Дать задний ход

Сон тоже выходит беспокойный: пару раз Антона настигает неожиданное пробуждение, и он ворочается так, словно его изнутри бьет удушающий жар, как при температуре. Дима на соседней кровати лежит спокойно и дышит равномерно — Антон ему искренне завидует, как может завидовать человек с не до конца включившимся сознанием. В телефоне тоже нет ничего интересного, да и посмотреть ничего не получится: наушники валяются в рюкзаке, а тот — в шкафу. Вставать — себе хуже, тем более дверцы скрипят. Антон, как истинный страдалец, продолжает лежать на одном месте, уже убрав телефон под подушку. Его не настигают те мысли, которые он пропускал через себя перед сном, он в принципе спокоен — но заснуть получается не сразу. Время на экране показывает почти три часа ночи, и Антон от отчаяния начинает считать козлов — те казались ему гораздо интереснее, чем бараны. Хотя бы на деревьях стоять умели — он картинки видел. Так же неожиданно, как проснулся, Антон вновь улетает в бессознательный мир — и его разум заполоняют самые разнообразные сюжеты сновидений, большую часть которых Антон с утра и не вспомнит. Но за что-то зацепиться все-таки удается: Антон словно снова просыпается и оказывается стоящим около постели, в которой недавно заснул. Он оглядывается: со всех сторон на него тенями падает темнота, будто клешнями хватает его и заставляет паниковать — ни за что не схватиться. Антон дергается в порыве залезть на кровать, чтобы быть ближе к окну, но так и застывает, напряженный и в то же время встревоженный, посреди комнаты. Где-то сверху слышатся какие-то стуки — будто этажом выше кто-то ходит на высоких каблуках, на шпильках. Антон такие у мамы видел в комнате — она их редкими случаями носит летом. Проходит еще минута, длится которая, по ощущениям, как утомительные полчаса, за которые у Антона от страха напрягаются плечи и спина, — и стук сверху, прямо над головой Антона, усиливается. Он открывает рот, чтобы хотя бы что-то сказать, но запоздало понимает, что в комнате находится один — кровать, на которой накануне спал Дима, пустая, заправленная. А звуки продолжаются, и это напоминает собой какой-то ужастик, в котором главный герой, парализованный от страха, не бежит куда-то, чтобы попросить о помощи, а стоит на месте и вслушивается. Долго вслушивается. Но Антон — не герой фильма, и он точно не будет ждать, пока кто-то сверху не продолбит каблуками — или нет?.. — потолок. Подсознательно Антон знает, что это далеко не шпильки, а что-то более… страшное, что-то массивное, возможно, с заостренными копытами. Он выбегает в коридор, чтобы найти хотя бы кого-нибудь, и вдалеке видит какой-то силуэт. До него дойти — раз плюнуть, всего-то несколько шагов, но ноги двигаться совершенно отказываются — прибиваются как гвоздями. А тень человека, становящаяся менее замыленной, словно скрытой в тумане, приближается, и Антон, к собственному охуеванию, понимает, что к нему вместо размытого призрака подходит Арсений. Каблуки-копыта вновь начинают размеренно стучать над его головой — у Антона появляется ощущение, что сейчас их обладатель придет за ним. Но такого не происходит: в следующую секунду перед ним оказывается их школьный психолог, немного заторможенный, двигающийся словно в замедленной съемке. Антон смотрит на его лицо, не понимая, что происходит, — а внутри начинает звенеть предчувствие, что сейчас — уже сейчас, еще секунда! — что-то изменится. — Ты чего здесь? — спрашивают его, и Антон лишь громко вздыхает: иначе он выразить замешательство не может. Он ничего не отвечает — лишь продолжает стоять на месте, будто скованный. Арсений пристально, слишком пристально смотрит на него, и Антон так же внимательно глядит в ответ, мимолетом зацепившись взором за коридор — пробегается глазами по плинтусам, по кривым стенам и коврам на полу. В этот же момент стучащие над головой звуки затихают и слышится удар — как будто вместо обычного шага кто-то решил со всей дури прыгнуть. За окном, виднеющимся за спиной Арсения, темной гущей расцветает тьма. Антону хочется завизжать — он чувствует себя ребенком, хотя вроде как он все еще реально ребенок. Скорое пятнадцатилетие — такое себе взросление в физическом плане точно. Арсений, до этого молча стоящий перед ним, вдруг тянет руку вперед и касается плеча. Антон вздрагивает — не от касания пальцев, а от неожиданности. На языке свербит оттого, что хочется сказать что-нибудь, а еще не стоять истуканом, что-то поменять: чужая рука на плече вдруг двигается ниже, к локтю, и обхватывает его — не крепко, но и не слабо. Сука. Антон сглатывает. — Ебануться, — тихо говорит он, чувствуя след легкого дыхания на коже затылка. Арсений встает за ним, не отпуская локтя, и Антону становится еще более некомфортно — неожиданно для себя он дергает рукой и поворачивается. — Почему? — спрашивают его. К нему вновь тянут руку и слегка проводят по коже запястья. На этом прикосновении не останавливаются: ведут дальше, к ладони, а затем резко перекладывают ладонь на живот — и это конечная. Антон не отвечает на вопрос и не успевает отреагировать на то, что произошло, — его выбрасывает в реальность, и он в ужасе открывает глаза, понимая, что мрак за окном сменился бледно-оранжевым светом от солнечных лучей и что все, что он только что видел, — ебаный сон. А под ним сейчас — блять! — влажное пятно на простыни. Дима уже сидит на кровати и пальцами «расчесывает» волосы; на его коленях лежит блокнот — тот самый, из которого они вчера вырывали листы. Увидев, что Антон проснулся, Дима произносит: — А вот и Антончик проснулся. — Не называй меня так, — бурчит он в ответ, думая, как бы ему сейчас незаметно поменять трусы… Это просто пиздец! Стук сердца буквально дробит на частички горло. — Такое ощущение, что вы с дедом заодно. — Ну да, безусловно, ты разве не знал? — Дима встает с постели и заправляет ее, пока Антон продолжает лежать и смотреть в потолок — его охренеть как подбил этот сон. И то, что у него опять мокрые трусы, — ну там даже не было толком ничего возбуждающего! Хочется побиться головой об кровать, но Дима вряд ли его поймет, поэтому Антон только тяжело вздыхает. — Вставай давай, там уже будят всех. Еще лучше. Антон приподнимает незаметно одеяло и осматривает то, что с ним произошло. Ну, что и следовало ожидать: мокрое пятно на трусах и остаточное ощущение легкой пульсации в паху — ебаный пиздец. Он может понять, почему ему приснились стучащие по потолку копыта — скорее всего, это из-за того, что они вчера пытались вызвать черта, а у того же реально копыта. Бля! Ну да, точно, — заключает Антон, слегка приподнимаясь. — А старшеклассник какого хуя тогда там? На это ответ тоже находится: Антон же случайно подумал о нем перед сном. Сейчас он уже не очень помнил, что именно он там надумал, но то, в какое русло его мысли вчера двинулись, ему не понравилось точно. Вслед за этим он вспоминает вопрос, который задал, — и мысленно стонет. В реальности же он засовывает под одеяло руку и лезет под резинку трусов — щупает кончиками пальцев влажную головку и на секунду жмурится. Дима, кажется, замечает мимолетом его страдальческое лицо и закатывает глаза: — Ты сейчас отхватишь за то, что все еще валяешься. В следующую секунду в дверь негромко стучат, и в проеме появляется лицо Арсения Сергеевича. Антон резко вытаскивает руки из-под одеяла, сглатывает слюну, и у него вновь начинает вовсю тарабанить сердце. — Рад, что вы уже встали! — Он коротко улыбается, и Антон отворачивается, будучи не в силах на это смотреть. — Скоро идем на завтрак. Лучше сразу соберите вещи — автобус в два. — Хорошо, — отвечает за них двоих Дима и, остановив уже собирающегося закрыть дверь старшеклассника, спрашивает: — Мы же сходим сегодня еще куда-нибудь? — А? Да, да. В парке погуляем городском, — отвечает ему Арсений Сергеевич отстраненно, будто улетев, уже поглядывая в коридор — слышатся крики какие-то. — Собирайтесь. — Класс! — восклицает Дима и начинает активно одеваться. Антон с ним не согласен — вообще не класс. Вот вообще. Сам он все еще в кровати: простыня под ним уже подсохла, но не настолько, чтобы не было заметно пятно. Стыд, липкий и мерзкий, пробирает до костей — вновь становится жарко, и Антон наконец раскрывается, отбрасывая в сторону одеяло. Удается дотянуться до джинсов, валяющихся на другой стороне кровати, и натянуть их до того, как Дима взглянет на Антона — тот стоит за дверцей шкафа и вытаскивает сумку, с которой приехал. — Надо было вчера спросить, сдам ли я переводные экзамены, — доносится до Антона голос Димы, наконец-то высунувшегося из-за створки и появившегося в поле его зрения. — Боюсь насчет математики. — Ты? Боишься? — Антон начинает громко смеяться, несмотря на легкое чувство волнения, все еще душащего его легкие. — Да ты на изи все сдашь. — Почему нельзя нормально по-русски говорить… — вздыхает Дима, и Антон слегка пихает его в плечо, убивая сразу двух зайцев: и отодвинуть его сумел, чтобы рюкзак достать, и показал, что Димка снова нудит. — И я реально могу не сдать: ты видел, какие последние темы по геометрии в этом году? — Бля, конечно, — очевиднейшим тоном оповещает Антон стоящего за ним Диму и на секунду оборачивается, чтобы добавить ему прямо в лицо: — Я же похож на человека, который штудирует учебники на несколько месяцев вперед. — Очень похож. Удивляюсь, как ты до сих пор не учишься в школе для одаренных. Хмыкнув после того, как сказал это, Дима пару раз тыкает Антона пальцем в поясницу, зная, как тот дергается от этого, — это, конечно, не щекотка, но тоже ощущения не из приятных. Собрав все вещи, Антон подходит к кровати и, сделав вид, что собирается ее заправлять — нормально заправлять, а не так, как он разбросал все пару минут назад по углам, — быстро рассматривает простыню и едва-едва виднеющееся белесо-бежевое пятно на ней. В ту же секунду он ощущает влагу в трусах — немного мерзко все еще носить их, но переодеться сейчас он никак не сможет точно: нужно было делать это сразу, а он долго лежал. Сейчас их уже ждут в коридоре — Антон слышит, как многочисленным шумом хлопают двери и разносятся чужие голоса за пределами комнаты. Антон решает, что то, что произошло ночью, — лишь случайность. И сон, в котором фигурировал старшеклассник случайным образом, и ебаная поллюция, которая будет сниться ему в кошмарах. Хотя, если уж быть до конца с самим собой честным, Антон понимает, что она — уже. Макар, увидев Диму и Антона, когда они выходят в холл окончательно с вещами, тут же повисает на них и закидывает руки на их плечи. — Ну че, — он заглядывает им в лица, — как спалось? Для человека, который ночевал с каким-то левым чуваком и вечно болтающим Журавлем, он выглядит довольно жизнерадостно и чересчур бодро. Антон тянет на лицо улыбку, не смотря на Макара в ответ и чуть щурясь, когда сталкивается глазами с Ирой. Та тут же отворачивается к Дарине, увлеченно играющейся с йо-йо. — Охуенно, — говорит появившийся рядом Журавль. Антон незаметно переглядывается с Димой. — Если бы ты только не храпел, братан. — Вы бы слышали, как храпит Антоха, — начинает ржать Макар, и Дима подхватывает: — Точно! У него все носовые пазухи будто забиты. — Ты слышал? — тут же спрашивает Антон, чуть разминая плечи пальцами, когда Макар от них отошел и сел на каретку дивана, стоящего в холле. — Ну простите, что не могу ночью это контролировать! — А днем можешь? Антон с вопросом смотрит на Диму, который с интересом косится на него. Макар снова ржет и, когда мимо него проходит какая-то девочка из другого класса, переводит взгляд на нее. — Днем могу, — с сомнением отвечает Антон, не понимая, какой подвох в вопросе и почему Макар начал смеяться. Охуеть. Над ним реально угорают. Сделав вид, что обиделся, Антон отходит от ребят в сторону и подползает к окну. На улице погода, кажется, удивительно теплая и тихая, если сравнивать ее со вчерашним днем, когда казалось, что ночь насильно захватила небо за сутки и не дала ему посветлеть. Дождь лил не как из ведра — а как из шланга деда, когда тот поливал помидоры и забывал его выключить. Несмотря на то, что с виду Антон кажется совершенно спокойным, он не мог выбросить из головы сон — он все думал, думал и думал. Даже непонятно, о чем: то ли задавался вопросом, как ему могло такое присниться, то ли пытался разобраться, есть ли этому какое-то нормальное человеческое объяснение, то ли вообще улетал на другую планету и вспоминал о той дискотеке. Мысли о ней кажутся сейчас лишь обрывком из старого блокнота, где все написано неразборчивым почерком, отчего неясно, от чего нужно отталкиваться, чтобы хотя бы что-то, блять, понять. Я ведь просто тупо стоял, — думает Антон, прикусывая нижнюю губу и невольно покачиваясь с пятки на носок, пока остальные выходили из комнат и потихоньку собирались в этом помещении все вместе, — ничего такого, блять, вообще ничего такого. Ну как, как ему могло присниться такое? Почему старшеклассник — никак не Арсений Сергеевич, сука, вообще не он — трогал его? Почему? Он же не гей! В смысле… никто из них не гей точно! Снова почувствовав, как неприятно ощущается влага в трусах, все никак не просыхающая, Антон морщится и, слегка повернув голову, скользит взглядом по всем. Плавно останавливается на Арсении Сергеевиче — тот стоит у стены и разговаривает с кем-то из родительниц. Сегодня он не в той дурацкой черной водолазке, а в футболке, в которой Антон видел его вчера вечером, когда тот попросил вернуться их в комнаты. Антон опускает глаза ниже и смотрит на его руки — именно ими Арсений Сергеевич трогал его во сне. Сука. Антон мечтает подолбиться головой о что-нибудь тяжелое и, желательно, непробиваемое. А может… Антон зацепляется за одну мысль, вытаскивающую его постепенно обратно из тины и болота: может, это просто из-за переходного возраста? Тупо снится всякая херня, а в голову взбредает даже самое абсурдное, лишь бы было, как говорится. Он вспоминает слова Димы о пубертатном периоде и сам себя успокаивает этим: да, это лишь… мозговые глюки. А вчерашний вопрос — лишь последствие короткого замыкания. Он же сам себя загнал вчера. Точно. Все именно так. Его внезапно хватают за локоть и суют в руки рюкзак — Антон на автомате цепляет его, прижимая к себе, и понимает, что все уже спускаются вниз — на завтрак в той крутой советской столовой. Окончательно себя успокоив, Антон расслабляется и начинает вести себя как обычно — несет какую-то чушь, шутит про Советский Союз, за что получает укоряющие взгляды от Димы и все же слышит его тихий смех, а потом громко ржет в автобусе, когда они едут на «экскурсию» в городской парк. На него иногда строго смотрит какая-то женщина, являющаяся, видимо, чьей-то родительницей, потому что он ее ни разу не видел до этой поездки — да и взгляд у нее какой-то… недобрый. У них в школе таких нет. В парке все неаккуратно разбредаются. Антон остается с ребятами: они обсуждают вероятность того, что Макар будет снимать летсплеи на Ютуб, а потом приходят к выводу, что у того реально есть шанс пробиться — с его экспрессивностью и эмоциональностью только видео-прохождения игр снимать. Через некоторое время к ним подходят Катя с Оксаной — и они все вместе ржут с истории о том, как Дарина утром себе случайно отстригла челку. Антон находит ее взглядом где-то вдалеке, сидящую на лавочке рядом с Ирой, и та действительно нацепила себе на голову чью-то кепку. — Откуда у вас вообще ножницы? — задыхаясь от смеха, выдавливает из себя Макар, пока Катя пытается объяснить Диме, возмутившемуся тем, что девочки им это рассказали, что и сама Дарина с этого ржет с самого утра. — Кстати, про иголку тот же вопрос, — вставляет свое Антон, чуть ухмыляясь. — А они же с собой все таскают. Девчонки же. Оксана косится на Журавля, который, столкнувшись с ней взглядом, спотыкается на ровном месте. Антон снова смеется и оглядывается на Диму — тот, перестав нудить, уже расслабленно идет рядом. — Стоп, — говорит вдруг Макар, — какая, нахуй, иголка, Антох? — Кстати! — Оксана чуть выбегает вперед и начинает идти к ним лицом. — Заштопал носки? — Какие носки? Антон закатывает глаза. Дима переглядывается с ним и рассказывает: — Да мы пытались дьявола вызвать. — Что? Серьезно? — Ну да, — очевиднейшим тоном отвечает Антон. На него устремляются сразу несколько взглядов: комичный — Кати и Димы, хотя тот тоже в этом участвовал, удивленный — Оксаны и Макара и восторженный — Журавля. — Такой шанс выпал. — Охуеть, и нас не позвали. Антон с извиняющейся улыбкой хлопает Макара по плечу. В какой-то степени он даже рад, что они с Димой были только вдвоем — если бы вдруг его угораздило ляпнуть что-то, как он вчера, выкручиваться было бы сложнее. — А я-то думаю, — задумчиво тянет Катя, слегка наклоняясь, чтобы посмотреть на Диму и Антона, — что странно, что ночью вдруг понадобилась иголка. На худой конец, можно же ее и утром взять. — Не те ощущения, — ржет Журавль, и Антон позволяет себе улыбнуться. К ним присоединяются Дарина и Ира, которые так легко ввинчиваются в их беседу, что Антон даже и не сразу понимает, что они до этого были не с ними — сидели где-то на лавочке и ели мороженое. Антон кидает взгляд на кепку Дарины, и та осторожно ее опускает еще ниже. Внезапно хочется извиниться за свой конский ржач. — Давайте на последний звонок вместе погуляем? — предлагает Ира, чуть улыбаясь, и все сразу же согласно кивают. Антон делает это на автомате — ему вообще без разницы: провести этот день дома в комнате или пошататься где-нибудь по городу. Один фиг — наутро, скорее всего, придется уже ехать в деревню, как и обычно. — Можем у меня собраться даже, — поддерживает идею Илья. — Круче, чем мотаться. Народу дохуя везде же. Эта мысль очевидная, несмотря на то, что Антон все-таки хотел бы погулять: дома-то он и у себя посидеть может, а тут… Но он решает ничего по этому поводу не говорить: кажется, многие согласны с тем, что можно пойти к Макару — и ладно. Примерно через час гуляний по парку, съеденного мороженого — своего и чужого, Антон доел Димино — и уставшего от болтовни языка их всех собирают на выходе. Арсений Сергеевич снова носится между всеми, и Антон зачем-то крутит головой вслед за ним — и не может отчего-то перестать волноваться. Внешне он спокоен так, как спокоен не то что удав — а как спокоен Дима во время контрольной по физике. Но внутри… хочется выть от сковывающего ощущения беспомощности перед эмоциями и мыслями. Антон, несмотря на то, что он весь день отвлекается и находится в компании друзей, постоянно ловит в толпе старшеклассника, и это не то чтобы прям-таки обескураживает… Это выводит из себя. Антон злится. На себя, на ситуацию, на собственное сознание, подкидывающее ему всякую ерунду во время сна. И он злится на то, что он бессилен — сказать, что он ебанулся, никому нельзя, это слишком, вытащить из себя это не получается. Потому что мысли — Антон впервые это ощущает вот так — кружат голову и не дают жить нормально. Пиздец. У него реально две крайности: либо он как клоун, либо с ума сходит от ерунды, накрученной им самим на пустом месте. — Алло, братишка, — Макар пихает его в плечо, — ты че, демона увидел? Антон тут же улыбается и, нацепив на голову капюшон от толстовки, зачем-то трет ладонями щеки — это каким-то волшебным образом помогает ему расслабиться. — Ага, вон, — он показывает на их учительницу по истории, стоящую у входа в парк как будто не при делах, — у нее такой вид, будто она нас всех в школе сожрать уже хочет. — Бля, точно, — ржет Макар и отбивает Антону «пять», — ей бы в комнате страха работать. Прям ее место. В автобус Антон заползает сонный, хотя на часах нет и трех. Сегодня он плохо позавтракал и съел только мороженое, и это удивительно, что он до сих пор ничего не хочет: даже Дима, предложив ему яблоко и получив отрицательное мотание головой в ответ, смотрит на него, приподняв брови. Выезжают не сразу: Арсений Сергеевич и та злобная родительница не могут угомониться и носятся между рядами, то и дело проверяя, все ли на месте. Антон прислоняется лбом к стеклу и скучающим взглядом обводит обочину дороги, на которой они стоят. Дима же сидит рядом и уже читает книгу, не обращая внимания на гул и громкие разговоры всех детей вокруг. Антон... рад, что они едут домой. Несмотря на его недавний порыв рвануть куда-то подальше, сменить, так сказать, обстановочку, его все равно тянет обратно — к маме и деду, к себе в комнату и на свою кровать. Даже мысль, что скорое возвращение домой несет за собой неизбежную поездку с дедом, так как начинаются недельные каникулы, не пугает его: сейчас ему даже скрипучая кровать и постоянные дедовские истории в любое время дня и ночи в радость. Когда идет третий час дороги, Антон вытаскивает из ушей наушники, хлопает себя по коленям и поворачивается к Диме — тот все еще читает. Откуда в нем вообще столько выдержки? Антон никогда не может сосредоточиться ни на чем печатном более чем минут на двадцать — потом он в любом случае отвлекается. — Что читаешь? — начинает Антон, не зная, как правильнее подступиться к тому, о чем он хочет поговорить. Этот вопрос совершенно бессмысленный — он помнит, что Дима «знакомится» — так он называет первое скорочтение какого-то произведения перед детальным изучением — с «Мертвыми душами». — Гоголя. Уже повесть о Копейкине, — отвечает он, чуть потягиваясь, — произведение зашибенное! — Бля, жаль, что это реально не о мертвых душах каких-то… — Так там о мертвых душах. — Да нет. Там же про чиновников, что ли. — Помещиков в первом числе. — Ты меня понял. Дима отмахивается и лезет к себе в сумку. Достает оттуда яблоко и снова начинает хрустеть, быстро пробегаясь глазами по страницам и перелистывая их. Антон начинает ерзать: ему хочется спросить Диму про сон, рассказать про него, но слова так и липнут к нёбу. От этого тоже такое себе ощущение: Антон, обычно довольно... уверенный в себе, сейчас чувствует себя маленьким ребенком, которого родители зовут домой, а он еще не наигрался в песочнице. Беспомощно и жалко, в общем. — Ты как будто в блевотину Мишину вляпался. В чем дело? — Что? — Что — что? У тебя случилось что? Антон, понимая, что сейчас есть шанс все выпалить, не пользуется этим: как-то странно ему вслух озвучивать те мысли, которые терроризируют его голову уже целый день. Или даже со вчерашнего — хер знает, он уже вообще не разбирается ни в чем. — Нет, все нормально, — спокойно проговаривает он, пытаясь в этом убедить и себя самого, — тупо не выспался. Дима ничего на это не отвечает, и Антон ему реально благодарен — если бы тот сейчас хотя бы чуть-чуть на него надавил, он бы реально все рассказал. И был бы пиздец. Потому что Антон останавливаться, когда нужно, не умеет — сам прекрасно об этом знает. Он хоть и ведет себя как дурак, но и в нем порой бывают проблески чего-то мудрого, ага. Если бы он таким вечно был, возможно, и проблем бы у него меньше стало. Кто знает.

***

Мама Арсению всегда звонит ожиданно-неожиданно. Раньше он звонил ей каждый вечер. Из-за страхов и переживаний, так как он уже жил один, ему хотелось чувствовать себя так, словно он все еще несмотря ни на что может спрятаться под мамино крыло и немножко побыть маленьким. Раньше он реально был готов говорить с ней постоянно — обсуждать пары в университете, его личную жизнь, о которой мама знала лишь что-то обрывками, да даже подорожание продуктов в магазинах не казалось странной темой для «дискуссии». Все казалось таким… легким, простым, будто в несознательном возрасте находишься. Арсений не загонялся и не переживал сильно. Пока не появился Лева. Потом с мамой стало общаться сложнее. Как он мог говорить ей, что у него будут отношения с девушкой, когда рядом, блин, лежит парень, которого он любит? Как он мог говорить, что у него все хорошо, когда многое в жизни буквально раскалывалось на части, а он не имел возможности и сил признаться маме, что дело-то вовсе не в учебе и не в работе. И ощущение недоверия, которое появилось только из-за его собственного отстранения, до сих пор его преследует — в этот молчаливый, полный стороннего шума вечер, когда Арсений сидит в зале рядом с Мариной и на всю комнату начинает звучать мелодия входящего вызова. Арсений сам звонит маме, сам поддерживает с ней связь в сообщениях, что ему дается намного легче, но порой старается себя от этого словно насильно оттащить — забывает, что его где-то там, в родном доме, все еще ждут, даже если это будет обычный телефонный звонок. Первая мысль, которая посещает Арсения сейчас, — это сделать вид, что этого нет. Это дурацкая защита: максимальное отстранение от источника переживания, вызванное чем-то фантомным и, возможно, даже не существующим. Но в итоге, столкнувшись с вопросительным взглядом Марины и осознав, что это офигеть как плохо — вот так относиться к ни в чем не виноватой маме, он соскальзывает с дивана, хватает телефон и выходит в коридор. Вторая мысль: нужно вести себя нормально. Хотя бы… постараться. По экрану он проводит сразу же, но сказать первым ничего не может. Голос мамы, легкий, будто освобождающий от всего, что булыжником давит на затылок, вдруг раздается в трубке, и Арсению становится стыдно за собственные мысли. — Арсений? Как ты? Он заходит к себе, прикрывая тихо дверь, и ложится на кровать. Надеется, что такое положение поможет ему хотя бы как-то расслабиться. Обычно именно в комнате Арсений мог по-нормальному отдохнуть, даже если это «отдохнуть» ограничивалось пустым взглядом в потолок и вдавливанием подушки в постель. И еще: он понимает, что то, что шумит у него внутри, — это даже не волнение перед разговором. Это — открытый и уязвимый след, оставленный им самому себе, когда еще года два назад он отталкивал от себя родителей, думая, что это ему как-то поможет справиться с тем, что было. И это… так больно ощущать теперь. Будучи оторванным от того времени. — Привет, — наконец выдыхает он, хватая вторую подушку, которую стащил из зала, и просовывая ее между ног. — Прости, что не звонил. — Я понимаю, что ты занят. Все же хорошо. — Хочется возразить: нет, блин, не нормально, он так сильно виноват. — Мы тут тоже с папой… постоянно на работе. — Как ваши дела? — А твои? Я первая спросила. Арсений слышит кроткую улыбку в голосе мамы и практически видит перед собой ее полное радости лицо. В солнечном сплетении что-то крепкими жгутами сжимает тоска: он так давно не видел родителей, не разговаривал с ними лично. В голове их образы смазанные и как будто забытые — это немного страшно, особенно когда ощущаешь это на себе. — У меня все как всегда, — говорит он, прикусывая щеку и медленно моргая — его отчего-то тянет в сон, — правда, сложновато все с работой. Выгорание, наверное. — А все потому, что ты не отдыхаешь. — Я отдыхаю еще как. Возражение встречают слабым смешком. Арсений хмыкает в ответ — действительно, какой смысл доказывать то, чего на самом деле нет. Качественно и… нормально он не отдыхал давно. Кажется, Арсений ходит с головной болью и тянущим дискомфортом в висках уже несколько месяцев. — Учитывая, что сейчас время почти восемь, а ты уже зеваешь мне в трубку, еле-еле ворочаешь языком и говоришь, что у тебя «все как всегда», подразумевая, что все отлично... Не очень-то верится. И это именно то, о чем Арсений думал: мама без задней мысли замечает то, что он пытается даже от себя зачем-то скрыть. В этом нет ничего удивительного: все просто вот так, и нет смысла отнекиваться. — Все хорошо, мам, пра-авда. — В горле застревают еще слова, но он замолкает. Чувствует, что мама тоже хочет сказать ему что-то еще. Несмотря на то, что он ее не видит, а только слышит, в голове будто сама по себе возникает картинка, где мама, чуть поджав губы, хмуро глядит себе под нос, не зная, как к нему подступиться. Она так делала, когда, кажется, Арсений был в подростковом возрасте и порой не шел на компромиссы — в юности у него в заднице некоторое время играло бунтарство и порыв испробовать буквально все: от произнесения слова «хрень» при родителях до «дегустации» водки, найденной где-то в закромах. Мама хочет что-то сказать, но, наверное, прикрывает в бессилии рот и позволяет этому, закрытому, ей отчего-то больше не позволенному, между ней и Арсением не встревать. Но проходит буквально пара медленных, тянущихся бесконечностью секунд — и она все-таки говорит: — Ощущение, что ты словно сторонишься меня. Нас. Чужишься. Она так и произносит. Чужишься. Это слово забавное, и, возможно, Арсений бы даже улыбнулся, если бы не знал, в каком контексте оно употреблено. Если бы до этого он не выдул две кружки чая подряд, его горло бы сейчас пересохло. — Прости, — говорит Арсений. — Ты не виновата. — А кто? — Блин, я не уверен, что тут однозначно ответить можно. — Арсений. Она ударяет в точку, в центр, в самую основу — хочется завыть, начать много раз повторять «извини» и спрятаться под одеялом, как будто это может как-то помочь. Арсений понимает: он должен сейчас сказать, в чем дело, наконец поведать близкому человеку, почему он ведет себя как реальный мудак, но… И это «но» стирает все до этого, как ластик — легкий след от карандаша. — Мне просто сложно пока, — в конце концов выдает Арсений. Трет пальцем наволочку, задевая шов и на автомате продолжая его трогать. Нервы... нервы. — Работы много навалилось, и… — У тебя точно все нормально? Может, у тебя проблемы с деньгами? Нет ничего стыдного, чтобы… — Нет! Нет, все нормально. — Еще этого не хватало прямо сейчас. Арсений прикусывает нижнюю губу и в задумчивости не замечает, как падает на пол подушка, до этого лежащая между его ног. Лезть за ней сразу не хочется, но он лезет: порыв скорее бессознательный, чем необходимый. — Я просто устал, да. — Приезжай к нам, — мягкий тембр, звучащий в голосе мамы, вынуждает Арсения чуть сморщиться: непривычно ему ощущать подобную близость и доверие. — На выходных. Не хочешь? Марина в соседней комнате выключает телевизор и, судя по звукам, уходит к себе в комнату — громко хлопает дверь, и в прихожей пропадает свет, полоска которого слегка освещала спальню Арсения. Он думает над тем, чтобы пойти на кухню, — здесь его потихоньку клонит в сон. — Не знаю, — произносит он и непроизвольно в сомнении ведет плечом: в голову сразу закрадываются неприятные мысли о том, что придется знатно потратиться на дорогу, так как родители живут в соседнем городе, и что нужно что-то привезти — не с пустыми руками же ехать. — Я бы очень хотел увидеться, но… — Понятно, в общем. Просто тут ты хотя бы можешь хорошо отдохнуть. Ну, знаешь, свежий воздух. Да и папа… — Прости. Я хочу, но пока... нет. В трубке вздыхают, и Арсений вновь испытывает что-то холодное внутри. Оно распространяется от низа живота и идет к горлу, и становится тяжело даже рот открывать, чтобы вдохнуть. Это — мерзкое и отталкивающее — приносит с собой несколько мыслей, содержание которых тут же размазывается следующей репликой, прозвучавшей Арсению в ухо: — Папа тебе передает привет. — Да, — зачем-то говорит Арсений, ощущая вину, явную и ни с чем не сравнимую. — Ему тоже. Слышится копошение, а потом мама внезапно радостным голосом заявляет: — У нас кот новый! Я тебе в Вайбере отправлю фотографию, посмотри. Вася. Арсений понимает, отчего у мамы такая восторженность, передающаяся даже через телефон: у них был кот Пушок, с которым даже Арсений в юности успел наиграться, но тот заболел, и его пришлось усыпить, и родители долгое время не заводили нового, переживая и боясь. — Я посмотрю, — уверяет он, уже не пытаясь открыть глаза и снова смачно зевая. Так, что аж зубы неконтролируемо друг о друга клацают и на мгновение становится больно. — Тоже хочу себе животное. Эта мысль довольно мимолетная, и она не несет в себе определенной цели. Арсений понимает, что заводить кого-то дома — огромная ответственность, а он порой даже себя прокормить не может, не то что потенциального питомца. — Заведешь! Время нужно. Мама спрашивает о работе: о том, каково Арсению работать в школе, хороший ли у него сейчас — в сравнении с осенью, как он понимает; как будто там что-то поменялось, — коллектив, какие его отношения с коллегами — и Арсений рассказывает, чуть запинаясь и уже всерьез думая о том, чтобы зажать телефон между плечом и щекой, а пальцами удерживать закрывающиеся веки. Он и не замечал до этого момента, как сегодня устал. Когда разговор плавно подходит к концу и у Арсения наконец пропадает чувство пустоты в животе, появившееся оттого, что он ведет себя порой очень бессовестно, он вдруг понимает, что хочет есть. Есть, как собака, которую он встречает каждый раз, когда выходит из подъезда, а она отирается около лавочки и ждет хотя бы чего-нибудь. В холодильнике повесилась не мышь, а весь несуществующий зверинец, и Арсений с сожалением, как будто бы неожиданным, его закрывает. Пошарив по полкам, удается найти недоеденный рисовый хлебец — Марина покупает их себе на работу, но никогда не доедает, и они месяцами лежат нетронутыми. Сейчас Арсений идет в крайность: зная, что Марине жалкий хлебец уже не очень-то и нужен, он съедает его, прикусывая зачерпанной прямо из кастрюли, стоящей на плите, тыквенной кашей. Что-что — а тыквенные деликатесы у них всегда в наличии, думает Арсений, мягко улыбаясь. Утром, Арсений надеется, не придется оправдываться за бессовестно съеденную чужую еду и можно будет спокойно собраться и пойти на работу. Прожить еще один день. Еще. И еще. И ждать, пока откуда-нибудь свалится что-то неожиданное. Главное, чтобы не голубиный помет… или облачка в виде фрикаделек.

***

Антон находит страницу Арсения Сергеевича. Это выходит совершенно случайно: он, вернувшись со школы, просто валял дурака за компьютером в зале, а затем начал шариться по друзьям Димы. Антон так частенько делал и зависал на страницах каких-то ребят из школы — смотрел фотки, листал стену, не понятно, правда, зачем, ведь он с ними никак не контактировал. Но ситуация со старшеклассником чуть иная. Если с профиля непонятно кого он выходил минуты через три, утолив жадное любопытство, то тут… хер там. Он начинает исследовать все: фотоальбомы, которые были отчего-то открыты, записи на странице, видеозаписи и даже аудио — желание обо всем разузнать свербит внутри. И в голове вопрос всплывает сам по себе: чем ты, нахуй, занимаешься? Антон его игнорирует. Это тупо и бессмысленно — он это прекрасно осознает, — но остановиться он уже не в силах. Дед еще донимает его вопросами и просьбами — то суп ему погреть, то время на телевизоре настроить, а то он его сбил, то котов покормить, потому что «че они там орут», то успокоить носящихся из комнаты в комнату вместе Чупу и Персика. Антон немного раздражен, но все делает — хуже будет, если он не отреагирует, а дед потом будет его еще больше пилить. В самом добром и мягком смысле, конечно. Мамы сегодня снова нет дома: она уже в который раз за неделю выходит в смену на полные сутки. Антону даже кажется, что он скоро забудет, как выглядит ее лицо, — порой он даже сомневается в том, что она живет с ними. И это злит, и это раздражает. Оставляет в дурацком бессилии — он же не может сделать что-то, чтобы мама была дома чаще. Приходится мириться и коротать время вот так: сидя перед компьютером, слушая дикие крики котов и отдельное курлыканье Чупы и громкие ругательства деда, сидящего на диване, и мечтая о приближающемся лете. Деревня, конечно, перспектива все менее и менее радующая, но что ему еще остается — в городе несколько месяцев дома скучно: все пацаны обычно уезжают то ли в лагеря, то ли на дачи. Дима и Антон — исключения, проводящие все время за городом, в старой, поистине «молодежной», потому что у них там сформирована определенная компания из людей всех подростковых возрастов, деревне. Но август — ох, не представить, как Антону он дается тяжело каждый раз, — всегда испытание. Дима обычно уезжает от бабушки с родителями на море, а Антон весь месяц жарится на огороде: собирает с дедом урожай (господи, у них помидоров — с океан, никакое море не нужно), помогает обрабатывать все от «мелких пиздюков» (в переводе с дедовского — вредителей) и даже занимается закруткой всего в банки вместе с дедом. Звучит, разумеется, не так удручающе, но, когда Антон, отстояв полдня на огненной кухне и потеряв, кажется, всю воду из организма, потому что та из него вышла с потом, валится в итоге на диван, так не кажется: каждый вечер августа он проводит в лежачем состоянии, если деду не захочется вытащить его на прогулочку по «красотам деревенским». А так, конечно, да — чудесное место. Даже в футбик поиграть иногда можно недалеко от речки, искупаться в ней. И в поле сходить — некоторые девчонки любят там фоткаться, а Антон просто бегает от всяких жучков-паучков, норовящих на него залезть. — На, держи, — Антон протягивает деду чай с пятью ложками сахара. Из телевизора визгливым голосом орут, что инопланетяне существуют. Антон кидает взгляд на значок канала — Рен-ТВ, ну да. — Антончик, — начинает дед тем тоном, предвещающим продолжение комедии «Принеси-Подай (Иди-В-Жопу-Не-Мешай)». Антон тупо смотрит в лицо деда, делающего первый глоток и довольно улыбающегося, — а где рыба? — Какая рыба, дед? — Ну, то печенье. Короткое замыкание. Антон моргает. — Какое печенье? — Рыба. Удивительный и наполненный подробностями диалог. Но Антон реально зависает: как ему помнится, у них не было печенья-рыбы, потому что и печенья никакого на полках нет. Там валяются лишь шоколадные конфеты с черносливом, которые ест только мама, и оставшиеся в пачке хлопья «Любятово»: Антон иногда перехватывает их, а затем идет полноценно набивать желудок. — Ну чего ты встал, иди неси. — У нас нет печенья же. — Вот сейчас я встану посмотреть — и оно там будет. Конечно, оно там будет. Дед-то у них колдун высшего разряда — видимо, именно этим можно объяснить как по волшебству появляющиеся в гараже стулья и деревяшки с каких-то помоек. Антон не сдерживает ироничную улыбку и идет вслед за ним на кухню. Тот шарится по ящикам, зачем-то достает сушеный красный перец — Антон не удивится, если он пойдет с ним обратно в зал и забудет о рыбах, — и начинает хлопать ладонью по высоким полкам над столешницей — Антон, будучи выше деда, видит там только кошачий корм. — Нет рыб, — говорит дед и в растерянности оборачивается на Антона, как будто он мог съесть несуществующее печенье. — Ну да, их нет. — Эх! Ну ладно. Дед уходит обратно в зал, а Антон в ахуе — иначе не описать — продолжает стоять на кухне и переглядываться с уже лежащим в расслабленной позе Чупой. Тот медленно моргает и начинает внезапно мыть яйца — Антон начинает завидовать его беспечности и умиротворенности. Вернувшись за компьютер, Антон чуть ли не молится, чтобы дед от него отстал на ближайший час, и вдруг натыкается взглядом на фотку Арсения Сергеевича. Блять! За время похождений он забывает, что рыскал по чужим страницам и забрел на эту. Не закрывая вкладку с чужим профилем, он заходит в диалоги — там висит одно непрочитанное сообщение. В беседе их класса решают, кто в чем пойдет на последний звонок — тот уже через неделю. Антон, принципиально ознакомившись с каждым из сообщений и посмеявшись с Иры и Дарины, доказывающих Журавлю, что идти в джинсах — это некрасиво и неприлично, пишет, что наденет не ботинки, а кроссовки. Макар, как будто мониторивший всю переписку, тут же отправляет стикер со смеющимся моржом, а Ира, минуты две печатавшая сообщение в ответ Журавлю, вдруг перестает это делать — кажется, понимает, что это бессмысленно. В личные ему тут же прилетает от нее сообщение: По-детски как-то. Антон, не удивленный тем, что она написала это ему лично, а не в беседу — у Иры есть какое-то особое желание постоянно указать ему на то, что он еще недостаточно взрослый: это раздражает, но Антон все-таки воспринимает это больше с юмором; у всех свои загоны, ага, — ограничивается набором скобочек и возвращается обратно на страницу к Арсению Сергеевичу. Нажимает F5 — обновляет страницу, словно может что-то измениться. И реально меняется: Арсений Сергеевич теперь онлайн. Антон ухмыляется от балды и начинает штурмовать его профиль. В аудио ничего интересного: песни все по классике старые, то ли двухтысячных, то ли девяностых, под тысячу. У Антона же вообще — где-то половина от этого числа. У Арсения Сергеевича раздел видео заполнен разными фильмами (среди них Антон нашел Шрека и начал уважать старшеклассника еще больше) и какими-то психологическими экспериментами, Антон решает не допытываться, вдруг мозгоправы реально мозгоправы. В фото Антон тоже ничего не находит — несмотря на открытую тучу альбомов с дурацкими подписями («Я в 2011», «Мое лето» и «Друзья ))»), там толком-то ничего и нет. Антон громко вздыхает, понимая, что немного зря потратил время. Поржать смог только с фотографии на аватарке — Арсений Сергеевич пытается покорить огромное дерево. Снимок вообще года тринадцатого, ему тут, должно быть, всего лет девятнадцать-двадцать, и Антон, быстро глянув на деда, не обращающего на него внимания, открывает оригинал в новой вкладке и приближает фотографию. Вау, проносится мимолетным дуновением в голове. И это не «вау, какой, сука, красивый» (Антон не считает себя ценителем красоты все-таки) или «вау, какой молодой», а простое и не наполненное чем-то глубоким «вау». Нажав на «сохранить к себе», Антон тут же закрывает чужой профиль и думает, что он рад, что в Вконтакте человек, к которому «заходят в гости», не узнает, что его страницу посещали, как в Одноклассниках. Там вообще пиздец — сплошное палево. Антон, как у вас дела? Мама. Время как раз девять — наверное, у нее перерыв, она обычно в это время и пишет.

Все норм ты утром домой?

Да, деду скажи, чтобы ключи в заборе не оставлял

Ок

Мама отправляет ему смайлик-сердечко. Антон думает, ответить ли ей тем же, но отвлекается — дед, уже оказавшийся в ванной, кричит ему, чтобы тот шел быстрее мыться, пока есть горячая вода. Спрашивать о том, куда она может деться, не хочется — ради собственной безопасности.

***

Поздно ночью, уже распрощавшись с дедом на кухне — тот снова что-то ел, — Антон запирается у себя в комнате. Порой он сожалеет, что у него нет защелки, как у мамы. Ему бы было полезно иметь ее, и речь даже не о том, чтобы спрятаться от деда. Речь о том, что Антон, в буквальном смысле дошедший до крайности, до ручки, вечера проводит в кровати, с телефоном, крепко сжатым в одной ладони, пока вторая в безмятежном состоянии и привычном темпе водит туда-сюда по члену. Это, сука, пиздец. Дрочка, ожидаемо-неожиданно появившаяся в его жизни, сейчас является единственным удовольствием, потому что остальное бесит, раздражает и злит. Антону даже кажется, что последний месяц он просыпается ради этого — ради того, чтобы еле-еле пережить полный «невероятных» приключений день, а затем осторожно прикрыть дверь, непроизвольно вздрагивая, когда та хлопает сильнее обычного из-за сквозняка. Регулярное самоудовлетворение — Антон кривляется на этом слове — уже напоминает рутину, уже не является чем-то особенным: если в первые разы Антон буквально был свободен, как Кипелов, и ловил нереальный кайф от любого касания, то сейчас быстрые движения руки под одеялом — Антон все-таки боится, что кто-то зайдет в комнату, — приводят лишь к разрядке после напряженного дня. Но не то чтобы Антон такой привереда — он лишь берет от жизни все, что дают. И даже спать легче! Если раньше он мог как минимум час ворочаться, подминать под себя одеяло и снова им укрываться, дубасить кулаком подушку, то сейчас он засыпает буквально за считанные минуты и даже утром не чувствует себя разодранным клубком, который Персик с Чупой гоняют из угла в угол и грызут. Когда Антон достигает пика, он старается задерживать дыхание, жмурится и не чувствует себя вменяемым ближайшие минут десять — пускай рядом происходит что угодно, ему буквально все равно. Даже если коты будут скрестись в дверь и орать благим матом — фиолетово. Затем приходит осознание — и опять начинается бренная жизнь. Антон особенно остро чувствует разницу между моментом, когда ему охуеть как хорошо с рукой на члене, и моментом, когда его отпускает. Словно мир раскалывается на яркие и мрачные цвета. Дрочить — норма, сложностей не вызывает, но порой Антон ловит себя на совсем уж грешных мыслях: представляет, как кто-то сидит перед ним на коленях и, сука, просто сосет. Это реально-нереальный кайф — просто закрывать глаза, забывать о том, что рука, которая до покраснения и удушающего ощущения трет кожу, принадлежит самому тебе, и просто улетать в иной мир фантазий. Почему никто не говорил ему, что это так охуенно? Сегодня Антон чувствует себя гораздо более воодушевленным, чем в остальные дни. Причины, наверное, особой нет: просто он допоздна сидел за компьютером после того, как сходил в ванную, и даже провел время в одиночестве, так как дед перекочевал из зала на кухню, где потом гремел посудой и ругался с Мишей — Антон слышал через наушники. Занавески Антон решает не закрывать — сегодня новолуние, и мешающего света, прозрачной вуалью падающего из окна и от этого иногда раздражающего, нет. На столе валяется открытый учебник по физике и тетрадь с лабораторными работами, которую Антон тут же убирает в рюкзак: после школы он час искал ответы на теорию и списывал практическую часть у Димы, поэтому сейчас нет нужды в том, чтобы ненавистный предмет мозолил ему глаза. Чтобы правильно себя настроить, Антон смотрит порно — самое разнообразное, порой проводит минут десять, просто листая видео, которое больше… откликнется. Так происходит и сейчас: скинув с себя домашние штаны и сняв кольцо с левой руки, Антон залезает в кровать, и его от волнения передергивает. Он видит, что ему кто-то написал сообщения, но отвечать не хочется вообще — и он просто убирает уведомление, открывая режим инкогнито в «Гугле». Антон никогда не смотрит на кого-то конкретного, правда, старается не пялиться на мужчин в кадре. Ему кажется, хотя он это не до конца осознает, что ему нельзя этого делать: а вдруг он станет от этого геем? Антон не любит об этом думать — от этого начинает болеть голова, поэтому он просто… наслаждается происходящим на экране процессом — тем, что кто-то трахается. Недавно откуда-то в Антоне появилось убеждение, что если он будет смотреть на обнаженного мужчину, то что-то случится — и все поменяется. Антон этого не понимает, действует, скорее, на автомате и без особых раздумий и анализов — это отнимает много сил и времени. Поэтому сейчас приходится контролировать себя в этом, и это — единственное, из-за чего Антон не может расслабиться на все сто процентов. Да, ему все еще охуенно и классно, но нет такого эффекта, как раньше — чтобы за пару минут покинуть бренную реальность. С первого кадра в объектив попадает голый мужик, и Антон специально отворачивается, разглядывая пустую стену с изображенными на ней жирафиками, но уставляясь на конкретного, ближайшего к подушке — Валеру. Это — отводить глаза в сторону — так глупо и отвратительно! Хочется дать себе смачную пощечину. Когда в наушниках раздается тянущийся, как патока, голос женщины, Антон возвращает внимание к экрану — и становится легче. Легче втянуть в себя воздух, чуть расслабить напряженные плечи и потянуться рукой к трусам. Щеки вдруг начинают гореть, когда камера зацепляет голую задницу накаченного мужика, и тут же хочется отвернуться, но Антон все-таки старается не дергаться — лишь сглатывает слюну. Стоит Антону, слегка повернувшись к стене, только-только полезть влажной, горячей ладонью под край трусов, как телефон просто отключается — и порно, соответственно, тоже. — Да блять, ебать, — шипит себе под нос Антон, бросая телефон от злости куда-то в ноги, хотя тот ведь и не виноват совсем: это Антон забыл его поставить на зарядку. В такие моменты он жалеет, что компьютер стоит не у него в комнате: так бы он смог хотя бы сидя доделать… начатое. Довольствоваться картинками разыгравшейся фантазии, конечно, не так уж и удручающе, только визуализировать сложнее — Антону точно, у него вообще с этим все не очень. Опыта мало, ага. Лицо горит огненным румянцем, кожа под ладонью ощущается еще более воспламененной, чем обычно бывает, когда Антон уделяет внимание и видео, и движению кисти. Сохнут губы от недостатка воздуха — Антон забывает делать вдохи, и от этого нередко его легкие молят о помощи. Рука дергается вверх-вниз и чуть полукругом. Все ощущения — комом внизу живота. Он прикрывает глаза, позволяя воображению все-таки захватить его. Антон никогда не представляет кого-то конкретного, потому что от этого становится банально стыдно, как будто если он это сделает, тот человек обязательно об этом узнает — икать начнет, например. Но сегодня, отчего-то решив не возвращаться к телефону то ли от раздражения, то ли от банального нежелания совершать лишних движений, Антону хочется поддаться дьявольскому соблазну — и представить, как он в этой комнате не один. Антон порой думает об этом — прямо вкручивает себе в голову картинки потенциального будущего, где к нему приходит девушка и они тут только вдвоем: сидят на кровати, может, целуются или разговаривают. Правда, все эти фантазии обязательно обрываются благодаря деду — тот либо в реальности отвлекает его, либо настырно лезет даже к нему в воображение. Из-за этого Антон нередко допускает мысль, что он сходит с ума. Сжав зубы и выбросив из головы деда, он устраивается удобнее, с агрессией мнет под собой подушку и кладет руки — обе — на член, почему-то не двигая ими и зависая. Взгляд — размытый, но взбудораженный, словно поехавший. В голове, даже если зажмурить глаза, не появляется ни единого образа. Лишь фантомы. Какие-то прозрачные тени. Антон не любит, когда происходит вот так. Не в смысле, что приходится фантазировать и опираться только на собственное воображение. А когда вот так — пустота в голове, от которой бренность бытия — Антон, будучи пятнадцатилетним, уже познал ее — ощущается особенно остро. Он даже дрочит с печалью теперь — куда вообще катится мир? А мир катится в огромную жопу. Это Антон-страдалец понимает уже очень и очень давно. Ему стоило задуматься о том, что идет что-то не так, когда ему приснился старшеклассник. Стоило, наверное, остановиться на этих мыслях и понять, что это, ну, какой-никакой, но знак?.. Что Антон ебнулся? Что какие-то звезды сошлись неправильно? Стоит, наверное, подумать об этом и сейчас и остановить себя от развития появившейся в голове картинки — похожей на ту, что была в мартовском сне, — но Антон слишком возбужден и невменяем для хотя бы какого-то анализа. Он прикрывает глаза и, оттолкнувшись от образа в голове, образа, сука, Арсения Сергеевича, начинает небыстро двигать ладонью, распаляя кожу. Сжимает челюсть. Видит, почти призраком ощущает руки на собственных, но не остановившиеся, как было тогда, а заскользившие дальше, ниже, вдруг зацепившиеся за ремень. Антон не видит его лица, и ему от этого легче. Но он точно знает, кто стоит за его спиной в его голове. И это страшно. Но… да. Антон подумает об этом потом. Не сейчас. Больше всего его волнует то, как касаются эти руки его дальше. Как они чуть дергают пряжку ремня, хватаются за собачку на джинсах. Антон вдруг дергает головой, когда улавливает какое-то шевеление сбоку, и видит через стекло кошачий силуэт — прищурившись, он понимает, что это Персик снова ломится в дом, чтобы его пустили через окно. — Иди нахуй, еблан, — тихо бубнит Антон без особых эмоций и переводит взгляд на собственную ладонь. Изо рта вырывается непроизвольный выдох, и рука, слегка затекшая, ощущающая пульсирующее тепло, движется еще быстрее. Арсений — никакого Сергеевича в постели, так легче, так проще — дышит ему куда-то в затылок и, словно точно зная, на какое место «давить», как будто Антон ему лично сказал, куда направить ладонь, трогает его, то ли изучая, то ли с уверенностью касаясь. Слышит его. По виску стекает капля пота, и Антон, быстро стерев ее, едва-едва сдерживает хрип. От одеяла горят ноги, и Антон его откидывает, окончательно расслабляясь и выкидывая все переживания из головы хотя бы на это долгое мгновение — пока чужие руки с мягкостью касаются его живота под футболкой, там, в том темном коридоре, а потом скользят ниже, к косым мышцам, едва-едва задевая кость подушечками пальцев. Губы становятся сухими, и Антон проводит по ним в беспамятстве языком, чуть приподнимаясь над кроватью, все еще ощущая чужое дыхание за спиной. Кто знает, чем бы закончился тот сон, если бы Антон не проснулся, — могло ли это завершиться чем-то таким? Обескураживающим, интимным и… возбуждающим. У Антона дрожит рука. У Арсения в видении дрожат обе. Откинувшись на чужое плечо — или на подушку? — Антон хватается за чужие ладони и тянет их ниже, так, чтобы руки Арсения легли прямо ему на член. Сжали, согревая приятным человеческим теплом. Где-то в голове что-то щелкает, Антон резко поворачивает лицо, и его губы прижимаются к чужой щеке — к такой же горячей, почти огненной. В жизни же он ускоряет движение кисти, упирается затылком в подушку и неосознанно думает: это гораздо лучше, чем проводить ночи за просмотром порно. Зажмуривается, слышит кошачий крик за окном, не обращает на него внимания, дышит чуть быстрее — и кончает с выгравированным на сетчатке образом Арсения. Арсения, который не старшеклассник, который не Сергеевич, а Арсения, доставляющего ему удовольствие, теплого и приятного, внезапно такого… близкого, что становится даже страшно. И это, наверное, окончательный пиздец. …на линейке Антон смотрит на старшеклассника иначе. Если раньше взгляды всегда были бегающими, не задерживающимися на нем намеренно, а скорее бесконтрольно, то сейчас Антон, остановившийся под зелеными кронами дерева во дворе школы, чуть хмурясь от солнца, бьющего через переплетения веток, просто смотрит на него и едва замечает кого-то вокруг. Никого из друзей рядом нет: Дима опоздает, так как — удивительно, но и такое бывает — проспал и привезут его родители, Макар и Журавль помогают таскать колонки, а девчонки, кажется, ушли в класс с их классной руководительницей. Антону, получается, никто помешать в созерцании увлеченно разговаривающего с кем-то Арсения Сергеевича не может, а он себя и не останавливает сильно. Лишь надеется, что никто этого не заметит. От майской жары, напекающей голову даже под деревом, у Антона все тело становится влажным и противно-потным: рубашка липнет к телу, черные штаны притягивают тепло, а по лицу стекают теплые капли. Он проводит по коже пальцем, чуть морщась, осознавая, что их классу придется вновь стоять на солнечной стороне и умирать от пекла. — Где Шастун? — слышится вдалеке, и Антон, тут же напрягаясь, делает невольный шаг назад, ближе к дереву, как будто то может скрыть его длиннющие ноги. Он настолько зависает на Арсении Сергеевиче, которого и в школьном дворе уже нет — опять смылся куда-то, метеор неугомонный, что голос классной руководительницы действует на него как дефибриллятор. Коснувшись теплого лба кончиками пальцев и проведя пятерней по волосам, он выходит из тени и натыкается на запыханных Катю и Иру. — Тебя ищут! — тут же восклицает Катя. Ира держит ее за локоть, другой рукой одергивая юбку. Антон переглядывается с ней и спрашивает: — Зачем? — Там какие-то проблемы у Ильи и Димы, — отвечает Ира, чуть наклонив голову вбок. На ней белая рубашка и юбка чуть выше колена — Антон на секунду бросает туда взгляд, и Ира, поймав его, хмурится. Катя в этот момент машет кому-то за спиной Антона; Антон оборачивается и коротко улыбается Дарине, двигающейся к ним из-за угла школы. — Где они? — Фиг знает, кажется, у туалета на первом этаже. Антон кивает и, отбив «пять» Дарине, тут же валит от них подальше, переходя чуть ли не на бег, что, конечно, не очень удобно, учитывая, что пришел он на линейку все-таки в ботинках, а не кроссовках, как хотелось. Макара и Журавля он видит уже вдалеке, только-только зайдя в школу, — те действительно стоят у туалета и о чем-то оживленно спорят. Около них стоит огромная музыкальная колонка. У Антона появляется недоброе предчувствие. И не зря. — Бля! Антоха! — Макар бросается к нему и чуть ли не плюется в лицо: — Мы, кажется, какую-то херню здесь сломали! — С чего вы взяли? Журавль показывает на корпус колонки: Антон не видит ничего особенного, но, когда чуть наклоняется, понимает, что пластиковые края у того банально отлетели. — Вы что, его с третьего этажа тащили? Заебись. — Ага, — Макар закатывает глаза, — Анастасия Павловна сказала, что эту громадину туда физрук вчера оттащил. — Нахуя? — говорит Антон, чуть поднимая брови. Их физрук — это вечный кадр, творящий всякую хрень без разбора: например, заставляет их участвовать в разминке на переменке — да, это хорошо, но зачем это нужно старшеклассникам, у которых и так уже все набекрень из-за контрольных и экзаменов? Антон, стоя в шеренге и переглядываясь постоянно с пацанами, понять этого так и не смог. Макар пожимает плечами. У него на лице появляется выражение лица, которое Антон может описать только одним словом: пиздец. — И че, он может не работать из-за покоцанного корпуса? — Да ведь это колонки не нашей школы, Тоха, ну ты че! Антон открывает рот и тут же его закрывает, когда понимает: они ведь реально пару недель назад скидывались на эти колонки по двадцать рублей. Каждый класс должен был сдать деньги, чтобы в итоге эти «шикарные» и «невероятные» колонки оказались здесь — в итоге сломанными. — Бля-я, и че делать? — Э, может, оно так и было? Макар, уже сидя на корточках, вскидывает скептичный взгляд на Диму. — Ага, физрук подрал. — А он мог, — вставляет свое Антон и кидает взгляд в коридор, ведущий к выходу из школы. Там носятся учителя и куча детей. Сюда пока, к счастью, никто не идет. Но тут же — Антон слышит быстрый топот — со ступенек, ведущих на верхние этажи, чуть ли не спрыгивает Арсений Сергеевич. Антон кидает на него взгляд и мысленно хмыкает: фурия недоделанная. Макар поднимается с корточек, Журавль тут же здоровается, хотя они уже точно виделись, а Антон застывает, глядя вперед. Его отчего-то... замыкает. — Вы чего тут? — спрашивает старшеклассник. Все молчат, а Антону хочется вернуться во двор. — Вы чего колонки не несете? Устали?.. — допытывается, зараза такая. Еще и стоит упрямо, как будто теперь сопровождать их на улицу будет. Макара прорывает первого: — Блин, мы сломали тут что-то. — Серьезно?.. — Арсений Сергеевич подходит ближе и чуть наклоняется, осматривая колонку. Антон смотрит на его поясницу: бледно-голубая рубашка слегка выбилась из ремня и вздыбленным комом неаккуратно мозолила взгляд. В груди становится жарко. Антон переводит взгляд на окно и чуть прищуривается: там уже огромная толпища из детей и родителей. Димки пока не видно, зато видно девчонок, стоящих кучкой недалеко от того дерева, где до этого кочевал Антон. — Я надеюсь, что так и было, тут... пластик отлетел, — говорит Арсений Сергеевич, и Антон слышит два синхронно прозвучавших облегченных выдоха. — Берите давайте, богатыри-молодцы. Антон оборачивается и, пока Макар и Журавль хватают колонку, вновь смотрит на старшеклассника. Тот настырно трет пальцем что-то на запястье — приглядевшись, Антон замечает там какое-то покраснение. Комары, наверное, мысленно сочувствует он. — Да не надо, — отмахивается Макар, когда Антон пытается помочь, чтобы — это происходит подсознательно — быть подальше от Арсения Сергеевича. — Лучше, вон, иди Димона встречай. И действительно: в окне, мимо которого они гурьбой шагают, мелькает Дима — в школьной форме, с цветами и в парадных очках: он носит их только на линейки и на празднования. — Жених, — ржет Журавль. Антон, улыбнувшись, когда слышит эти слова, медленно поворачивает голову и смотрит на Арсения Сергеевича. Опять непроизвольно. Он даже не успевает себя одернуть от этого. И это, блять, бесит. Совсем уже ебанулся. На улицу он выходит так, будто не видел свободы несколько месяцев; вдохнув свежий воздух, Антон тут же спешит к Диме и с каким-то особым удовольствием начинает слушать его очередной монолог — сегодня о том, как влияет на человека отсутствие режима сна. Антон, человек, который ложится спать в три ночи и просыпается в самое неожиданное для него время суток, кивает с видом знатока на каждое слово. Потом к ним присоединяются запыхавшиеся Макар и Журавль: им по головешкам не треснули за испорченную музыкальную колонку, но явно поругали. Арсений Сергеевич — Антон слышал — пытался доказать их завучу, что это случайность. — Если бы нас заставили платить, я бы сдох, — делает умозаключение Макар. Журавль в ответ на это кивает — Антон заметил, как тот чуть не откинул коньки от страха, что им влетит. — Это же дохуя денег надо было бы отдать! — До хуя, — вставляет Антон, — да, это пиздец. Макар с театральной серьезностью смотрит на него, а после тоже начинает ржать — и такими их видит их классная руководительница, когда подходит к ним и просит нормально построиться и не позориться. Антон встает позади всех — уже по привычке, знает, что его все равно туда засунут — и постоянно трет рукой лицо. Оно, покрасневшее, мокрое от пота, сейчас наверняка выглядит как кусок сырого мяса, блять. И воняет так же. Макар эту шутку тоже оценил — заржал так, что Ира и Дарина, стоящие впереди, обернулись и гневно стрельнули в него глазами. Антон лишь улыбнулся и снова начал бездумно разглядывать выступающих и ведущих. Когда одиннадцатиклассники начинают танцевать вальс, он думает, что ему до этого тоже недалеко — всего-то года три осталось до выпуска. В нем эта мысль вызывает волнение, так как будущее все ближе, и радость одновременно — наконец у него получится освободиться от крепких оков и делать все, что захочется. Неважно, сколько школьных кругов ада придется пройти ради этого. Сейчас — радоваться. Радоваться, как маленький ребенок, нашедший в песке засохшую в приоткрытом фантике конфету и захотевший потянуть ее в рот. Беззаботно. Свободно. Охуенно. Антону наконец-то хорошо.