Дать задний ход

В конечном счете Антону понадобились не сугробы, не смерть и даже не ночные перекидывания мемами в беседе с пацанами, хотя они настроение, конечно, поднимали — ему по-банальному понадобились терпение и конец зимы. С конца декабря у Антона начался какой-то пиздец с головой, поэтому два ближайших месяца он ходил в гребанном тумане, хотя все в принципе оставалось одинаковым: половину января он был в деревне, потом пытался снова привыкать к школьному режиму, когда просыпаться в семь утра казалось если не каторгой, то точно вызволением демона, в феврале постоянно гулял с ребятами и забывал делать уроки — списывание за несколько минут всегда спасало. В середине февраля Антон начал подозревать, что то, что с ним происходит, называется, наверное, каким-то там взрослением — несильным, неточным и, вероятнее всего, даже ненастоящим, но, возможно, взрослением. Диму спрашивать не хотелось: тот был занят подготовкой к будущим контрольным работам, хотя Антон даже не знал, по каким предметам они планируются и когда, и, если бы он начал ему что-то пиздеть про это, Антон бы пожалел об этом сто и один раз. Именно вот так он, весельчак со стажем, превращается в тухлый овощ, медленно и постепенно. Вернуться к истокам действительно помогает весна — одним днем, когда Антон старался делать уроки, в комнату упал яркий, желтый-желтый луч солнца, до того неожиданный, что ему показалось, что это галлюцинация, — как так получилось, что вместо однотонного мутного неба, затянутого серыми тучами, вдруг появилось… это? И нет: не то чтобы Антон сразу захотел жить, но ему реально было чуточку легче функционировать после. Даже мартовские дожди по ночам — струи долбили в стекла так, что Антон не мог заснуть даже с головой, спрятанной под подушкой, — не стали причиной раздражения и злости на всех вокруг, как было зимой. Зимой Антон был реальной зверюгой — Макар назвал его так, когда Антон на физ-ре из-за пропущенного на воротах мяча пнул тот со всей дури в стену, непонятно на что раздражаясь — то ли на собственное лохушество, то ли на одноклассников, тут же уставившихся на него. Александр Николаевич, их физрук, оставил этот маневр без комментария — но посмотрел на Антона с опаской. Дима, уже неделю находившийся в числе тех, кто сидит на лавке и читает учебники по физкультуре (Антон считает, что это пиздец), так как он болел, не промолчал: — Пубертатный период, — умным голосом заключил он, когда они вдвоем остались в раздевалке. Стоит отметить, что до этого они молчали. Дима продолжил: — Я заметил за собой тоже подобное: начинаю раздражаться на всякую херобору. — Херобору, — повторил Антон, пытаясь нормально застегнуть на себе рубашку. — Лексикон у тебя, конечно, заебись. Слова про пубертат он оставляет без комментария. Дима не оскорбился, но посмотрел на него укоризненно — так, будто Антон перепутал Хлестакова и Чичикова (Дима уже полез в программу девятого класса, чем промыл Антону все мозги, — как хорошо, что его мозг совершенно не усваивал подобную информацию): — Можешь читать книги — это успокаивает. — Нет, я буду тупо лежать и смотреть в стену. Вот мой релакс. Но Антон соврет, если где-то скажет, что не пробовал стащить с полки деда любую книжку и почитать ее вечером, закрыв занавески и включив настольную лампу — кровать стояла далековато от нее, но Антон как-то на это наплевал. Буквы расплывались перед глазами, все фамилии — их было что-то прямо дохуя — терялись в потемках его сознания, одно предложение он мог перечитывать раз пять. Это, наверное, был знак: либо Антон не умеет нормально читать и тем самым успокаиваться, либо это просто не его. Книгу — Антон даже не помнит названия — он вернул той же ночью, стараясь не разбудить деда скрипом половиц в его комнате. В марте он приходит на вечернюю школьную тренировку по футболу — только из нежелания сидеть дома с дедом. Дима увязывается с ним: он сделал уроки еще по приходе домой, пару часов назад. В школе пахнет сыростью, мрачно и темно, хотя на часах еще и пяти нет. На улице снова идет дождь, отвратительный и грязный, — намека на солнца нет и в помине. Игра, несмотря на ожидания Антона, выходит скучной и тухлой: они играли с девятым классом, который уделал их так быстро, что Антон даже не заметил, как пролетел час. Дима тоже играл: прямо сейчас он, красный, потный, как в принципе и Антон, стоит рядом и слушает, как физрук снова учит их жизни — как будто на урок обычный пришли, ей-богу. Антон пока не знает, как будет добираться до дома, но пешком в частный сектор сейчас соваться опаснее, чем к деду в гараж, когда того там нет. Во дворе школы лужи — размером с озеро. Антон ругается, злится на погоду, понимая, что кроссовки его за пару минут промокли насквозь, и тут напрашивается вопрос: собственно, зачем было вообще куда-то выходить сегодня, если такая погода была предсказуемой? На мокром экране телефона — половина шестого. В итоге они возвращаются: Дима оставил в спортзале телефон. Кутаясь в капюшон от ветра и дождя одновременно, Антон, вставший под навесом школы, краем глаза замечает оранжевый свет, горящий в одном из кабинетов — было ясно, кто там заседал — на третьем этаже. «Пиздец, Арсений Сергеевич, — думает Антон, жмурясь из-за стремительно ударяющих в лицо капель, — не сдохнуть бы вам по дороге обратно». Дима, запыхавшийся, выбегает на улицу и в это же время пытается открыть зонт — им его дала тетя Зоя, с волнением наблюдающая за ними через стекла дверей. — Пошли ко мне, — пытаясь перекричать ебаный торнадо на школьном дворе, вопит Дима. — Мы сейчас тут умрем. Они не умирают: доходят до дома Димы хотя и покалеченные, но выжившие. Мама Димы смотрит на них с укором — теперь ясно, откуда у Димы, собственно, такой пристальный взгляд, который чуть ли душу наизнанку не выворачивает, — и сразу же дает кучу указаний того, что им нужно сейчас сделать. Когда они, наевшиеся и отдохнувшие от апокалипсиса на улице, сидят на кровати Димы в его комнате, Антон вспоминает про Арсения Сергеевича: — Старшеклассник был в школе, прикинь. Как он вообще доползет до дома? Дима, до этого разминающий пальцы ног, забирается полностью на кровать и отвечает Антону, лежавшему тюленем рядом: — Кажется, что никак. И — как по мановению волшебной палочки — дождь начинает идти медленнее. Антону звонит мама и говорит, что за ним уже выехал дед. Представляя, как тот сейчас несется по грязным и мокрым дорогам, Антон морщится: не дай бог деда бы куда-то занесло, а то у него тормоза плохо работают, как в голове, так и в машине. Поздним вечером, уже отмокнув под кипятком, придирчиво рассмотрев высыпавшие на лицо прыщи в зеркале и схватив Милку — кошку, быстро слинявшую от него на кухню, — Антон запирается у себя в комнате. По традиции он задергивает занавески, раздевается, но не ложится спать: несмотря на дикий и реально безумный день, сейчас ему хочется провести пару часов за просмотром каких-нибудь тупых видео, от которых он, конечно, будет завтра чувствовать себя тухлой свеклой, но останавливаться Антон даже не собирается. Вырубает его быстро: он даже не замечает, как глаза окончательно закрываются, а телефон падает из рук между ним и второй подушкой, поддержкой лежащей у стены. Возможно, эта нехолодная мартовская ночь могла бы быть спокойной, если бы не внезапное пробуждение Антона. Сначала он не понимает, что произошло, — из-за приоткрытой форточки слышны только редко проезжающие мимо машины и негромкий свист ветра, в комнате — тишина, как и во всем доме, у Антона ничего не болит, кошмары не снились. Через мгновение до затуманенного сознания, еще не до конца очухавшегося от сна, доходит: у него, блять, мокрые трусы, и сердце трезвонит, как колокол в церкви. Простыня под ним тоже стала влажной — Антон из любопытства, не до конца осознанного, проводит по ней рукой, а потом встает с кровати. Время на часах телефона показывает половину пятого утра — до будильника, сука, еще два с половиной часа, Антон бы так кайфово сейчас поспал, но… пиздец. Не до конца еще понимая, что вообще произошло и почему это произошло, потому что Антону сегодня вроде не снились сны, где происходит что-то возбуждающее, он переодевает трусы, бросая испачканные куда-то в угол комнаты, а затем полотенцем, которое висело с вечера на стуле, пытается впитать влагу с простыни. Антон признается сам себе: ему пиздец как неловко. И — снова — неясно отчего: сейчас, ночью, его точно никто не видел, возможно, ему вообще это снится, а он… Ну, а он разбрасывается грязными трусами по комнате. Открыв окно нараспашку и раздвинув занавески (он надеется, что это поможет высушить простыню: почему-то банально снять ее и отнести в стирку кажется Антону самой постыдной идеей в мире), чтобы форточка не закрывалась, Антон подбирает с пола трусы и выходит в коридор. Лестница скрипит, когда Антон наступает на нее, и он останавливается, морщась и на ощупь стараясь дойти, не упав и не сломав себе конечности. На предпоследней ступени слышится негромкое топанье лапок кота по полу — он прибежал из зала и теперь путался у Антона под ногами, пока тот пытался не умереть в кромешной тьме и рассмотреть прибежавшего питомца. Судя по тому, что его не видно, это был Миша — черное лохматое нечто. Дверь в ванную Антон пару секунд держит открытой: он ждет, пока Миша, идущий за ним, соизволит зайти сюда. Включив, наконец, свет, Антон понимает: он, блять, кончил. Трусы отправляются сразу в стиральную машинку, куда уже были набросаны черные и серые вещи, а сам Антон садится на унитаз — место глубоких дум — и начинает охуевать от жизни. Так проходит его утро — спать больше не получается, даже тогда, когда он возвращается в комнату, при этом потеряв в темноте кота, и понимает, что она насквозь пропиталась запахом озона и морозной прохладой — рановато, конечно, распахивать так форточку в середине марта. Он ложится на кровать, пытается спать, но это все, конечная, — хуй тебе, говорит ему перевозбужденный организм, и поэтому Антон еще часа полтора-два зависает в Майнкрафте, отключившись от мира. Часов в шесть утра он слышит мамины шаги — она приближается к его комнате. Антон тут же прячет телефон под подушку и делает вид, что спит. Мама заходит и — Антон слышит — открывает окно, чтобы проветрить, хотя проветривать нечего. Хочется попросить ее закрыть его, не напоминать тем самым о его ночных приключениях, но Антон не желает выдавать себя, поэтому впредь до негромкого щелчка прикрывшейся створки двери не разлепляет глаз и прячет лицо в подушку. На кухню он выползает в не лучшем расположении духа — у него болит голова и ломит кости. Хочется вернуться обратно в постель и нормально выспаться, но прогулять школу даже при сильном желании банально не получится: во-первых, дед весь день дома, а во-вторых, сегодня две контрольные, на которых он обязан быть. Мама с утра, в отличие от хмурого Антона, радостная и воодушевленная — и это Антона смущает, потому что он знает, что мама-то уходит на смену на целые сутки. Он хочет спросить ее, мол, а чего она такая веселая, но сдерживается: наверное, это опустит ее с небес на землю, а она там и так редко бывает. Наушники в уши, капюшон на голову, рюкзак на спину — с такой экипировкой Антон выходит из дома, по пути встречая одинокого испачканного песеля, но не встречая Диму на их месте — оказывается, тот в школе уже с восьми утра, а уроки у них, на минуточку, начинаются только в половине девятого. — Тебе вообще нормально? — спрашивает Антон Диму, поднявшись на четвертый этаж, найдя того на лавочке с книжкой и тетрадкой в руках. К дебильной физике готовится. Максимум, который сделал Антон, — выписал на листочек пару формул, которые, конечно, в итоге не понадобятся вообще. Садясь рядом с Димой, Антон не может избавиться от одышки. — Как можно в такую рань-срань приходить? — Дома шумно, — отвечает ему Дима, перелистывая, словно успевает так читать, страницы учебника. — А тут тишина минут сорок была как минимум. — М-м, понятно, — Антон достает из рюкзака помятую шпаргалку и пытается разобрать те каракули, которые он начеркал за пару минут до выхода из дома. Вообще, Антону безразлично — он знает, что ему удастся если не списать, то хотя бы что-то сделать, последние темы были не такими уж и сложными. Вдруг перед ними возникает Ира. Антон смотрит на ее костлявые коленки и чуть улыбается — они были похожи на лицо. — Математики пятым не будет, — оповещает она их, пожимая плечами; Антон мысленно отмечает, что Ира, будучи чересчур ответственной, почему-то всегда подобные вещи сообщала каждому лично, а не писала, например, в беседе, боясь, видимо, что кто-то не прочитает. — Будем с Арсением Сергеевичем. Он там что-то рассказать должен. Дима с любопытством спрашивает: — Он тебе это сказал? — Ну да. — Ирин взгляд на мгновение задевает глаза Антона. Он уже открывает рот, чтобы узнать, а нельзя ли просто поднять уроки и уйти пораньше, как она его перебивает: — Нет, это не будет связано как-то с психологией, кажется… Что-то организационное. Через секунду в коридоре раздается звонок: Ира тут же уходит в кабинет, а Антон с Димой еще минуту сидят на месте ради приличия, потому что в классе все равно сидело два с половиной калеки. Антону, зашедшему в помещение и поздоровавшемуся с их классной руководительницей и одновременно очаровательной — в кавычках — учительницей физики, тут же хочется отсюда выйти: ему жарко, душно, и вообще он заебался. Это ощущение преследует его вплоть до пятого урока — на каждой перемене он бегал к фонтанчику на первом этаже, чтобы попить, и не мог находиться в помещении. Потом он внезапно вспоминает о том, что произошло ночью, чувствует, как начинают гореть щеки, — и тут же прячет лицо в согнутый локоть, лежащий на парте: почему-то до этого момента все казалось ему дурацким сном, где его трусы не стали грязными, а простынь не чувствовалась терпко-влажной еще на протяжении некоторого времени. В интернете — Антон гуглит это посреди урока биологии, совершенно не стыдясь собственного интереса в физиологических вопросах — этому находится название: поллюция. Ебаный пиздец, думает Антон, читая о ней и понимая, что ему этого вообще никак не избежать, — такими темпами на его в перспективе испачканные трусы порошка не напасешься, придется самому, вручную. Ебаный пиздец, повторяет внутренний голос, когда он начинает копаться во всех этих понятиях дальше и каким-то образом натыкается на различные сексуальные практики. Решив отложить это на потом, он убирает телефон — и вовремя, потому что именно в этот момент мимо проходит их учитель и заискивающе смотрит в тетрадь Антона. Спойлер: там почти ничего не было, и он чуть не отхватил двойку. На пятый урок Антон не приходит — приползает, потому что он, блять, устал сегодня, и не нужно на это каких-то особых причин. Сейчас он мечтает только о кровати дома и нормальном, адекватном сне без эксцессов. Дима, кажется, его в этом поддерживает — он тоже весь день зевает и выглядит не на шутку заебанным. А Арсений Сергеевич лыбится вовсю — Антон сразу отворачивается от него, когда заходит в кабинет, потому что, сука, бесит, что все вокруг такие радостные. Он кидает рюкзак на первую парту, пропускает к стене Диму и садится, тут же закрывая глаза и ложась. Антон голодный, злющий, как реальная зверюга (Макара сегодня нет в школе, и Антону от этого немного грустно), а еще окончательно прогоревший от всего этого. От чего «этого» — он не знает. Наверное, от жизни, он же за почти-пятнадцать столько повидать успел. Громкий, басистый голос Арсения Сергеевича после звонка заставляет его вскинуть голову и, моргая, осмотреть класс — никто практически не вытаскивал ничего на парты, и Антон испытал чувство единения с классом, что бывало с ним довольно редко. Арсений Сергеевич, вставший перед доской, начинает что-то загонять про какую-то перспективную поездку в другой город — кажется, экскурсия, как-то связанная с Чеховым. Дима тут же загорается, перестает клевать носом и полностью сосредотачивается на Арсении Сергеевиче, рассказывающем о планах школы на конец марта. Антон прослушивает половину — он спит. Если Дима вообще с ума сходит по чеховским произведениям, считая его гением, то Антон просто стоит рядом и кивает так, будто понимает, о чем речь. В классе многие поддерживают идею поехать куда-то, но это вызвано отнюдь не Чеховым, Антон уверен, а лишь возможностью выбраться куда-то за пределы школы и сменить обстановочку. Антон, ладно, почти согласен ехать — да и не дорого вроде. Пару часов на автобусе вперед, экскурсия, ночевка в какой-то гостинице — слишком громкое слово для такой дешевой поездки, — еще одна экскурсия и путь домой. Да охуенно! Хотя бы пару дней на каникулах получится провести нормально, а не в компании деда в его гараже или где-нибудь во дворе, разбирая (без причины) инструменты, — ему действительно кажется классным куда-нибудь так сгонять. Потом Арсений Сергеевич говорит им просто тихо посидеть до звонка, садится за учительский стол и начинает залипать в телефоне; Антон смотрит на него пару секунд, мимолетно думая, что у него глаза такого же цвета, как старый рулон обоев в комнате деда. Он прыскает, и Арсений Сергеевич смотрит на него — приходится отмахнуться, а после лечь обратно на парту и сделать вид, что он вообще не живой. Маме он пишет сообщение и спрашивает, сможет ли он поехать, — и, получив согласие, просто радостно вздыхает, понимая, что у него есть шанс не только духовно просветиться, но и вывезти собственную задницу за пределы маршрута школа-дом-деревня-дом-школа. Последние часы в школе удается выдержать только благодаря удерживающей от смерти мысли, что если он придет сейчас домой, то сможет лечь спать и не просыпаться до завтрашнего утра; про домашку у Антона мыслей не возникает. И ладно: сейчас ему важнее отоспаться за эту странную и обезоруживающую — в буквальном смысле — ночь, чем делать какую-то таблицу по биологии и химии.

***

За пару дней до поездки у Арсения начинает происходить пипец, настоящий и беспросветный. Приходят большие счета за коммуналку, он чуть ли не теряет в хламе на балконе спортивную сумку, с которой собирается ехать в тот самый «чеховский мир», потом в холодильнике заканчивается еда, но нет, Арсений-то к этому привык, но его голодный, жаждущий пищи желудок — нет, и именно поэтому он накануне выходит вечером в соседний продуктовый и покупает себе там паштет с буханкой белого хлеба и глазированный сырок. Именно таким уставшим и держащим в руках драгоценный ужин его застает на лестничной клетке его новый сосед — Олег. Тот с самого первого знакомства кажется Арсению каким-то странным, почти... безумцем, поэтому он решил, что его нужно посторониться, но, как говорится, если гора не идет к Магомеду, он сам идет к этой самой горе. — Привет?.. — неуверенно начинает Арсений, смотря на Олега, стоявшего около его квартиры и явно кого-то — его — ожидавшего. — Ты что-то хотел? — Хочу пообщаться! Олег улыбается и достает из пакета, который он держит в руках, две стеклянные бутылки пива. Арсений с удивлением смотрит на Олега, стараясь не выдавать собственной обескураженности; ему становится неловко. — Не думаю, что это будет… хорошая идея. — Почему? Мне кажется, мы могли бы стать друзьями, — говорит Олег таким очевидным тоном, что даже Арсений задумывается о том, почему он сам в этом сомневается. Потом он вспоминает: Олег при их первой встрече позвал его к себе домой, чтобы помочь ему прикрутить лампочку. — Олег… Давай потом? — Почему? Арсений неловко улыбается и топчется на месте — до квартиры буквально два шага, но он не может в нее зайти, потому что Олег, большой и слишком напористый даже на первый взгляд, упирается в нее плечом. Марины, Арсений знает, дома нет — она сегодня в ночную смену... Работает много очень. — Потому что я не очень... хочу. Олега это не останавливает, но он явно смущается — его упрямая уверенность тут же пропадает с его лица, и там появляется такая тоска, что Арсению на мгновение становится его жаль: парень-то, вроде, не плохой. Странный, но не плохой. — Прости, — начинает Арсений, подходя к двери квартиры и вытаскивая из кармана нагревшийся от его пальцев ключ. — Давай правда потом? Взгляд Олега касается его переносицы — он словно пьяный, не до конца понимающий, где он находится и с кем говорит, и Арсений этим пользуется. Слегка коснувшись плеча Олега, чтобы тот в беспамятстве отошел, он вставляет в замочную скважину ключ, делает несколько поворотов и открывает дверь, тут же залетая в квартиру. Закрыться не получается — Олег встает перед входом и продолжает смотреть на него. — Хочу, чтобы мы были друзьями. Ужас, блин. Арсений сглатывает, кивает пару раз, мол, да, я тебя понял, и говорит: — Я и не говорю, что мы не будем, — он плавно начинает закрывать дверь, — просто не сейчас, хорошо? Ответ Олега звучит одновременно со щелчком захлопнувшейся входной двери. Арсений вздыхает, не понимая, что это вообще только что было и почему с Олегом надо разговаривать как с маленьким ребенком, которому не дают игрушку — Арсения, к которому тот отчего-то прикипел, несмотря на то, что виделись они всего-то ничего. Арсений даже не включает в коридоре свет и сразу идет в темную кухню, где пахнет тушеными овощами, от которых уже... тошнит, и веет холодом — щели в окнах пропускают сквозняк. Марина в ночную смену уходила в последний раз, наверное, месяца два назад, и поэтому сейчас Арсению немножко непривычно находиться вечером на кухне одному: в последнее время они очень много проводили времени здесь по неясным причинам. Хотя, Арсений понимает, ему просто плохо наедине с собой — сразу всякие тараканы и жучки в голове появляются и жужжат там назойливыми мыслями. А Марина — не только она, любой другой человек — их всех одним присутствием разгоняет. Паштет был с грибами — Арсений съедает бутерброды за несколько минут, глядя в стену и слыша только дребезжание ложки об чашку и капание воды в ванной. Жуткая фигня, блин, отмечает Арсений, особенно когда дома один находишься. Но эта квартира, на деле, — сама по себе скопище кошмаров. Здесь только для полной красоты картины полтергейста не хватает. Арсений прыскает: реально, именно гейст ему и нужен. Посидев в ванне под горячей водой, почти не двигаясь, Арсений напяливает на себя почти новые, купленные месяц назад трусы и, даже не надев футболку, выходит в коридор. Глаза слезятся, то и дело хочется зевнуть, пойти спать, что, конечно, идея совершенно для Арсения бессмысленная, так как он не уснет, но он зачем-то останавливается посреди прихожей и прислушивается — ничего. Он вспоминает об Олеге: наверное, он повел себя с ним... грубовато. Или правильно. В принципе — Арсений начинает чувствовать себя увереннее от этой мысли — он умничка, да. Но он все равно зачем-то поворачивает в скважине ключ и приоткрывает дверь. И — блин — Олег сидит рядом с квартирой. Арсений почти голый, уставший и мокрый, потому что забывает, что нужно после принятия водных процедур вытираться полотенцем. Хочется сказать ему, чтобы он шел домой, но нет: максимум, который делает Арсений, — по-быстрому надевает на себя спортивные штаны, футболку и выходит на лестничную клетку, сырую и маленькую. — Ты почему не уходишь?.. — спрашивает Арсений, не решаясь сесть рядом — боится, что плитка слишком для попы холодная. — Скучно. — Ты хочешь повесить на меня... ответственность за твое апатичное состояние? Олег смотрит на него мутными, почти пустыми глазами, едва поднимая голову. Арсений присаживается на корточки перед ним, слегка щурится и ведет от прохлады плечами — надо поскорее возвращаться обратно в квартиру, но этот человек здесь его все-таки... блин, смущает. — А может, и хочу. Арсений не скрывает легкого раздражения, перекликающегося с бессилием: — Я могу вызвать полицию, Олег. — Голос его звучит настолько твердо и громко для подобной ситуации, что даже Олег удивляется. Он, кажется, даже забывает, для чего и для кого здесь сидит. — Если тебе настолько скучно. — Зачем полиция? — тупо переспрашивает он. Арсений замечает у него в руках пакет с яблоками. — А зачем мне около квартиры какой-то парень, у которого... непонятно что в голове? — Я ничего такого! — Олег пытается улыбнуться, но выходит это у него, честно говоря, скверно: он морщится и трет лоб: видимо, у него болит голова. — Дома скучно просто. — Сейчас уже почти одиннадцать вечера. Я сейчас пойду обратно… — он кидает взгляд на прикрытую дверь квартиры, одновременно с этим осознавая, что если у Олега и есть какие-то особые намерения в его сторону — они ограничиваются какой-то пьяной мурой и посиделками на грязном холодном полу. — Так вот, я сейчас пойду и ты тоже пойдешь. Зачем нам проблемы, правильно?.. — Арсен… ний… — еле выговаривает он, замутненными глазами оглядываясь. Арсений с растерянностью смотрит на него, мимолетно думая: неужели ему настолько не хочется оказаться сейчас одному у себя дома, что он тратит время на это? Интересная пища для раздумий — кажется, у него намечается бессонная ночь, ешкин кот. — Давай общаться. — Будем общаться, если ты сейчас встанешь и пойдешь к себе. Отоспишься, проспишься и выспишься. И будешь как почищенная морковка, как… грядка без сорняков. Ладушки? Его слова совершенно не воспринимают — ни на слух, ни всерьез. Арсений этим нагло пользуется: порой у него всякая лабуда в голове появлялась, а поделиться ей не с кем. Олег все-таки встает, придерживаясь за стену и тут же слегка по ней соскальзывая. Арсений бы помог, протянул, так сказать, руку помощи, но ему неудобно — трогать Олега совершенно не хочется. — Заметано. Олег выговаривает это секунд десять. Арсений стоит рядом, глядя на то, как тот шарится по карманам и, к счастью и благополучию неугомонного и почему-то не умеющего держать попу в пределах квартиры Арсения, достает только ключи и ничего другого. Арсений еще пару секунд наблюдает, как Олег пытается открыть дверь в собственную квартиру, потому что живет буквально напротив, а потом посылает ему воздушный поцелуй. Не Арсений, а Олег... У Арсения пока нет таких желаний. Вроде. Уже вернувшись домой, Арсений на пару секунд пропадает в другой реальности, в той, где никакие тараканы, Олеги и жучки его не достанут и где есть только темная-темная ночь, фонарь, улица. Жаль, без аптеки в этот раз — та находится в соседнем районе... Полночи Арсений проводит за просмотром научных видео на Ютубе — он узнает, что будет, если уже в следующем году в землю врежется метеорит, и что произойдет с планетой, если растают ледники. Потом — стрелка часов уже за пределами двенадцати ночи — он понимает, что хочет есть, а тут вариантов немного: либо тушеные овощи, либо его локти. Ни то, ни другое не привлекает — самым действенным вариантом становится решение заснуть и поскорее дожить до завтрашнего дня. В половине шестого утра он уже стоит около школы: сюда должен приехать автобус, на котором они — вся школьная орава и еще пара преподавателей — погонят к Чехову. Арсений радуется этой поездке так, словно Антон Павлович — его давний друг и спаситель, от которого зависит вся его дальнейшая жизнь. Смешно или фигово, но так и есть: от этой поездки зависит его зарплата, а это для Арсения чуть ли не первая потребность. Нет, ладно... первая потребность для него — это давать выход мыслям, но все же... На улице настоящий российский март: небо темно-фиолетовое, удерживающее темные тучи, деревья, оставляющие длинные тени от бледно-желтого света фонаря и лампочек в автобусе, стоят голые и одинокие и трясутся от каждого дуновения ветра. По ощущениям — конец февраля, не хватает еще мокрого снега под ногами и грязевой жижи на тротуарах. Арсений еле с утра отговорил себя от идеи надеть зимнюю куртку — та настолько похожа на фуфайку, что Арсения могли спутать с торгашом на рынке, блин. К семи утра все усаживаются. Арсений сотню раз проверяет, все ли на месте, разговаривает с некоторыми родителями и дает им свой номер, потом неловко улыбается Марте Олеговне, предлагающей ему сесть с ней на предпоследнем ряду, прямо у окошка, а затем чуть ли не у каждого в автобусе спрашивает об их самочувствии. Дети все сонные и нерасторопные, кажется, ближайшую пару часов будет стоять пугающая тишина — и только Арсений будет возиться, оборачиваясь и наблюдая за всеми. Как обычно, елки-палки. В такую рань решает ехать не он — директор школы посчитал, что лучше они выедут пораньше, чем приедут к ночи и будут слепо ходить по темноте. Арсений с ней, конечно, соглашается: от него тут вообще ничего толком не зависит. Когда автобус трогается, все еще более или менее оживленно переговариваются и устраиваются, но уже буквально минут через двадцать повисает шероховатая тишина — из пятидесяти двух человек не спит максимум пять. Арсений вставляет в уши наушники. Он знает, что возможность послушать какую-нибудь песню у него ограничится тремя минутами, потому что потом он сам не вынесет сидения на ровном месте, а поэтому решает брать от жизни все. Он же, блин, тусовщик. На второй минуте ему приходит сообщение от Марины: «Тут пришел сосед, говорит, что вы должны общаться, я сказала ему упиздовать. это ок?» Арсений смотрит на время — половина восьмого. Офигеть. Он пишет Марине, чтобы она была с ним поосторожнее, — ему отвечают одним «ок», а потом пишут: «он дал мне яблоки». И это крайняя точка, на которой у Арсения начинается сдвиг по фазе: он вытаскивает из ушей наушники, убирает телефон в карман и с широкими глазами просто смотрит в пол. Яблоки, воздушный поцелуй, ночные посиделки у квартиры — он что, в каком-то сериале, в котором один из героев по-странному подкатывает к другому, а второй делает вид, что этого нет? Кажется, да... Пожалуй, Арсений продолжит жить в этой же вселенной на тех же условиях. Потом он вдруг слышит шорох. В автобусе немного темно, и поэтому не сразу понятно, откуда эта мышиная возня, — глазами он пробегается по задним рядам, а потом натыкается на вытянутый силуэт, сидящий у окна. Небезызвестный Антон из восьмого класса пытается не потревожить заснувшего одноклассника Диму и залезть в рюкзак, чтобы, видимо, достать еды. Арсению от этого почему-то забавно — он даже улыбки легкой не сдерживает, наблюдая за Антоном, который уже достал что-то из целлофанового пакета и это что-то уплетал за обе щеки. Через мгновение Арсений отворачивается и думает о повисшей на нем ответственности: он, да, не единственный, кто из преподавательского состава поехал, тут даже родительница чья-то есть, но... на плечах все равно висит неприятный, давящий груз. Впервые он сталкивается с чем-то подобным: в университете ему доводилось быть «руководителем» какого-то проекта, но это в помине не сравнится с таким количеством людей, даже детей, за которых он отвечал. Опять же не один — но легче от этого не становится. Арсений, порой, он сам знает, берущий на себя слишком много, видит себя... ответственным перед каждым здесь. Именно поэтому на первой остановке — уже посветлело, время близилось к десяти утра, а приедут они примерно к двенадцати — он стоит на улице, игнорируя собственную потребность сходить в туалет, и смотрит за детьми. Тут с седьмого по девятый — как раз ветер в голове у большинства. Он еще раз пробегается глазами по списку тех, кто едет, как краем глаза замечает движение рядом: это подходит Антон, и у него в руках снова пирожок, видно, совершенно другой, он его только пару раз покоцал зубами. Антон ничего не говорит, и Арсений отворачивается, продолжая с какой-то маниакальностью бегать глазами по фамилиям. Ему немного холодно — гораздо холоднее, чем было рано утром, и это неудивительно, учитывая, что они едут дальше от юга. Он ежится. Челка падает на глаза, и Арсений дует на нее, словно это как-то поможет. Антон, все еще не отошедший и, видимо, кратко наблюдающий за ним, чихает. — Будь здоров! — сразу восклицает Арсений, мимолетно мазнув по нему взглядом. Антон кивает и, видимо, не найдя чего-то другого, чтобы поблагодарить, произносит, протягивая надкусанный пирожок: — Будете? Голодный желудок посылает в мозг сигнал — тихий и почти не опознанный, — что нужно согласиться. Но Арсений, во-первых, почувствует себя дурачком, а во-вторых, Антон явно ляпнул это случайно — вон, стоит, вздернутый, топчется на тротуаре. Приходится махнуть головой и ответить на это улыбкой, хотя и немного вынужденной, — не хочется, чтобы Антон подумал, что Арсений посчитает его каким-то «не таким». Даже когда речь идет о банальном пирожке. И у Арсения так со всеми: когда он разговаривает с кем-то, он старается подмечать их эмоции. Если кому-то становится неловко — это заметить нетрудно: люди сразу зажимаются, отводят взгляд или, наоборот, чересчур раскрываются — как будто хотят смыть волной уверенности, хотя и фальшивой. Сложнее, когда человеку... по-настоящему некомфортно, и речь уже не о стыде и не о неловкости. Он ведь может и не показать этого: просто быть рядом, и даже мысли не возникнет, что он не чувствует спокойствия, банальной легкости. Арсений умеет улетать далеко из реальности, имея стартовый набор, включающий в себя восьмиклассника, его отбивающие глухой ритм об асфальт кроссовки и надкусанный пирожок. Марина, когда он случайно уходит в офигеть какие размышления о бытие, смотрит на него с открытым ртом — не потому, что удивляется, а потому, что поражается тому, как он, человек, который сначала не может настроить воду в ванной, а потом сидит и философствует о жизни на кухне под старой лампочкой на стене, может, блин, постоянно вот так меняться. Да, контраст чувствуется, елки-палки, — в бытовых вопросах он не то чтобы чайник, он самая настоящая лохушка. Они во многом, естественно, действуют сообща: к примеру, Марина ненавидит пылесосить, потому что ее тошнит от поднимающейся в воздух пыли, а Арсению не принципиально... Поэтому, когда они приезжают и Арсений заселяется к себе в «номер» — небольшую комнатушку с одной кроватью и одиноко стоящим у стены шкафом, что очень напоминает его когда-то необжитую спальню, — он бросает сумку, ту самую, что чуть не потерял в чепухне на балконе, и даже не собирается ничего вытаскивать, и нужного, и ненужного. Хочется все отложить и лечь — но их ждет день экскурсий, от которых никуда не деться. Да он и не против: если уж шиковать — так по полной. Он даже берет с собой деньги, хотя покупать ничего не планировал. Но что сделаешь: когда речь заходит о каких-нибудь сувенирах, даже у Арсения нет мысли, которая бы ему возразила. Магнитики и сувениры — те вещи, которые поднимают настроение Арсению всегда.

***

К вечеру, когда они уже отужинали в какой-то навороченной столовке, Антон возвращается в их с Димой комнату: им очень повезло, что они выхватили эту комнату с двумя кроватями. Макару вообще придется ночевать с каким-то чуваком из седьмого класса и Журавлем, — и заваливается на кровать. У него болит спина — они ходили в дом-музей Чехова, и им пришлось несколько часов без передыха шататься по разным коридорам и помещениям, то и дело останавливаясь у какой-то особой детали, связанной с жизнью писателя. Это, безусловно, интересно — но не четыре часа! С ними даже пытались провести какую-то игру — викторину, умственную эстафету, — но ничем хорошим это не закончилось. Отвечала только умная девятиклассница, которая выделялась высоким ростом (Антон чуть не засвистел), и Димка — но с ним было бессмысленно соревноваться, он о Чехове знает все: наверное, он даже в курсе, какого цвета была пеленка, в которую того заматывали при рождении. Сейчас он мечтает о долгом сне. Дима, севший на кровать напротив и разглагольствующий о том, как удивительно, что Чехов был и врачом, и писателем одновременно, не обращает внимания на предынсультные хрипы Антона, спрятавшего лицо в подушку. Через минут пятнадцать — Антон уже лежит в кровати и мечтает о том, как завтра вечером приедет домой и поест домашней еды, а Дима читает электронную книгу — к ним стучатся в дверь. Это Арсений Сергеевич — Антон мимолетно оглядывает его. Выглядит как дедок — опять водолазку под горло напялил и улыбается еще так. Антон немножко ему завидует — несмотря на то, что он весь день за всеми носится как угорелый, выглядит все равно лучше Антона, весь день либо стоявшего на месте, либо лежавшего (при смерти). — У вас все хорошо?.. — спрашивают у них. Дима тут же кивает. Антон выхаркивает из себя: — Конечно. — Он даже улыбается, а Дима вытаскивает из-под подушки (он зачем-то положил его туда) шоколадный батончик и протягивает его Арсению Сергеевичу по доброте душевной. Антон тупо смотрит на это, внезапно ощутив прилив какой-то беспомощности — а он? Он тоже хочет что-то дать. Старшеклассник смотрит секунду на протянутый батончик, потом говорит «спасибо, как раз не ел давно» (в его голосе сквозила добрая насмешка — они же все вместе сидели в столовке, и Антон видел, как тот чуть не вылизал тарелку) и, пожелав сладких снов, скрывается в коридоре. — Эй! — Антон кидает в Диму подушку. — Какого хрена? — Что? — Дима бросает ее обратно и встает, чтобы окончательно выключить в комнате свет. Антон бессмысленным взглядом уставляется на него, искренне не понимая причины возмущения, приведшего, как дед Антону на голову в шесть утра, когда они в деревне. — Ты хотел съесть его? — А если да? Но какая уже разница… Ты меня его лишил. — Ты же три штуки уже съел. А я просто поделиться хотел. Он же нас кормит у себя постоянно. — Ну ладно. — Антон отворачивается к стене, разглядывает неяркую луну за окном, думая, сколько ему нужно молчать, чтобы Дима понял, что он обиделся — но не выдерживает и громко говорит: — Почему вот ты ему его дал? — Просто так? Антох, ты че? — Ниче. Антон приподнимается, отталкивая подушку рукой, и опускает ноги на пол. Он хочет в туалет. В коридор он выходит босиком — ему настолько лень даже носки надеть — и идет в дальнюю сторону коридора. В помещении воняет, и, пока он пытается задвинуть щеколду, успевает несколько раз чуть не сдохнуть от недостатка кислорода в легких. Антон переступает с ноги на ногу, пока стягивает спортивные штаны, и снова морщится: пол мокрый и холодный, а у него все ступни голые. В голове снова зачем-то мелькает водолазка Арсения Сергеевича — кажется, она твердо ассоциировалась у него с дедом, и поэтому он ее замечает всегда. И здесь, в этом очаровательном месте, его застигают врасплох мысли: он отчего-то не мог перестать раздражаться из-за ситуации, произошедшей в комнате. Ему определенно не понравилось, что Дима это сделал, а он, как дурак, сидел на кровати и хлопал ресницами — ебаный клоун. Его всегда хватает только на тупые фразочки и слова невпопад — даже та ситуация у придорожного кафе, когда он, не задумавшись, предложил Арсению Сергеевичу поесть его пирожок, уже сто раз им обсосанный. Он старшеклассника теперь практически везде замечает: стоит Арсению Сергеевичу пройти мимо, так взгляд Антона обязательно за него зацепится — это реально пугает, и Антон даже боится думать о том, откуда это все берется. Это… волнующе. Он конченый идиот — хочется просто задохнуться оттого, какие мысли его посещают. Как-то на днях, подумав о психологе и о том, как тот порой смешно выглядит, Антону вообще не хотелось смеяться, как обычно, — отчего-то это вызвало в нем что-то, похожее на умиление. Он с таким чувством всегда смотрел на Чупу, Персика или Милку, когда те валяются на его кровати или обтираются об его ноги. А тут это столкнулось — теплота и Арсений Сергеевич. В Антоне это вызывает явный и нарушающий его привычный эмоциональный спектр чувств диссонанс. Натянув обратно штаны и завязав их на нетугой узелок, он подходит к двери в соседнее помещение, где есть раковина, и наступает во что-то мокрое. Антон тут же выругивается и, дернув ногой, ударяется ей об унитаз — хочется тут же громко заорать, но Антон лишь бросается к раковине и поворачивает кран. Это было очень тупо, — думает Антон, подставляя ногу, возможно, испачканную в чем-то хуже, чем просто вода. В отражении он натыкается — удивительно, правда — на собственное отражение и по-настоящему растерянный взгляд. Он предпочитает не думать о том, во что он наступил, когда выходил сюда. — Что за хуйня?.. — шепчет Антон сам себе под нос и приглаживает торчащую челку мокрой ладонью. В коридоре слышатся голоса — не он один такой неугомонный. Постояв перед зеркалом, Антон понимает, что оставаться наедине с собой больше не хочется, поэтому вылетает из туалета пулей — и врезается в Иру. Она смиряет его привычным (в случае Иры: строгим) взглядом и спрашивает: — Чего ты такой дикий? — Что?.. — будто только проснувшись, спрашивает Антон, не сразу понимая, что от него хотят. Чувствует он себя по-дурацки странно. — Выглядишь как безумный. — Ира вдруг тянется к нему рукой и проводит рукой по его челке. Это ощущается приятно: Антону так делала мама раньше перед сном. — Я такой, ага, лучше берегись. Ира скептично улыбается и хмыкает — так и говорит, мол, знаем, какой ты безумный. Из своей каморки вдруг выглядывает Арсений Сергеевич — Антон, честно говоря, чуть не наложил в штаны. Незаметно потерев мокрую пятку об ковер в коридоре, он смотрит на него. — Идите в комнаты, — он говорит это не строгим, но мягко-предупреждающим тоном. Антону даже хочется съязвить, но он просто лупится вперед не моргая: на растрепанные черные волосы, наклоненную к плечу голову и немного съехавшую с плеча темную футболку. — Завтра вставать рано, а вы еще не спите. Чувствовать себя еще... плохо будете. — Простите, — произносит извиняющимся тоном Ира и тут же обходит Антона, чтобы пойти к себе. Он же сам на мгновение зависает, как будто не может вспомнить, где его комната. Арсения Сергеевича, уже полностью вышедшего из комнаты, это не удивляет — он опускает, чуть сгорбившись, плечи и мягко улыбается: — Тебя до комнаты провести? Антон немного хмурится и мотает головой — и остроконечной стрелой проносится мимо, едва ли не спотыкаясь. Арсения Сергеевича, Иры, всех внезапно становится слишком много — будто каждый специально появляется на его пути, чтобы дернуть его. На моменте, когда он открывает дверь, ему в голову приходит гениальная идея, ничем не обоснованная и ни на чем логически не построенная, и он ее тут же озвучивает Диме: — Давай демона вызовем! Кучу вопросов ему зададим! Дима, видимо, за последний час чтения немного отстранившийся от безумных антоновских идей, приподнимает в изумлении брови и откладывает телефон. — Че, прям демона? — Ага. — Антон вытаскивает у себя из рюкзака обрубок, который принято называть карандашом, и оборачивается к Диме: — У тебя есть листок? Дима встает с кровати, все еще, очевидно, чувствуя себя неуверенно и неудобно в этой ситуации — чем Антон таким занимался в туалете, что вернулся такой разгоряченный и активный и предложил вызвать черта? — Ты что, веришь в эту хрень? — А ты нет? Скептическое выражение лица Димы говорит само за себя. Но, несмотря на это, он все равно помогает подготовиться: вырывает из блокнота, который носит для записи каких-то важных идей, два листа, складывает их друг с другом на полу и, выслушав объяснение Антона, скомканное и довольно сбивчивое, потому что Антон начал переживать, что у него нет иголки, садится на пол, чтобы нарисовать круг. Пока Антон лезет в телефон, чтобы написать кому-нибудь и спросить об иголке, тот уже успевает написать «да» и «нет» в центре круга. Когда Антон лезет в диалог с Ирой — она единственная в сети из тех знакомых девочек, которые поехали с ними, — Дима, аккуратно выводя по краю буквы в ряд, говорит: — Я, конечно, понимаю, что ничего такого не существует, но, — последнее слово он интонацией выделяет и жирно обводит на бумаге букву «л», пока Антон сидит рядом и чуть ли не бьет телефоном по полу — интернет, сука, не работает толком. А в комнату к девочкам прямиком нельзя — надают же по первое число, — если мы вдруг распотрошим этаж, нас поставят на учет. Антон начинает смеяться: — Ага, ведь за вызов чертов только такая расплата. Восьмиклассники вызвали демона и не извинились, смотреть онлайн без смс и регистрации. — Ты вот ржешь, — Дима вскидывает голову и выразительно смотрит на него через поблескивающие от света экрана телефона линзы очков, — а мы реально можем получить. Кто знает, что может за чертой происходить… — Ты дичь несешь. Сам говоришь, что не веришь во все это. — Я не верю, но и не отрицаю. — Поз, хватит нудить. — Антон смотрит на лежащий на полу лист, разглядывая аккуратно прописанные выше круга буквы. Дима щурится, и Антону — ладно — становится не по себе. Эта идея возникла в его голове еще давно, конечно, тогда, когда об этой поездке и речи не шло, а сейчас — подходящий момент для того, чтобы вызвать нечисть! Ни родителей, ни контроля как такового, чужой город — все так и намекает сделать это! Антон не собирается себя убеждать в обратном: у него пелена перед глазами и стучаще от сильных эмоций сердце.

Ир есть иголка?

Сообщение еле-еле доходит до получателя. И такими же медленными темпами оно становится прочитанным — кажется, проходит минут пять перед тем, как Антон получает ответ, короткий и очевидный: Нет

А у кого есть

Антон грызет заусенец, затем тот кровоточит, и он присасывается губами к покрасневшей коже. Ира пишет: Тебе зачем?

Ну надо, носки заштопать

У Дарины есть. Ты зайдешь?

Угу, спс

Дима смотрит на него вопросительно все то время, пока Антон с горем пополам наконец решает вопрос с иголкой. — Щас я сгоняю, — Антон подскакивает, пошатываясь, и чуть не сшибает ножищами Диму. Тот лишь вздыхает — и на этом вздохе, полном усталости и непонимания того, что, собственно, происходит, Антону даже становится стыдно за собственные выбросы. Но — он уверен — Дима, если бы вообще не хотел, точно бы отказался сразу! Ира стоит у приоткрытой двери в комнату девочек в конце коридора: на ней смешная майка с енотом и растянутые спальные шорты. Антон замечает, что улыбка на ее лице, с которой она встречает его, не отталкивающая, как бывает обычно, — сейчас она, скорее, выражает полное смирение с тем, что с ней в классе учатся какие-то чудики, которым ночью внезапно — и прямо срочно — нужна иголка. — Ты реально будешь штопать носки? — Она подает ему на раскрытой ладони иголку. — А что тебя смущает? — Он криво улыбается, мысленно радуясь, что пока что все складывается как надо — если все получится, он сможет задать чертенку вопрос, который тревожит его уже долгое время. — Хотя бы то, что время почти полночь. — Она качает головой. Дверь приоткрывается шире, и там появляется лицо улыбающейся Дарины: она оглядывает Антона с ног до головы, и он прикусывает щеку от желания прикрыться — у нее глаза как сканеры. — И че это вы тут шушукаетесь? Иголка тебе зачем? — Я же тебе уже сказала... — Ира смотрит на Дарину, Дарина — на нее. Антон чувствует себя лишним на этом празднике: вдобавок из комнаты слышится смех Кати и Оксаны. Они жили там аж вчетвером: повезло, что они хотя бы дружат… Антон вспоминает про Макара и грустно вздыхает. — Верни завтра, окей? А то тут переживают. Ее голос опускается до шепота: она, наверное, вспомнила, что их комната находится недалеко от тех, где ночуют учителя. — У тебя волосы грязные, — Дарина тыкает пальцем куда-то выше его макушки, — не забудь помыть. — М-м, да. Окей. Кому Антон ответил — Ире, которая уже затолкнула Дарину обратно, или Дарине, которая брыкалась и затем начала смеяться, — он не знает. Отчего, Антон не знает: дверь захлопывается прямо перед ним. Перед тем, как зайти в комнату, он проводит рукой по волосам — так, словно сомневался в их чистоте и поверил Дарине. Время на часах телефона переходит за половину одиннадцатого, когда они с Димой наконец-то садятся на пол, уже просунув нитку (у Димы в кармане рюкзака всегда лежит моток черной нити — на всякий) в иголку. Антон начинает откровенно волноваться, и это проявляется у него в легком горении на лице. Дима внешне спокоен — он-то знает, что ничего такого не существует, хотя и выглядит больно уж сосредоточенным. В стекло ударяет порыв сильного ветра. Антон оборачивается — за окном размытая темнота. — Итак, давай, — повернувшись, Антон говорит: — Надо взяться за руки. Дима секунду скептически смотрит на него, вздыхает и тянет к нему ладонь. Антон тут же за нее хватается и, по-быстрому включив на телефоне фонарик и положив его экраном вниз, берется и за вторую Димину руку. Антон шепотом объясняет, что нужно сказать «чертик, приди» три раза, и Дима согласно кивает, хотя и не выглядит при этом сильно воодушевленным. Антон на мгновение чувствует себя по-дурацки, потому что Диме это явно не сильно нравится, но потом забывается и повторяет с ним одновременно нужную фразу. Расцепив руки, Антон хватает иголку с ниткой и подносит ее к бумаге. — Бля, аж колени трясутся. — Не дергайся, — говорит Дима, поправляя съехавшие листы, приложенные друг к другу. — Это твоя идея, — добавляет он, посмотрев на подрагивающие ноги Антона — все как всегда. Антон вляпается, а потом жалеет. В комнате нитью, такой же тонкой и натянутой, как та, что Антон держит в дрожащих руках, повисает тишина. Антон молча смотрит на мотыляющуюся от небольших движений и дыхания иголку и, уже открыв рот, закрывает его. Голова пустеет так, будто из нее все внезапно безвозвратно удалили. Дима выхватывает у него нить — в его руках она колыхается меньше. Антон благодарно кивает и вытирает об футболку взмокшие ладони. — Итак, — теперь начинает Дима, поднося иголку ближе к бумаге, — сегодня март? Два взгляда устремляются только на кончик собственноручно сделанного инструмента для общения с демонами. Антон не замечает, как до боли прикусывает губу. Иголка практически не двигается: она так же мотается из стороны в сторону из-за их копошений, и больше ничего. Но если Дима, уже явно более расслабленный, даже перестает щуриться от задумчивости, то Антон аж складывается перед этим злосчастным листком в три погибели: не хочет он упустить даже единого движения нити, не вызванного ими. Дима повторяет: — Сегодня март? Антон чуть ли не визжит, когда край иголки по воздуху съезжает правее — прямо к четкому «да». — Пиздец! — Он поднимает глаза на Диму, тоже в край охуевшего. — Ты видел, ты видел? — Шутка какая-то… — Дима напряженно смотрит вперед. А Антон едва ли находит в себе силы, чтобы не подскочить и не начать орать — то ли от веселья, то ли от ужаса. — Оно работает! — Антон выхватывает иголку у Димы и сам осторожно подносит ее к кругу. — Наконец-то! Короче, у меня уже давно вопрос один сидит, про нашу сборную. Ну, не сборную, а вообще — про Чемпионат мира, который в две тысячи восемнадцатом будет. — Если ты хочешь спросить, победит ли Россия… Антон шикает и произносит то же, что сказал Дима, но в вопросительной форме и шепотом — словно боится напугать демонов, которые им, конечно, на все отвечают. Иголочка, до этого безвольно висящая в воздухе, слегка колеблется к слову «нет», и Антон хочет думать, что это — лишь последствие того, что у него дрожат руки. — Блять, я не верю. Ну что за подстава. Дима, хотя и продолжает строить из себя человека, который вообще ни во что подобное не верит, заметно поникает — у него опускаются уголки губ и плечи. В коридоре внезапно раздаются чьи-то шаги — Антон с Димой резко вскидывают головы и смотрят в сторону двери. Если сюда сейчас зайдет кто-то из преподавателей — им задница. Антон уже готовится морально отхватить, но ничего не происходит: только где-то в конце коридора глухо хлопает створка двери. — Страшно, пиздец, — Антон меняет позу, чтобы как-то размять ноги: они затекли от долгого сидения на одном месте. — А если… если это правда? — его голос снижается до максимального шепота, едва ли слышно, что он говорит — будто только губы шевелятся. — Не буду верить, пока лично все матчи не посмотрю. — Категоричности Димы можно только позавидовать, чем Антон, собственно, и занимается. — Ну бля. Давай ты вопрос задашь. — У матросов нет вопросов. — Но ты не матрос. — Это лишь детали. — Дим! — Антон протягивает ему нитку и мотыляющуюся на ее кончике иголку. — Че ты кота за яйца тянешь? В итоге — ну конечно — Дима все у него забирает и задает два вопроса: каких-то сложных, прямо связанных с науками (то ли с химией, то ли с физикой, Антон нихуя не понял), только зачем — не до конца ясно. Антону так и хочется залететь к нему с вопросом: ну и нахуя? Только, наверное, так он себя обречет на занудство — Диму оливье не корми, дай порассуждать о хероборе всякой. — Ты что, про Менделеева спрашивал? — Антон начинает ржать. Дима, зевнув, говорит, игнорируя его дурацкий смех: — Нет, указывает ли номер группы периодической системы на число валентных… — Зачем? — Что — зачем? — Такое спрашивать. — Проверить хотел. Антон закатывает глаза — в итоге Дима ничего не добился, иголка даже не пошевелилась, а все потому, что чертам вообще не сдалась вся эта херня химическая. Антон это озвучил и получил ожидаемо осуждающий взгляд. Дима как всегда в своем репертуаре — нет бы развлечься по приколу, так он и тут вундеркиндовскими способностями разбрасывается. — Я спать хочу, давай задавай свое, если что-то хочешь, и погнали. Завтра вставать в рань. — Срань, — на автомате рифмует Антон и задумывается: а что бы он еще хотел спросить? Его интересовал только футбол — все это в принципе только ради него и устраивалось, а он только расстроился: если это окажется правдой, будет очень грустно. Касаться темы смерти нет желания и смысла, и Антон начинает снова переживать: хочется спросить что-то реально нормальное. — Давай быстрее, уже время за одиннадцать, — Дима трет пальцем глаза, и Антон громко вздыхает, наблюдая за тем, как колышется нитка, схваченная двумя пальцами. Перебирая в голове все, что его когда-либо волновало и волнует до сих пор, он себя наталкивает на мысль, страннейшим образом появившуюся у него в голове. Она практически неуловимая, немного напрягающая и не касающаяся конкретных временных отрезков. Антон даже не понимает, нахуя в нем есть желание спросить то, что ему сейчас пришло в голову, потому что все кажется бессвязным и бессмысленным — вероятнее всего, на него так действует ночь. — Так, — негромким голосом говорит он, — так, эм… Нравится ли мне… — Он запинается, подбирая слова. Кто ему нравится? Как сказать нормально? — Нравится ли мне тот, кто… нравится? Дима удивленно смотрит на него, но молчит: кажется, даже его, такого вечно невозмутимого, этот вопрос поверг в шок. Когда Антон говорит это, неосознанно в голове есть только одна картинка: декабрь, дискотека, мигающие разными цветами гирлянды и долгий-долгий взгляд на Арсения Сергеевича, которого в последнее время для Антона стало чересчур много. В голове что-то ломается, но Антон не может понять, что именно, — поэтому он просто смотрит вперед. Иголка едва-едва колышется в одну конкретную сторону — отталкивается и врезается в «да». Антон, чтобы разбавить неприятную тишину, начинает ржать: — Пизда. Я в ахуе. — Чего? — Дима смотрит на него, еле-еле держа глаза открытыми. За окном уже глубокая ночь, и Антон сам замечает за собой постоянные порывы зевнуть. Он в отличие от Димы рот не закрывает, когда это делает. — Это че было сейчас? — Не знаю, — искренне признается он, — захотелось просто узнать. — Ты влюбился в кого-то? Только не говори, что в кого-то из класса… — Нет. — Антон встает и убирает нитку с иголкой на тумбу. Потягивается и щелкает зачем-то пальцами — хотя, конечно, не «зачем-то», а чтобы избавить себя от непрошеных мыслей. Ему часто помогает — особенно на контрольных, когда мозг буквально взрывается. — Ни в кого я не втюрился. — А что за вопрос тогда? Дима уже убрал с пола бумажки и сонно смотрел на него из-под недлинных ресниц. Антон на его взгляд не отвечает, а только снова отмахивается — порыв этот был беспочвенный. А возникшее в голове — лишь просто… способом себя как-то развлечь. — Ну просто так. Ты же меня знаешь. Дима ничего не отвечает: смотрит, правда, на него испытующе пару секунд, и Антон прячется от его глаз под одеялом — они за буквально пару минут успели лечь в кровати. — Если будешь плакать в подушку, — бурчит Дима, отвернувшись к стене, — делай это тихо. — Понял тебя. Снов. Дима бубнит ему в ответ то же самое и отключается буквально за пару минут. А Антон, как и всегда на новом месте, копошится: подушка неудобная, одеяло тонкое, продувает, ему холодно… Да еще и хуйня эта, которая в голову взбрела, — как он вообще спросил такое про Арсения Сергеевича, придурок, что ли? Он не гей же, да и не может он ни с того ни с сего втюриться, — ему девочки нравятся, в этом он точно уверен. Антон, слыша, как колотится сердце, смотрит на черное небо: так и хочется вернуться на полчаса назад и задать вопрос конкретнее, даже не обращая внимания на Диму. То, что ответ так и остался неопределенным, точно таким же, как и его мысли сейчас, половина которых хотя и убеждает его в том, что он сам себе все придумал из-за того, что ему скучно, его угнетает и не дает спокойно спать. Дима уже почти храпит, а Антон — ни в одном глазу. Ему вообще не нравится никто! Он одиночка, ему никто не нужен, кроме мамы, деда, Димы и друзей, — никто вообще! То, что Антон думает об Арсении Сергеевиче в каком-то не таком ключе — лишь проделки его воспаленного скукой разума. Он же, блять, не гей, алло. Антон, встревоженный тем, что себя накрутил, вырубается внезапно, даже не припоминая, на какой мысли остановился, — он то ли себя посылал на всевозможные буквы, то ли проклинал то, что ему иногда реально бывает настолько скучно, что он в голове начинает придумывать себе то, чего нет. И доходит до такого абсурда — ну не дурак ли?