дима и тут же хлопает его по плечу. В магазине Антон покупает только хлеб: подумав, что завтра будет сильно страдать, наблюдая за теми, у кого в руках муравейник, он все-таки решает оставить злосчастные тридцать рублей для обеспечения себе счастливого будущего. Дима сказал, что он молодец. Антон еще знает, что он вдобавок и пиздострадалец.

***

У Арсения дергается глаз. Он смотрит на крошки в зале, на валяющуюся сумку у дивана и закинутые на столик рядом с этими же крошками ноги его соседки по квартире — прекрасной и очаровательной Марины, которой порой совершенно наплевать на обстановку вокруг нее, потому что, Арсений знает, ей просто нужно так расслабляться... — Че смотришь? — она кидает на него быстрый взгляд, пока Арсений статуей застывает на пороге без особой причины. Кажется, у него перезагружается мозг. Надо немного подождать. — Если тебя смущает беспорядок, то мне совершенно не стыдно. — Я в курсе, — смеется он и тут же плюхается на диван, мгновение морщась от свистящего скрипа. По телевизору — какой-то сериал на «СТС», который Марина, наверное, смотрит лишь от балды, желая затмить перерыв между окончанием рабочего дня и сном. Арсений переводит взгляд на ее носки, маячащие перед глазами, — они с рисунками яичницы. — Как делишки? Она отмахивается, а Арсений узнает в этом жесте собственную привычку отмахиваться от каких-то сложностей — порой так легче, пока, правда, все, блин, не всплывет... Он кашляет, откидывается затылком на спинку дивана и прикрывает глаза, понимая: он весь день мечтал об этой минуте спокойствия, где есть только он, тишина, перебиваемая телевизором, и крошки от сухарей, которые жует Марина, — даже их типичное нахождение на этом сегодня действует на Арсения терапевтически, несмотря на дергающийся глаз. Блин, ну это уже звоночек о чем-то точно. — Сегодня сделали выговор из-за того, что я где-то в бумажках проебалась, но никто мне так и не сказал нормально, в чем проблема была, — говорит она, хмуро следя за тем, что происходит на экране. Арсений разглядывает ее лицо и тянется к ее лбу, чтобы разгладить морщинку. Марина тут же легонько хлопает его по руке, и он отстраняется. — Думаю, этот мужик просто хочет меня вытравить. Я слишком не вписываюсь в его планы. Арсений стягивает с себя свитер, поправляет задравшуюся футболку, спрашивает: — В каком плане не вписываешься?.. — Ну, он считает, что я с ним на свидания должна ходить. — Марина поджимает губы. Она выключает телевизор, ставит ступни на пол и начинает собирать в ладошку крошки со стола. Арсений следит за тем, как она слегка подергивает плечом, прячет взгляд и словно уже тянется к себе в комнату, дверь в которую приветливо приоткрыта. По ее прикушенной губе, хмурому выражению лица и слегка сгорбленной спине он понимает — она напряжена. Может, еще боится немного... — Тебе, возможно… уволиться тогда? — не совсем уверенно интересуется Арсений, поднимаясь вслед за Мариной и направляясь с ней на кухню. Та, выбросив крошки в раковину, моет руки, опирается ладонями на столешницу и бросает на него взгляд из-под ресниц — контрастно-зоркий, он крепко ввинчивается в Арсения так, что он невольно сглатывает, но все равно подходит к Марине ближе. У нее в голосе — небольшая дрожь, смешанная с неяркой иронией: — А потом жрать асфальт? Платить за квартиру листочками из школьной тетрадки? Арсений ничего не отвечает. Он чувствует себя неудобно: будто влез туда, куда не нужно, а теперь пожинал плоды бестактности — возможно, Марина и не хотела, чтобы он давал ей какие-то советы. Теперь он только смотрит, как она агрессивно ест кабачок, оставленный на тарелке. — Арс, — через пару минут давящей на уши тишины начинает она по новой, опускаясь на стул и на секунду зарываясь пальцами в немного спутанные волосы на макушке, — я смотрю вакансии. Их нет. Или меня посылают. — Приходи в школу к нам, — слегка улыбаясь, говорит он, присаживаясь перед Мариной на корточки. Она комично смотрит на него из-под торчащей челки. — Постоишь на вахте, будешь говорить, что сдаешь посуточно кабинеты. — Все старшеклассники сбегутся, — произносит Марина со смехом, и Арсений улыбается ей увереннее, хотя внутри все еще холодеет чувство, что на самом деле ей, блин, не так весело. — А у тебя что? Арсений в неопределенности ведет плечом, поднимается и подходит к холодильнику, зацепляясь взглядом за утреннюю записку Марины, где торопливым почерком выведено напоминание разгрузить стиральную машинку, и достает сваренную вчера вечером гречку — шикарное блюдо, особенно если добавить к нему ничего. Когда Марина сзади покашливает, Арсений вспоминает, что она задала ему вопрос, — он забыл об этом, потому что задумался о том, что завтра нужно будет поговорить с Димой Позовым из седьмого класса: он должен помочь ему на мероприятии. Достав сухую гречку из микроволновки, он отвечает: — Хорошо?.. Обычно даже. Хотя обычно я нервничаю при разговоре с детьми. Боюсь, что они… поймут неправильно. Но! Все уже получше, правда лучше, чем было. Марина только кивает — с интересом, мол, да, я тебя слушаю, и если тебе есть что сказать, я буду слушать дальше. Арсению, на деле, говорить-то и нечего: сейчас у него есть желание лечь спать и желательно проснуться где-нибудь на Мадагаскаре с лемурами, отдохнуть от суеты, от холода на улице, от тяжести в голове — от всего, из-за чего порой даже из кровати вылезать не хочется. Они еще некоторое время говорят о всякой ерунде — о сушеной рыбе на балконе, о диком соседе, который сегодня решил восстать против всех людей в подъезде, о завтрашней погоде, при этом сидя на кухне под неярким светом лампочки на стене. Арсений, наверное, любит такие вечера сильнее всего — вечера, когда, несмотря на понимание, что завтра будет сложный день, все еще есть сегодня, где он и Марина могут вот так спрятаться и не думать буквально ни о чем. И каждый забывает о царапинах на подкорке разума: Марина — о будильнике в пять утра и долгой дороге на работу, а Арсений — о летящих буднях, которые он бы очень хотел хотя бы искусственно замедлить. Не произнеся ни слова, Арсений встает из-за стола в ту же секунду, что и Марина. Вообще, Арсений в этот момент жизни почему-то только с ней чувствует такой, блин, комфорт, даже с Сережей — его давним другом — разговоры сейчас на другом уровне из-за редких встреч. Хотя Арсений очень по нему скучает. С Мариной он правда мог не общаться целыми днями. Работать, возиться где-то, сидеть в комнате, как мышка, гулять, но в какой-то момент... немножко прорваться. С Мариной клево общаться — только иногда она может чересчур к нему лезть, будто ей очень скучно или что-то такое. Арсений не то чтобы против — ему самому хочется веселья, елки-палки. На следующее утро он находит на кухне пожаренные кабачки на сковороде и лежащий рядом листочек в клеточку, на котором неровными, съезжающими буквами написано: «Можешь съесть хоть всю сковородку, и не забудь спросить про меня в школе». От этого на лице вырисовывается улыбка, и Арсений, скомкав бумажку, выбрасывает ее, запихивая в рот сразу два кабачка-кружочка. Вообще, этот день должен стать прекрасным: ему нужно провести несколько профилактических мероприятий в начальной школе, а затем можно будет расслабиться в кабинете... Скоро конец учебного года, сессия в университете, приближающийся отпуск — немного странно, но интересно думать о лете сейчас, пока шлепаешь по весенним лужам и прячешься под зонтом от дождя. Когда Арсений, окончательно разморенный легкими и в то же время пустыми мыслями, уже делает несколько шагов к повороту, его кто-то толкает в спину — причем так резко, что он спотыкается на месте и чуть не роняет сумку. — Да е... простите. — Перед ним появляется друг Димы Позова — Антон Шастун. — Здрасьте. Арсений, едва удерживая в мокрых пальцах зонт, по-быстрому, едва имея желание фокусироваться, осматривает Антона. У того забавно натянут капюшон, загораживающий ему, видимо, весь вид, и выглядывают из-за воротника куртки наушники. Продолжая идти, Арсений кивает: — Ничего страшного. Антон, поправив запутавшиеся наушники и перепрыгнув через жижу грязи, скачет лошадью вперед — для его возраста у него не просто ноги, а огромные лапти-лопаты, которыми можно на огороде картошку выкапывать... наверное. Через секунду это уже вылетает из головы — Арсений чуть не поскальзывается. Дальше он добирается без происшествий: ему удается не погибнуть даже по пути к кабинету, хотя в него опять умудрилась, как обычно, врезаться малышня из младших классов. Смотря на них, таких активных и бодрых в восемь утра, Арсению становится... не по себе: постоянно не высыпаясь и уставая, он совсем перестает ощущать на себе все радости жизни. Это, конечно, скоро закончится, так действует на него сырая мартовская погода, а еще недосып. Конечно... дело именно в этом. В апреле и мае обычно «душе настает пробуждение»: легче становится во всех смыслах, даже какие-то проблемные мелочи не так мозолят взгляд, как в холодное время года. В кабинете Арсения ждут отчет и кипа бумаг, с которыми нужно разобраться как можно быстрее: так как все ближе и ближе конец учебного года, оставлять их на потом не хочется совсем, блин, а то потом еще... выговоры сделают. Да и долги Арсений не любит. Особенно денежные. К обеду он совсем расслабляется, хотя к нему то и дело забегает Марта Олеговна — социальный педагог, желающий узнать, есть ли у Арсения возможность пойти на какое-то-нужное-важное-ну-пожалуйста-Арсений-Сергеевич мероприятие. Арсений в итоге соглашается, поэтому, когда школа освобождается от учеников, проводит время в компании Марты Олеговны и слушает ее монолог о жизни на севере. Когда она уходит, Арсений со спокойствием выдыхает — они минут сорок просто сидели и разговаривали, хотя чай уже закончился, — но к нему врывается секретарь и сообщает ему радостную весть: с этого момента Арсений будет ответственным за проводимые в школе мероприятия. — Педагог-организатор, другими словами. Арсений почти говорит: хуизатор, блин. Но молчит, прикрывая небольшое раздражение улыбкой. Вообще, у Арсения жизнь веселая: и гречка с тыквой дома, и нелепые сериалы на выходных, и мозоли на пальцах от вечной писанины, и — о боже — организация школьных мероприятий для забавных и резвых детей. Чего Арсению не хватает для полного набора — так это любовной драмы между ним и какой-нибудь учительницей из школы. А лучше… учителем. Так даже интереснее.