Дать задний ход

Накануне последнего звонка Антон сталкивается с нелегким препятствием: с ним в школу хочет пойти дед, а мама не собирается его удерживать. — Ну дед… — Я уже шестнадцать лет дед, — говорит он, не отворачиваясь от телевизора; видимо, его не волнует, что Антону всего четырнадцать. Сам он маячит рядом — ходит туда-сюда по залу от дивана до компьютера, думая, как бы ему негрубо намекнуть, чтобы тот не шел с ним завтра на линейку. В борьбе с этой проблемой Антон чувствует себя по-настоящему одиноким — мама на дедовское намерение никак не отреагировала, только доела сваренные Антоном макароны и ушла наверх, к себе в комнату, пока ее сын мается и страдает. Страдает и мается. Дима, когда Антон позвонил ему и начал жаловаться, посоветовал деда не трогать, мол, тот сам завтра с утра откажется — хотя бы потому, что ему нужно ехать в деревню, куда он собирается ни свет ни заря каждый раз. — Бля, Дим... — Антон закрывает дверь ванной и пару раз прикладывается лбом к холодной плитке. — Он же начнет к учителям лезть… А я по физике с матешей трояк отхватил. Он мне по жопе даст за это. — Ну, даст вряд ли, — категорично заключает Дима на той стороне телефона, — но в деревне точно жопой батрачить придется. Это Антона не успокаивает: он начинает ходить по ванной (что, между прочим, довольно сложно: та размером всего-то три-четыре квадратных метра) и думать о том, как завтра ему будет неловко рядом с одноклассниками, зная, что где-то за спиной стоит дед. Кажется, что Антону стыдно, но это не так: значительную роль в его волнении, наверное, играет тот факт, что дед постоянно будет рядом и не даст ему возможности потусить со своими. А если он еще на классный час пойдет… — Мне пизда, — чуть ли не плача произносит Антон и, сев на крышку унитаза, наблюдает за крутящимся барабаном стиральной машинки: где-то там печально вертятся его трусы с носками. Дима ему отвечает не сразу: видимо, думает, как бы сказать накрутившему себя Антону, что тот снова придумал себе того, чего не произойдет. Дед, который имеет короткую память и чрезмерную импульсивность в принятии решений, точно никуда с Антоном завтра не пойдет — об этом известно всем, кроме самого Антона. — Ты че разнылся? Даже если он придет — ну и? Он же не будет как-то позорить тебя и все такое. Снова тяжело вздохнув, Антон слышит громкое дедовское «гол!» и тут же упирается ладонью в лоб. Он не знает, почему так сильно переживает из-за подобной ерунды и почему дед, который пойдет с ним на последний звонок — к сожалению, последний не для него еще ближайшие года четыре, — так его волнует. Мама вообще не видит в этом ничего плохого, Димка — тоже, а он… Реально, пиздострадалец. Попрощавшись с Димой до завтра и выйдя из ванной (это место, где он обычно проживает все тяжелые жизненные неурядицы, какие только возможны у почти-восьмиклассника), Антон еще раз окидывает деда тоскливым взглядом, будто тот может услышать его мысли. Рассевшись на диване, тот смотрит футбол, у него на коленях — тарелка с тремя котлетами, за которыми безотрывно наблюдают коты, приземлившиеся сбоку. Антон, намеренно громко вздохнув, идет к компьютеру — сейчас его спасут только видео на Ютубе. Как раз в момент, когда он уже надевает наушники, чтобы спрятаться от разочарований в мире иллюзий, в зал заходит мама. Она никак не реагирует на Антона: только смотрит на него мимолетно и начинает рассказывать деду про сегодняшнего пациента, который был госпитализирован с тяжелым случаем амнезии, — Антон, сидящий в наушниках, специально не включает видео, слушая. — Да он мелкий еще, — продолжает она, закрывая занавески. — Он каминг-аутнулся, что ли. Родители, естественно, в ахуе. Стукнулся еще где-то. Антон слышит, как дед тут же переспрашивает, что значит «каминг-аутнулся», и мама ему тут же объясняет, на что тот присвистывает. Орущие голоса по телевизору дед убавляет до минимума — поэтому этот тянущийся сквозь губы звук постукивающим напряжением отдается в ушах Антона. — Когда очухается, небось и забудет, что он из этих. — Я завтра на сутки, — продолжает мама, будто не услышав, что сказал дед. — Вот поэтому я и говорю, что нужно быть аккуратным всегда. А этот, блять, — она оборачивается на Антона, и тот тут же начинает печатать бессмысленную херню на клавиатуре для имитации бурной деятельности, — вон, шатается где-то постоянно. Антон косится на нее, стараясь не подавать виду, что он подслушивает. Дед что-то бурчит себе под нос, видимо соглашаясь, а Антон, боковым зрением смотря на маму, скрывающуюся в ванной с тазом, не может расслабить слегка напрягшиеся, словно налитые стягивающей болью мышцы спины — ему отчего-то от этого разговора становится не по себе. Глаза бессмысленно уставляются в монитор — там открыт диалог с Димой, в котором тот в ответ на тупой мем отправил ему ржущий стикер. С этим рассказом мамы Антон также совсем забывает о не прочитанном им сообщении от Иры — та скинула ему фотографию с датами сдачи учебников, потому что Антон игнорирует существование беседы. Он пишет ей не задумываясь. Пытаясь не обращать внимания на тут же появившееся напряжение внутри.

завтра идешь на линейку?

Естественно, а ты? Сообщение от Иры приходит моментально — и это неудивительно: у Антона создается впечатление, что она постоянно мониторит все социальные сети, чтобы успеть ответить каждому буквально за секунду и быть везде первой.

да, но лучше бы выспался ей богу

Ей-богу

хей-богу

Бессмысленное перекидывание сообщениями с Ирой перерастает в разговор о планах после звонка: они решают собраться всей компанией и пойти гулять в центр города. Тяжесть в голове потихоньку рассеивается, и Антон перестает думать о намерении деда пойти с ним и словах мамы. На следующее утро Антон просыпается с предсказуемым желанием забить хуй на линейку и остаться в кровати: на улице пасмурно, серо и некрасиво, выходить вообще никуда не хочется. За дверью орут Чупа и Персик, и Антон, щелкнув слепо по выключателю, чтобы глаза привыкали к свету, открывает им — их безмолвный диалог заканчивается так же быстро, как и начинается: Персик, один раз мяукнув, уходит обратно в коридор, а Чупа, потеревшись боком об стол, рюкзак и стену, кричит, глядя Антону в лицо, видимо, ожидая ответа. Дед, которого Антон, уже одевшись, встречает на кухне, ест сушеную рыбу и читает газету. Антону он говорит поторапливаться, потому что ему нужно срочно ехать в деревню. Как эти вещи связаны, Антон не знает, но кажется, с ним на линейку никто не собирается — и он может размашистой походкой идти собирать кедами лужи и грязь на обочинах дорог. — Антончик, послезавтра за тобой приеду, поедем помидоры сажать. — Антон, обрадованный тем, что дед с ним не идет в школу, и наличием копченой колбасы в холодильнике, тут же сникает и кивает. Ему ничего не остается — ближайшие месяцы он реально будет греть задницу на жаре и батрачить ей на огороде. Спасибо, что хотя бы Димка тоже там — родители обычно привозят его к бабушке только в середине июня и до августа, но даже так... с ним действительно легче. Попрощавшись с дедом на два дня, Антон, нарядно одетый, но так же по-страдальчески помятый, выходит из дома и встречается с Димой буквально через пару минут — и они широким шагом и со счастливыми от осознания свободы лицами идут в школу. Антон пересказывает Диме вчерашнюю историю мамы — но тот, к удивлению, не выглядит смущенным или хотя бы чуть-чуть напрягшимся. Антона, словно зашуганного, это тут же загоняет в угол — сам он вчера поджал очко, и непонятно, если честно, отчего: то ли от осознания, что тот пациент реально все забыл, то ли от слов про этот каминг-аут. — А че тебя напрягает-то? Дима поправляет цветы в букете, который несет их директору по приказу классной руководительницы. Антон, мотнув головой, поправляет пряжку ремня, которая упирается ему прямо в живот. Говорит, едва раскрывая рот: — Хуй знает. Ничего, наверное. — Ну и правильно. В школе все как всегда: все, и учителя, и дети, орут, воют, смеются, бегают туда-сюда. Антон здоровается с их компашкой, обнимает девчонок и останавливается, радуясь, что этот день уже точно не пойдет через жопу: все его друзья здесь, дед уехал на два дня, мама на дежурстве, дома лежит копченая колбаса — есть шанс провести время прекрасно. — Хей, — рядом появляется Ира, и Антон вздрагивает, потому что не отрываясь смотрел на то, как старшеклассники таскают технику и потерялся во времени. — Как дела? — Пока не родила. — Он смеется, как будто это смешно, отмечая, что Ира сегодня в хорошем расположении духа — не как обычно, когда она только хмурится и поджимает в недовольстве губы, когда видит, какой херней страдают ее одноклассники. — Идентичное состояние, — улыбается она, оставаясь рядом и глядя на него снизу вверх. До того, как начинается линейка, Антон успевает несколько раз сбегать в школу, поорать с пятиклассников, фоткающихся на телефоны под деревьями, а также врезаться в Арсения Аристарховича, и без того гоняющегося из здания на улицу и обратно. — Ты чего несешься так? — спрашивает тот с короткой улыбкой, пока Антон, скривившись, потирает лоб. — Врежешься вот так, блин, в кого-нибудь! — Не виноват, что у меня ножищи такие. Я сам уже за… устал от этого. Ну, знаете, шпала, шланг и все такое. — Он поднимает глаза, глядя на то, как старшеклассник поправляет волосы, растрепавшиеся от сильного ветра. Антон его в этом понимает — сам за сегодня дохрена раз уже с этим сталкивался. — Эх, Антон... — Мое имя — антилопа. — Что?.. — Ну типа… они тоже худющие и быстрые. А еще меня так Илюха называет. Антилопы спят мало, как я, а еще брачные игры у них весной начинаются как раз. Позабыв, с кем говорит, Антон останавливается и испытывает желание ударить себя в лоб — ну не ебанутый? Арсений Аристархович, кажется, с ним соглашается, поэтому тут же отчаливает — его подзывает к себе социальный педагог. Антону хочется убежать, блин, домой и спрятаться там от стыда — теперь старшеклассник будет видеть в нем не просто странного дурачка-чудилу, а еще и эксперта в брачных играх антилоп. Ебаные антилопы. Макар, когда Антон рассказывает ему это, стоя под козырьком школы, смеется над ним до хрипа в голосе, чуть ли не задыхаясь, а Дима просто качает головой — он-то к этому всему привык. — По факту, — успокоившись, начинает Макар, — старшаку похуй. Так что не парься. Фраза «старшаку похуй» в Антоне плотно оседает: только наткнувшись на Арсения Аристарховича или — не дай бог — встретившись с ним взглядом через толпу, он вспоминает о ней и старается не думать о том, что его сейчас считают поехавшим. Так, стоп. Он что, серьезно сказал психологу, что сравнивает себя с антилопами? И намекнул, что брачные игры у него тоже весной? Антон мысленно стонет от собственной тупости. Макар во время линейки постоянно дергает его за локоть, чтобы Антон посмотрел на девчонок с параллели — некоторые из них надели юбки выше колена, и у того чуть ли слюни не текут, хотя Антону от этого было немного никак. Нет, то есть он оценил (сказал «охуеть»), но больше из него не вышло — видимо, все его эмоции сегодня ушли на цель конкретно опозориться перед старшеклассником. Потом он теряется во времени — одной сносящей волной проносятся линейка и классный час. Антон выходит в коридор и забывает обо всем. — Антон! — окликают его вдруг, и он, очнувшись от ступора, который заключается в созерцании трещин на стенах школы через окно, оборачивается. Там стоит Ира — улыбчивая, нарядная, Антон невольно залипает, потому что его эмоциональный интеллект не способен на большее, сам прекрасно об этом знает. Внутри все, что сжималось, расслабляется. — Мы сейчас пойдем, ты идешь? Он не сразу понимает, что от него хотят: все ребята уже ушли вниз, а Антон продолжает стоять у окна и существовать в другом мире, где нет позора, стыда и, блять, невероятной неловкости. Кивнув, он собирается уже идти на лестницу, как Ира хватает его за локоть. Антон смотрит на ее ладонь, а затем в лицо, тут же покрасневшее неясно отчего. — Ты чего такой? — спрашивает она, одергивая юбку. Антон отводит взгляд — на лестничный проем, откуда слышатся чьи-то голоса. — Из-за антилопы? Антон тут же смотрит на Иру. — И ты знаешь? — Все знают, Антон. — Охрененно. Ира вновь тянется пальцами к кромке юбки и нервозно ее одергивает, пока Антон думает, как бы ему слиться из школы на лето и ближайший годик и смыть с себя весь этот стыд. В мгновение, когда он уже собирается написать маме, что идет гулять с одноклассниками, по лестнице поднимается Арсений Аристархович, или виновник антоновских брачных игр. Когда тот мимолетом задевает взглядом самого Антона, тот тут же отводит глаза в сторону — на рисунки бабочек на стенах и извивающиеся узоры-хуезоры. Ира улыбается старшекласснику: — До свидания, — просто говорит она, а Антон делает вид, что его самого не существует. Стыд и позор заседают в нем. — Хорошего вам лета. — И вам, — любезнейшим тоном отзывается Арсений Аристархович. Антон мечтает провалиться вниз — не на второй этаж, а прямо в чистилище, в ад. Как ему удается выдержать это минутное потрясение — он без понятия. Остается только надеяться, что его не приобщат ко всяким психологическим беседам и подобной херне, к которой он не хотел иметь никакого отношения. Ира секунду смотрит на него, поправляет высокий хвост и тут же убегает вниз — Антон, ну конечно, идет за ней, не зная, что можно сейчас сказать и нужно ли вообще что-то говорить. Нет, он, конечно, понимал, что все в любом случае пошло бы через жопу, но хотелось, чтобы это произошло немного иначе — ну, может, Антон бы свалился в канаву у дома. Когда он через пару минут выходит с Ирой из школы, Макар обхватывает его за шею и начинает громко кричать ему на ухо о том, что школа закончена. В этот момент, полный чужой радости, ощутимой внутри свободы и, блять, осознания, что целое лето его здесь не будет, Антона отпускает. Теперь единственное, чего он хочет — это забыть о недавнем позоре и поскорее пережить этот день, чтобы после приезда деда, являясь человеком, готовым ко всем трудностям, копаться в земле с червями и жуками и наблюдать за соседями через трещинки в заборе.

***

Лето у Арсения всегда проходит довольно однообразно. Что в школе, что в университете, что с работой — август он всегда проводит дома в не очень хорошем состоянии. Возможно, будь он какой-нибудь техникой, можно было бы сказать, что так он подзаряжается, но нет... вообще нет. Арсений просто существует в разных комнатах, разных трехмерных пространствах — то на кухне посидит, попробует сделать тыквенную кашу, потому что Марина ее очень любит, то в зале почитает книжку, потому что не хочется ощущать на себе признаки деградации, то на балкон выйдет, подумает о чем-то глубоком или не очень... В июле ему удалось побывать два дня в Москве — съездить на конференцию от университета и погулять по городу. Наверное, эта вылазка — лучшее, что случалось с ним в течение всего лета, так как все остальное время он проводил либо в школе, либо дома. Марину он толком не видел — та уехала к родителям еще месяц назад, а если была в городе, то постоянно на работе. Может, Арсений просто живет одиноким волком... Порой ему кажется, что, чтобы стать тем самым полноценным волком, ему нужно только начать выть на луну — глядишь, так и шерсть появится, получится в лес сбежать. За квартиру платить не придется, от налогов можно будет избавиться, стать независимым и свободным животным! О чем можно только мечтать! Именно с такими мыслями Арсений проводит неделю перед выходом на работу: еще чуть-чуть — и реально одичает совсем. Утром в последний день отпуска к нему в комнату залетает Марина, пару дней назад приехавшая от родителей, и протягивает какую-то непонятную, неприятную на вид ткань: это то ли тряпка, которой они полы моют, то ли мусор из подъезда. — Что?.. — с удивлением спрашивает Арсений, уставившись вперед. Он поднимается с кровати и присматривается к вещи в руках Марины. Та смеряет его скептическим взглядом и бросает эту вонючую тряпку прямо на постель — а Арсений, между прочим, ее еще не заправил! — Нашла у себя под кроватью. Кажется, это чья-то кофта. Наверное, — Марина с недоверием косится на вещь, как будто та могла причинить ей какой-то вред, — того чувачка, который с тобой до меня жил. Надо постирать и передать. Нахмурившись, Арсений кивает: — Ладно... Передам как-нибудь. Он уже хочет взять темно-бурую кофту в руки, чтобы пойти отнести ее в ванную, как Марина увязывается за ним: — Я нашла еще вещи какие-то… Эм-м. Как будто какие-то штуки из секс-шопа. Че-нибудь знаешь про это? Подавившись слюной, попавшей в горло, Арсений пожимает плечами и заходит в ванную, игнорируя упрямые шаги за спиной. Ему хочется закрыть дверь, но Марина не отодвигается — может, впервые он видит ее настолько настырно-настойчивой: у нее аж щеки алеют и призывно горят глаза. — Ты что-то еще хочешь?.. — Чтобы ты забрал его вещи. Если не отдал — то хотя бы спрятал от меня. — Арсений приподнимает брови, и Марина морщится. — Мне эта фигня нахрен не сдалась. — Неужели ты не хочешь попробовать? — Неужели ты сейчас не хочешь пойти в жопу? — парирует она, щурясь. Арсений хмыкает, раздражаясь оттого, что не получается сейчас проигнорировать эту ситуацию. Ему вообще не до этого сейчас — но у жизни на него другие планы, блин. Легонько щелкнув Арсения по лбу, Марина выходит из ванной, и через секунду слышится глухой стук дальней двери. Арсению не хочется пересекать границу ее комнаты и забирать то, что осталось от того «чувачка», хотя бы потому, что с этим больше не хочется связываться и внутренне себя дергать. Не то чтобы Арсению противно или он как-то удивлен этой находке, просто нет желания себя обрекать на оставшееся там, где-то в далекой — уже другой — жизни. Злить Марину нет никакого желания, оставлять все на ней — тем более, поэтому, бросив в машинку не только воняющую на всю ванную кофту, но и остальные вещи, требующие стирки, он сразу же идет к Марининой комнате. Заходить ему не нужно — небольшая квадратная пыльная коробка с едва-едва видимыми смазанными отпечатками пальцев стоит прямо перед дверью. Наплевав на правила приличия, Арсений влажными пальцами берет ее и идет в комнату, по пути хватая мокрую тряпку из кухни. Вообще, он не знает, что будет делать с кофтой и этим... подарочком, потому что отдать он их все равно не сможет — хозяин вещей уже давно не в этом городе. Придется как-то, елки-палки, выкручиваться. Поставив коробку в комнате на стол, Арсений осторожно протирает крышку и открывает ее. Он словно лезет в неприятное прошлое — к счастью, не в буквальном смысле. И... нет, этот человек не был плохим, не испортил ему «лучшие годы» жизни, просто… немного до странного уязвимое чувство появляется внутри, когда видишь вещь, которая несет в себе заметные черты и частички того, кто когда-то был близок. Анальная пробка, старый деревянный медиатор для гитары и небольшая открытка от мамы — ни одна из этих вещей Арсения здесь совершенно не удивляет. Неясно только, специально ли это все оставлено тут или же забыто ненамеренно: есть шанс, что все это является символом «старой» жизни, к которой… тот человек не хотел бы возвращаться. Арсений почти — почти — забывает о том, какой сегодня день и год, и будто как вчера видит, как этот человек говорил ему, что собирается уехать. Сейчас от того ощущения пустоты, отрывочности от жизни практически нет и следа — есть только... хроническая тоска, вызванная пониманием, что некоторые вещи порой не поддаются изменению и что порой... их вообще не стоит пытаться менять. Осмотрев со всех сторон медиатор, Арсений убирает его обратно — открытку и пробку он даже не хочет доставать, потому что первое не является его делом, а второе — является, да еще каким, блин. Коробку Арсений убирает в шкаф — куда-то за сумки со старыми вещами, которые он все никак не выбросит или куда-нибудь не отдаст. В комнате стоит тишина, даже за окном нет ни одного звука, хотя форточка приоткрыта — упрямо появляется ощущение, что мир специально застыл, чтобы Арсений позволил вытащить себя из уматывающей рутины и уйти отсюда в фигову иллюзию. Вечером он встречается с Мариной на кухне — та сидит в телефоне, то и дело поднимая взгляд на плиту, где варится рис. Здесь тепло и, наверное, даже уютно — и этот контраст особенно заметен, когда уходишь в спальню, где всегда полумрак из-за теневой стороны и где даже с включенным отоплением всегда морозит. Думая о том, что завтра ему уже нужно будет идти на работу, Арсений греет им с Мариной двоим чай и, не спрашивая, наливает ей без сахара. Ставит перед ней чашку на стол. Садится на соседний стул и понимает, что оставил телефон в комнате, но возвращаться за ним нет никакого желания. Вероятно, проходит целая космическая вечность перед тем, как Марина решается заговорить: — Нахрен ему пробка? Он что, гей? Подняв на нее взгляд, Арсений ведет плечом. — Не думаю, что... это мое дело. — И подносит чашку ко рту. — То есть ты жил с геем? — Да. Марина отрешенно кивает и, словно приняв лаконичное, отрывистое «да», отвлекается на телефон — через пару секунд Арсений слышит голоса героев какого-то очередного сериала. Арсений смотрит, как она в задумчивости кусает верхнюю губу. И взгляд такой... размытый, словно она вообще не видит то, что происходит на экране. Ему так и хочется узнать, мол, что, ее это как-то волнует или тревожит, но он упрямо молчит, разглядывая за ее спиной старые, немного посеревшие обои и горящую ярко-желтым светом лампу. Губы будто клеем намазали — вообще нет сил и желания что-то говорить. — У меня в колледже был гей, — она все-таки ставит видео на паузу и поднимает на Арсения сосредоточенный, серьезный взгляд — с таким видом она обычно заполняет квитанции за коммуналку, — с ним толком не общались. Говорили, что он слишком… Не помню. Манерный, что ли. — Ты тоже говорила? — Арсений встает с места, потому что больше не может сидеть. Внутри его колотит от одной только мысли, что они с Мариной сейчас обсуждают. Порой приходится сталкиваться с вещами, которых никак не ожидаешь. Этот вечер, томный, тихий, но возбуждающий запрятанные внутри эмоции, — из таких. — Наверное. Это давно было. — Понятно... Секунда-две. Громкий щелчок из ванной комнаты. Арсений, до этого вглядывающийся в слегка замусоленную раковину, слышит короткое: — Постиралось. — Я вытащу! Он не задумываясь выходит из кухни, совсем не чувствуя себя там комфортно, то ли от разговора, то ли оттого, как Марина удивленно отреагировала на эту... дурацкую пробку. И посуда у раковины, и грязно-желтая лампочка, и свет, дрожащими волнами падающий на стол, и взгляд Марины, словно разъедающий его безмолвно изнутри, — все это давит. Ему хочется, чтобы этот день поскорее закончился: Арсений знает, что завтра это душащее состояние и тошнота от столкновения с чужими вещами пройдут, но сейчас — он это всем нутром признает — ему охренеть как неприятно в себе это все снова перемалывать и перебирать, как дешевую гречку. Думая о том, как бы ему сейчас отвлечься и перестать размышлять о том, что было сегодня, Арсений проводит весь вечер вплоть до полуночи, а уже ближе к этому времени доходит до мысли — до ручки, — что эти кофту и коробку надо нафиг сжечь. Спасибо, что ему легче остаться в кровати, закутаться в одеяло и заснуть, а не вставать сейчас и искать спички... Да и Марину как-то пугать не хочется, что уж, своими внезапными побуждениями и поехавшей от таких желаний крышей. Ворочаясь от духоты, Арсений мечтает, чтобы новый учебный год начался не через две недели, а завтра. Чтобы он мог гоняться по этажам, приходить домой только вечером и пропадать в бумажках и делах неделями — порой так действительно легче жить. Даже немного грустно, что с университетом теперь покончено — ночи, до этого забитые учебой, теперь полностью свободны. Утром, наверное, Арсений съест рис, запьет его чаем и отправится в дальнее путешествие до школы — почти как через тернии к звездам, только через грязь к автобусам, блин. Порой ему лучше вообще ни о чем не думать, а давать себе время на жизнь на автопилоте — так себя от многого можно сберечь. И не вляпаться во всякое... неприятное.

***

Сложно осознавать следующее: Леву, этого парня, чью кофту нашла Марина, Арсений знает очень давно. Он тогда был еще второкурсником, сдавал сессию и ныкался с разными компашками, но случайно попал на какую-то тусовку — квартирник, — где как раз выступал Лева. Тот не считал себя великим музыкантом, не видел будущего в этой сфере, учился вообще на экономическом, но «брынькать» на гитаре ему нравилось. И Арсений помнит, как у него трепетало сердце при взгляде на Леву, сидящего перед ним с инструментом. И с тем медиатором на пальце. Они сошлись — ни волна и не камень, ни стихи и не проза. Сошлись так, как сходятся обычные люди — случайно, без намеренного желания узнать друг друга или... познакомиться. Арсений хотел, чтобы у него был близкий человек, а Лева — чтобы его музыку любили. А еще любили его. Все могло бы и не переходить ту-самую-границу, но, видимо, никто и не хотел останавливаться. Арсений — точно, в тот период у него сносило крышу. Это называется так: дружили-дружили, но случайно поцеловались. Ему до сих пор чудится, что тот вечер, когда они пришли к нему в квартиру — эту же самую, только жил он еще один, — является долгим, почти бесконечным сном, который подкинуло ему его исколоченное одиночеством сознание. После месяца диких отношений (негоже в этой стране парню любить не девушку!) они решили съехаться: Арсений помнит, как они ободрали чемоданом обои в коридоре и как чуть не уронили шкаф при перестановке. Было весело, было... очень клево. Универ, отношения, секс, подработка — все в принципе классно, казалось, что все так и дальше будет. Расставаться никто не планировал, вообще никто из них не думал о будущем — негласно было принято условие жить в настоящем, хотя Арсения порой выбрасывало с берега на сушу: приходилось с царапающим ощущением в затылке вспоминать, кто они и где. Наверное, это и повлекло за собой «неурядицы» — недопонимания, ссоры, напряженные молчаливые вечера. Это Арсений сейчас понимает — все действительно поддавалось изменениям, если бы они постарались, не сдались так быстро, но… бессмысленно, почти глупо все это мусолить. Хотя жизнь — та еще зараза, блин: спустя год после расставания все еще подкидывает ему штуки, которые должны были остаться там, в черно-белом прошлом, состоящем из ободранных обоев и потерянных вещей под кроватью. Эта коробка и кофта — тому пример. У Арсения несколько раз вертелась в голове идея послать Леве эти вещи почтой, но как-то связываться с ним (хотя Арсений все еще подписан на него в Инстаграме: Лева практически ничего не выкладывает, но отписываться не хочется из-за дурацкой привычки) нет желания. Кажется, если Арсений это сделает — сам себе выроет глубокую темную яму, откуда потом не выберется. Но вещи Левы, найденные Мариной, продолжают мозолить взгляд: прошло уже полтора месяца, октябрь, прохладный, укрывающий город дождями, на дворе, а Арсений... каждый вечер словно намеренно продолжает натыкаться на эту дурацкую коробку и сложенную рядом кофту, от которых избавиться не дает совесть, а вернуть — страх, что последующая связь повлечет за собой что-то ненужное, оставленное далеко за пределами этого дома. Арсений знает: они с Левой остались приятелями, нет у них друг на друга обид, в конце концов они все обговорили и спокойно — если так можно выразиться... — разошлись, но… Но, оторвавшись, Арсений не хочет назад. Его мутит от волнующей мысли, что рано или поздно они все равно пересекутся: спрятаться-то никак, наверное. Да и не прячется он — но нервы себе, блин, треплет. В середине сентября Марина, заметившая эти вещи в комнате Арсения во время уборки, потому что тот разбирал шкаф, посмотрела на него с немым вопросом в глазах — и он не знал, что нужно ей ответить. Друг не в стране? Нет денег на доставку? Я дурачок? Третий вариант Марина, кажется, прочитала в его глазах сама и больше ничего не спрашивала. Арсений потом еще некоторое время пытался делать вид, что у него все под контролем — и вещи он куда-нибудь да все-таки денет. В октябре удается вырваться из уматывающей рутины: Сережа зовет Арсения к себе, чтобы расслабиться от работы и всего последующего, что она собой несет. Вообще, оказаться дома у Сережи — это как попасть в холостяцкую страну чудес, где буквально каждая комната пропитана этим умиротворенным одиночеством, даже легким эгоизмом, но в этот раз… кое-что меняется. Арсений думает, что ему чудится. Осматривая его кухню словно впервые, он замечает висящие на приоткрытой в двери ванную чужие штаны, явно не размера Сережи, и бананы в пакете, лежащие на столешнице. В последнем, вероятно, никого ничего смутить не должно, но Арсений-то знает: Сережа бананы не ест. — Серьезно?.. — Арсений резко оборачивается на него, сидящего за столом и листающего что-то в телефоне. Что дома, что тут — картина одна, люди разные. — Тебя можно поздравить? — День рождения у меня только через месяц, но если ты уже сейчас хочешь подарить мне подарочек, — он коротко улыбается, и у Арсения вырывается смешок, — то не время ждать. В этом приторно-ласковом тоне Арсений замечает попытку улизнуть от серьезного разговора. — Ты… нашел себе девушку? Сережа, что и следовало ожидать, тут же напрягается: его вечно расслабленное лицо тут же принимает озадаченное выражение, спина невольно выпрямляется, телефон он кладет на стол, чуть сжимает пальцы. Арсений понимает: в яблочко (или, если быть точным, в банан). — Тебя это удивляет? — говорит он не своим голосом, щурится. Тут же отводит взгляд в сторону, будто эта тема его смущает, но Арсений знает: тому просто не претит это обсуждать. Хотя Сережа в принципе не особо закрытый человек. — Порой приходится… типа остепениться. Арсений садится на соседний стул и трет щеки, чтобы избавиться от навязчивого чувства, говорящего ему, что, если он продолжит сидеть в коконе собственной комнаты и выходить из нее не дальше кухни, он сам никого нового не встретит... Выдавливает из себя искреннее: — Это… круто. Я очень... очень рад за тебя. Сережа отмахивается и оглядывает кухню, наверное, думая, что бы сказать дальше, и в итоге из его рта вырывается это: — А ты? У Арсения страх размером с булыжник ударяет по сердцу. — Что я? — Тусишь с кем-нибудь? — Нет, — быстро отвечает он, теребя пальцем край водолазки, сейчас словно намеренно впивающейся плотной тканью в кожу. Становится жарко — хочется открыть окно, но на улице холодно. — Незачем... — А Маринка че? — Я откуда знаю... В любовные дела ее не лезу. Сережа хватается за последнее слово и, ухмыльнувшись, говорит: — А куда лезешь? — Уж точно не к ней, блин. — Он морщится: Арсению не хочется сейчас говорить об этом, думать о Марине в каком-то таком ключе, потому что она для Арсения не может быть не подругой, но они так редко с Сережей видятся, что даже эта тема для обсуждения сейчас является спасающей... Парадокс, да, но Арсению, кажется, пофиг. — Тем более… мне кажется, ей сейчас тоже не до этого. Знаешь, работа все время занимает. Сережу этот аргумент не убеждает: Арсений практически видит, как у него в глазах загораются не только фонарики, желающие осветить темный, полный ужасов путь для Арсения, ищущего, по его мнению, любовь, но и генераторы, работающие на полную мощность. Арсений отводит взгляд и уставляется на небольшое пятно на светлых обоях: то было неровным, призрачно-фиолетовым, видимо от алкоголя. — Ты хотя бы трахаешься с кем-нибудь? — Раньше тебя интересовало только твое либидо, — улыбается, сдерживая чешущий горло смех, Арсений, наблюдая за вставшим со стула Сережей, который открыл нижний кухонный шкафчик и что-то искал там за кастрюлями — те гремели барабанами. — Хочу тебе личную жизнь устроить. — Прошу избавить меня от сей милости. На последнем слове слышится лязганье чего-то стеклянного об кастрюли: Арсений, до этого зависший на двигающейся стрелке часов на стене, тут же переводит взгляд на Сережу и закатывает глаза — тот достает бутылку водки. — Я не буду, — тут же говорит Арсений, уже понимая, для чего они тут, собственно, собрались, — завтра на работу же мне... Ты чего... — Одна рюмка погоды не сделает. — Зато кто-нибудь другой из администрации сделает. Причем и гром, и молнии — целый набор... по заказу. — Бля, ну че ты нудишь. Вроде даже тридцатника нет, а уже боишься бухать. Арсений изгибает губы в улыбке, так и говорящей: фиг ты меня на этом подловишь. Но на самом деле, выпить ему хочется — хотя бы потому, что с Мариной он этого делать не хочет, одному — некомфортно, но, намекает здравый, вроде, рассудок, вот с Сережей такие гулянки (если их можно так назвать, учитывая, что на них они чаще всего только вдвоем) всегда заканчиваются хуже, чем если бы Арсений в одиночку выпил две бутылки водки разом. Возможно, Арсений немножко привирает. С Сережей все-таки безопаснее, чем когда Арсений пьет один. — Ты меня не остановишь, — упрямится Сережа, двигая к Арсению небольшую стеклянную рюмку. — Я уже делаю это. Была не была. Один раз живем. Гуляй, братва. И миллион синонимичных подборок! — Ладно, фиг с тобой... Но мне только одну. Сережа, наливший прямо до края рюмки, только с улыбкой кивает.

***

С самого утра Антон высматривает Арсения Аристарховича в коридорах: надо сообщить тому, что его подопечный, бля, Дима Позов хворает после сентябрьской поездки на море. Он бы и не парился так, если бы этот самый Дима Позов не позвонил ему в шесть тридцать утра, видимо, совсем позабыв, что Антон в это время все еще дрыхнет без задних ног и задницы. Звонок ограничился словами, сказанными хрипящим, умирающим голосом: «Меня не будет, сообщи всем, старшекласснику тоже обязательно, а то он будет меня ждать!» — после чего Антон, приняв бренность этого дня, встал с кровати и пошел драться со сломанным унитазом, который вчера решил «подлатать» его любимый дед. Все начиналось хорошо: Антон пришел в школу, честно и достойно отсидел уроки, стараясь не ловить комаров и мух, потому что скоро конец четверти и будет куча контрольных, как под копирку сообщал учителям, что Дима не придет, купил в столовой пирожок с капустой, потому что на муравейник ему не хватило (как знал же, что не нужно было вчера брать «Русскую картошку» после школы), а теперь оттирался на третьем этаже, так как не хотел расстраивать Димку — тот наверняка волновался. Арсения Аристарховича в школе словно нет — сегодня Антон усердно наблюдал за людьми в школе, стараясь уловить старшеклассника в толпе, но тот будто реально пропал или умер: никто его не упоминал, кабинет закрыт (Антон раз десять за день подергал ручку и один побился в дверь лбом, пока его не заметил завхоз), а от него самого — ни следа. Назревает вопрос: какого хуя Антон просто не пойдет домой? Последний урок закончился где-то пятнадцать минут назад, хотя по ощущением — сутки прошли, все его друзья уже разошлись, а он упрямо стоял в коридоре и смотрел в окно, надеясь, что к моменту, когда он выйдет из школы, начнется апокалипсис и ему не придется помогать деду в гараже. Прикол в том, что, несмотря на все доводы, говорящие об обратном, Арсений Аристархович был тут — Антон увидел его между третьим и четвертым уроками в окне, когда тот подходил к воротам школы. Вероятнее всего, думает Антон, сейчас тот где-то на первом этаже, в крыле администрации, — а значит, очень занят. Уже собираясь плюнуть на все и пойти прямо вниз, чтобы найти его там и доказать тем самым Диме, что он не разгильдяй, как тот прозвал его пару дней назад, а очень даже ответственный юноша, он слышит шаги: кто-то поднимается по лестнице. Антон, стоящий около их классного кабинета физики, находящегося прямо напротив обиталища психолога, тут же выпрямляется и мысленно держит крестики, чтобы это был старшеклассник — он откровенно устал как дурак ошиваться по коридорам. Когда Арсений Аристархович выходит из-за угла и, встретившись взглядом с Антоном, приподнимает в удивлении брови, Антон отмирает и брякает «здрасьте». Ему отвечают кивком и небыстро проплывают мимо. Слышится лязганье ключей, щелчок — и дверь открывается. — Чай хочешь?.. — каким-то тухлым голосом интересуется (кажется, даже неосознанно) Арсений Аристархович. Антон, когда в кабинете включается ярко-оранжевый свет дешевой, наверное, лампочки, замечает огромные впадины под чужими глазами. Серо-бурые, они были похожи на мешки, в которых дед хранил в погребе свеклу. Он зачем-то заходит в кабинет и, словно забывая о том, для чего он здесь, садится на свободный стул рядом со столом. Доигрался — теперь сам в кабинет к психологу пришел. Антон уже решает отказаться от чая, потому что вспоминает о том, зачем он, собственно, в коридоре протирал жопой стену, но к нему уже двигают граненый стакан (у них такие дома тоже есть: в них мама обычно дает Антону разведенные лекарства, когда тот болеет) с горячим чаем и обычную шоколадную конфету в синей обертке — Антон тут же говорит спасибо, только сейчас понимая, что он не ел с третьего урока. — Ты чего вообще здесь? — спустя минуту тишины интересуется, может, для галочки старшеклассник, словно ничего необычного не происходит. Антон, до этого бывавший здесь только мимолетно, с Димой, осматривает кабинет: один старый шкаф, квадратная тумба у окна, на которой находятся стопка книжек и еле работающий электрический чайник, и обычный стол со стоящим на нем автоматическим освежителем воздуха — Антон чуть не седеет, когда тот внезапно взбрызгивает сладковатый запах прямо рядом с его головой. Очухавшись, после прозвучавшего вопроса он тут же глядит на Арсения Аристарховича — почему-то сейчас его хочется назвать не Аристарховичем, а Сергеевичем. Уж больно он отличается от себя обычного. — Боишься завтра опоздать, поэтому... решил переночевать здесь? Антон смотрит на его странную улыбку, на то, как он одним махом выпивает стакан чая, и проговаривает, уже сам в этом сомневаясь: — Так завтра же суббота. — Точно... — Склероз? — вырывается у Антона, и он тут же отворачивается, хотя это в принципе не так важно: Арсений Сергеевич, задумчиво смотрящий в стол, даже не поднимает на него глаза. Антон боковым зрением замечает чужой телефон, лежащий практически на краю стола, — он двигает его рукой, чтобы тот не упал. А потом слышит смех: — Да, в моем возрасте только так... — Вам сколько? — Двадцать… — начинает Арсений Сергеевич, и Антон аж рот открывает, думая, что это конечный ответ, но тот тут же заканчивает: — Три. — Ого, — невольно вырывается у Антона, и он снова отворачивается, потому что Арсений Сергеевич резко дергается в сторону, чтобы включить компьютер. — Вы что, с двадцати одного у нас работаете? Это как это… типа рано же. — Почему? Была практика, — произносит старшеклассник, будто намеренно растягивая гласные. Выглядит он, конечно, не лучшим образом: морщится постоянно, как от боли, говорит медленно, долго, то и дело поправляет воротник серой водолазки. Антон думает: будто всю ночь бухал. — Потом на полную ставку взяли. Хотя я хотел уходить, там... в центр психологический звали, но я пока тут. Как видишь... — Да. Арсений Сергеевич, пару секунд покивавший сам себе, словно вылетев из реальности, отворачивается к компьютеру: тот старый, работающий хуже, чем старая Нокиа Антона, сейчас принадлежавшая деду. Посидев несколько мгновений в тишине, нарушаемой лишь громким дыханием Арсения Сергеевича и щелканьем мышки, явно тупившей при нажимании, Антон наконец-то говорит: — Я че пришел-то. Дима заболел, его неделю не будет. Ходить к вам не будет пока. Арсений Сергеевич, кажется, сначала даже не понимает, какие слова произносит Антон, но потом он все же реагирует: — Точно… Ко мне же Дима прийти должен. Совсем забыл. — Он усиленно трет щеки, словно пытаясь как-то взбодриться, и Антон наблюдает за тем, как те жгуче краснеют. — Я бы и не смог с ним увидеться сегодня. Дел... по горло. — Может, мне помочь? — В Экселе надо таблицу заполнить там, — отмахивается Арсений Сергеевич, и Антон замечает, как у того дергается кадык. — Но не надо... — Так мы по информатике его проходим сейчас, — непонятно для чего напрашивается на помощь Антон, думая о том, что у него реально шило в жопе — мог бы уже домой идти, там дед ему по этой самой жопе надает (к счастью, в переносном смысле). Он уже собирается съехать с собственного предложения, как ему говорят: — Я буду... рад, если ты поможешь. Антон бы хотел прикольнуться и сказать, мол, за это старшеклассник довезет его до дома, а то пешком по грязи идти не хочется, но он знает, что у Арсения Сергеевича нет машины, тот был обычным смертным — Антон видел его пару раз на автобусной остановке. Бросив рюкзак на стул, в голове он вырисовывает быстрый план действий: допить чай, сделать что-то в Экселе, собраться и по-быстрому пошуровать домой, иначе он получит по первое, а то и по второе число. Арсений Сергеевич, протерев глаза после пятиминутного сидения перед тусклым экраном старого динозавра, встает за его спиной и начинает рыться в каких-то бумажках, а Антон едва ли сдерживает смех — на рабочем столе у Арсения Сергеевича стоит его собственная фотография. Настоящий же старшеклассник, не тот, что лыбится в объектив, подходит к Антону и наклоняется над его плечом. Мимолетно задев взглядом хмурое лицо рядом, Антон натыкается на шрам под нижней губой. Небольшой, белесый, едва-едва выпирающий, но отчетливо выделяющийся вблизи. Антон отворачивается и, когда Арсений Сергеевич начинает ему тихо говорить, что делать, морщится, так как у того изо рта немного пахнуло перегаром, смешанным с легким ароматом зубной пасты. Похожий «шлейф» тянулся от деда, когда тот возвращался с рыбалки в компании Семеныча. Точно бухал, думает Антон. Порой он забывает, что у учителей тоже есть жизнь за пределами стен школы. И, ну, они тоже бухают. Арсений Сергеевич отходит от него, вставая где-то позади, и Антон полностью перестает воспринимать реальность. Надо только по-быстрому перепечатать фамилии и классы с листочка, а потом пойти домой. Эта мысль радует и пугает одновременно: с одной стороны, там кровать и долгожданный сон, а с другой — куча уроков и гараж. — Классная фотка, — не удерживает себя Антон, а затем снова слегка прикусывает себе язык. Позади слышится хихиканье — а затем Арсений Аристархович (теперь в голове у Антона тот стал шизофреником, так как имел две личности) говорит: — И время классное было. Студенчество! Порой скучаю по тем временам. — Антон ловит себя на мысли, что начинает раздражаться от чужого голоса. То ли оттого, что тот был слишком грустный, а он вообще не знает, как на такое реагировать, то ли оттого, что он просто хотел есть, а в желудке реально мышь повесилась и теперь мотыляется. — Надо поменять ее, наверное... — Угу. — У тебя есть предложение какое? Может, что-то смешное поставить?.. Или базовую заставку Виндовс? Антон, который наконец-то дождался открытия Экселя, пододвигает к себе лист с фамилиями учеников начальной школы и пожимает плечами. Арсений Сергеевич затихает — буквально минуту назад он болтал, а сейчас, остановившись прямо за Антоном, уже замолкнул. Кажется, сейчас он облокотится на стул и грохнется, но нет: он оживает и подходит к окну. За приоткрытой старшеклассником форточкой слышатся проезжающие по дорогам машины и мелкий моросящий дождь. Антон, невольно вслушиваясь в посторонние звуки, ведет плечом, когда легкий сквозняк касается кожи. Хочется попросить закрыть окно, но он и так уже ограбил бедного (наверное, во всех смыслах, судя по той самой старперской водолазке) психолога, забрав у него конфету, так что приходится терпеть. Тем более, видимо, тому вообще охуенно — открыв окно, тот высовывается наружу и, как предполагает Антон, наслаждается прекрасной осенней погодкой. — Ты далеко живешь отсюда? Там, думаю, дождь... начнется скоро. — Я воды с неба не боюсь. — Вот как! — восклицает Арсений Сергеевич, и его голос на мгновение исчезает в оглушающем стуке грома. Под звуки дождя за окном, шуршание бумажек за спиной и собственный бубнеж Антон перепечатывает все фамилии — он справился с этим буквально за десять минут. — Посмóтрите? Старшеклассник, улыбнувшись, закрывает окно и снова подходит к нему со спины, потому что сбоку встать нихуя не получается — между стулом и стеной стоит мусорное ведро, пустое и одинокое. Еще и пожитки какие-то валяются — папки и потрепанные тетрадки. — Там, может, их даты рождения надо еще?.. Типа написать. — Нет-нет, все нормально... Хорошо! — Сверяясь со списком и исправляя какие-то ошибки Антона, который тот из-за невнимательности (и тупизма, и голода) допустил, Арсений Сергеевич опирается на спинку стула, щелкая мышкой. Антон скукоживается протухшей тыквой и смотрит в экран, думая, нужно ли будет по приходе домой сразу искать сухие трусы — там реально льет за окном, даже через стекла слышно. В итоге Антону нужны будут сухие трусы по другой причине. Каким-то неведомым образом упершись затылком в спинку стула, Антон кладет одну ладонь на колено, пока Арсений Сергеевич что-то меняет в формате таблицы, а вторую — на подлокотник. И когда он уже хочет открыть рот, чтобы спросить, может ли он пойти, его рука натыкается на чужой ремень. Даже не так — чуть ниже, впечатывается прямо и по факту в чужой член. Секунда — и Арсений Сергеевич дергается в сторону, а Антон тут же отъезжает на стуле. Подскочив, он чувствует, как начинают гореть кончики ушей, лицо, шея — от очередного стыда и позора. — Господи, простите, я случайно. Это типа… реально случайно. — Все хорошо... — оторопев, говорит Арсений Сергеевич, возвращаясь к компьютеру и садясь за стол. Антон повторяет: — Простите еще раз. Он хватает со стула рюкзак, думая, сколько раз ему нужно будет еще извиниться, чтобы извиниться полноценно. Старшекласснику, кажется, действительно похуй, как сказал Макар, но напряжение, тут же появившееся в помещении, чувствует даже Антон. — Да ничего страшного... — Извините, — снова брякает Антон и, подавившись, кашляет — наверняка еще и слюни теперь его будут везде. Он зачем-то проводит ладонью по столу, думая, когда же этот кошмарный сон с его позором кончится. Арсений Сергеевич оборачивается и смотрит на него — обычно, без ненависти, которую Антон уже успел себе надумать, смотрит просто и как всегда. Он открывает рот, и смысл слов, которые этот рот произносит, Антон улавливает не сразу. Даже собственное имя кажется ему чужим. — Антон... ничего страшного. — Щеки Антона все еще горят, и он касается их влажными ладонями на мгновение. — Спасибо, что помог, и если хочешь есть... — Нет, до свидания! Антон, накинув одну лямку рюкзака на плечо, быстро пересекает лестничный пролет и спускается на первый этаж. Не бежит — несется к гардеробу, игнорируя удивленный взгляд тети Зои, сидящей на вахте. Его едкими, противными щупальцами пробирает стыд — есть шанс, что теперь он всю жизнь будет мучиться, так как воспоминание о том, как из-за очередного лохушества он не только снова опозорился, но и заставил краснеть (блять, реально краснеть) чужого человека, никуда не пропадет и останется с ним навечно. Натягивая на себя дурацкую шапку, которую заставила надеть мама, Антон пробегает мимо тети Зои, все еще смотрящей на него так, словно он — инопланетянин, блять. Ее взгляд преследует Антона до ворот, и это внимание раздражает. А еще чувство, жгущее чувство стыда внутри Антона говорит ему, что, если он сейчас обернется и посмотрит наверх, на окно третьего этажа, выходящее прямо во двор, он столкнется глазами с психологом, который сейчас покрывал его матами. Блять, блять, блять. Антона позор пробирает прямо до пяток — наверное, сейчас в нем вместо крови течет это ужасное, пронизывающее ощущение. «Ты дома уже?» — пишет ему мама, когда он, хмурый и растерянный, открывает ворота дома. Хочется ответить, что нет, не нормально, я просто ебанулся, но мама, наверное, его не поймет, поэтому, ограничившись одним «да», Антон заходит в дом, игнорируя приветливо лающего Радика. В комнатах стоит тишина, никого, видимо, нет, поэтому Антон спокойно снимает с себя куртку, разувается и сразу же идет на кухню — желудок урчал всю дорогу домой. Запихивая в себя макароны с кетчупом, он думает, что не знает теперь, что ему делать, — может, рассказать кому, а потом извиниться перед Арсением Аристарховичем еще раз? Первая идея отметается сразу: он тут же представляет, как Макар и Димка Журавлев начнут ржать над ним, пусть и беззлобно, и Антон сильнее прежнего ощутит на себе все прелести того позора. Вторая идея, конечно, более располагающая к себе: легче подойти и снова извиниться, но если Арсений Сергеевич обо всем забудет, а он еще и напомнит об этом в понедельник — что же это вообще такое, как он, Антон, будет с этим справляться? Но пока впереди его ждут долгие суббота и воскресенье, половина которых определенно потратится как на уборку и сон, так и на нервотрепку. Как бы Антон хотел спокойствия. Уже поднимаясь к себе в комнату, Антон ловит еще одну конченую мысль: Арсений Сергеевич теперь может об этом кому-нибудь рассказать и сделать так, будто Антон коснулся его намеренно. Это… пиздец. Антон ложится на кровать и начинает вглядываться в потолок, думая о том, когда же его жизнь перестанет ставить над ним тупые эксперименты и даст существовать нормально. Без приколов, шуток и стыда. Будучи совершенно несуеверным, Антон скрещивает пальцы, мысленно умоляя старшеклассника никому об этом позоре не говорить и оставить все произошедшее прямо там — в его кабинете, дверь в который Антон захлопнул так сильно, что, скорее всего, та просто слетела с петель. — Вселенная, — совсем уже обезумев, обращается к потолку Антон, — если я реально пизданулся, дай знак. Ближайшие пару секунд в доме стоит напряженная тишина: Антон даже перестает нервно дергать ногой, свисающей с края кровати, вслушиваясь. Уже облегченно вздыхая, он начинает подниматься с постели, как вдруг внизу, где-то на первом этаже, раздается крик: — Антончик! Собирайся! Мы едем в деревню, надо виноград укрывать! Вот тебе и знак вселенной. Если уж пизданулся — так будь любезен в итоге все разгребать. И речь даже не об огородных листьях.