Дать задний ход

На стене все еще висит рисунок Арсения. Он рассматривает уже слегка посеревший, стершийся временем пейзаж — бледно-оранжевый закат, круглый зеленый куст, пару красных цветочков, растущих около него, и стоящий где-то вдалеке дом с коричневой крышей. Никто… почему-то все еще не убрал рисунок отсюда, хотя, кажется, висит он здесь целую вечность — всю арсеньевскую юность. Приклеенный с двух уголков скотчем, наверняка уже сросшимся с бежевыми обоями. Похожий на одинокое, блин, дерево в поле, этот рисунок сразу привлекает к себе внимание, стоит только взглянуть. У Арсения есть ощущение, что что-то отсюда за год убрали, но он знает, что это неправда. И что мама с папой не трогали здесь ничего без его ведома — что в первый месяц после отъезда все лежало на своих местах, что спустя почти полгода и дальше. Его спортивная сумка на заправленной бледно-голубым пледом кровати выглядит будто… чужой. Арсению еще с момента, когда он только достал ее из шкафа, кажется, что ее вообще не стоило, блин, трогать и что лучше бы он никуда не ездил, что, конечно, неправильно. Родителей он давно не видел — однако и без их присутствия, не считая отдаленно знакомого голоса в трубке телефона, ему было… очень хорошо. И даже сейчас, спустя столько лет после того, как Арсений наконец съехал, забрал многие вещи, оказался в совершенно чужом и этим пугающим городе, который сейчас казался гораздо более родным, чем тот, где он провел все детство, ему чудится, что родители могут отругать его за что-то, глянуть на него с упреком, сказать что-то такое, что введет Арсения в… взбаламученное и растерянное состояние. Словно мама все еще может сказать ему, что он не может есть много конфет. Нельзя много сладкого, ты заработаешь себе кариес, Арсений. Испортишь себе желудок, Арсений. Не надо покупать шоколадные батончики и жвачки, Арсений. Лучше поешь борщ или гречку с курицей — это полезнее. Словно папа все еще может зайти к нему в комнату где-то после десяти вечера и встать в дверях с таким… пугающим, напрягающим видом, что курсор мышки будто сам по себе двигается к «завершению работы», а настольная лампа потухает буквально за мгновение. От одного долгого пристального взгляда, так и говорящего: ложись спать, уже поздно, Арсений. Тебе завтра рано вставать, Арсений. Домой не позже девяти, Арсений. Ты со мной не переговаривайся, Арсений. Почему ты не идешь с нами ужинать, Арсений? Собирайся, мы едем на выходные на дачу, Арсений. Не сиди в темноте, Арсений. Прекрати вести себя как ребенок, Арсений. Арсений, Арсений, Арсений. Ему порой казалось, что он ненавидит свое имя. Каждую его букву, каждую секунду, пока язык двигается во рту, создавая звук, твердый, режущий, дрожащий в начале. Пока тот, едва ли задевая губы, вылетает в воздух — и внутри все сжимается от страха, смешанного с усталостью, что его опять хотят отругать. Просто, блин, дурацкое сочетание букв, которым его привыкли называть. — Арсений, — в комнату, приоткрыв дверь, заглядывает папа, — мама пожарила картошку. Дернувшийся с приходом отца, а после и не двигающийся вовсе Арсений только быстро кивает и тянет слабую улыбку на губы. Когда папа скрывается в зале, он чуть сводит брови, глядя в уже закрытую дверь. Снова. Выходить из комнаты… не очень хочется. Нет, Арсений, ладно, правда очень рад видеть родителей. Но, наверное, ему хочется видеть их по пять минут в месяц. А месяцев в году двенадцать. Арсению нужно всего шестьдесят минут в год, всего один час — и баиньки, а глаза открыть уже дома. Почему-то место, где Арсений вырос, для него не дом. Он отходит к двери, тянет ручку на себя и медленно выплывает из спальни, вспоминая, всегда ли ему было тут… так. Никак. Арсений совершенно точно помнит, что он не очень любил приемы пищи — родители всегда заставляли его завтракать, ужинать и, когда получалось, обедать вместе. А вот Арсений, может, не хотел. Он вообще любит есть что, где и когда попало. Но, наверное, должны были быть дни, когда уже в осознанном возрасте Арсений хотел — правда хотел — сидеть с ними за одним столом. Он не помнит таких дней, но они наверняка были. Должны были быть. Арсений смотрел на маму, быстро носящуюся по дому с плойкой в руках. Она тогда приготовила завтрак, поела, наверное, сама и побежала собираться на работу. Папа, сидевший напротив, медленно ел кашу, глядя прямо на Арсения. — Ты порвал спортивные штаны? Вот же… блин. — На физкультуре, да. Случайно. Вареное яйцо в руках Арсения как-то слишком громко разбилось о стол. Он вертел его уже минуты две. Ему не очень хотелось есть, зато убежать из кухни хотелось до ужаса. Арсений постоянно бросал взгляд на часы, мысленно прикидывая, когда можно будет уйти. До первого урока оставалось сорок три минуты, и если получится убедить папу в том, что он дежурный, то можно выползти из дома еще раньше, чем обычно. — Тогда в субботу за новыми поедем. Боже, нет. — Хорошо, — сказал тут же Арсений, отковыривая скорлупу. — Я сегодня… дежурный. Мне надо выйти раньше. Папа кивнул, сделал глоток кофе, взял грязную тарелку и встал из-за стола. Арсений начал усерднее ковырять яйцо. — Не мусори, — негромко сказал папа, поставив перед Арсением неглубокую миску, — рубашкой зацепишь и с грязными рукавами пойдешь. Арсений нахмурился; не поднимая глаз, кивнул и сгреб скорлупу в тарелку. Положил руки на стол, вытянув их, и, дочистив яйцо, начал разглядывать рукава рубашки. На белой грубоватой ткани висел темный катышек. Арсений попытался его оторвать, подцепил недлинными ногтями, но не получилось. Рядом с катышком осталось два влажных пятна от пальцев, которыми Арсений чистил яйцо. — Блин, — тихо шепнул Арсений, пытаясь вытереть полотенцем рукав. Папа, домывший тарелку, смотрел на него все это время, а потом отошел от столешницы, сел снова напротив. — Переоденься. Арсений кивнул, запихнул почти целиком в рот яйцо и выскочил из-за стола, уносясь так же быстро в комнату. Дожевал он только тогда, когда уже снял рубашку. Из зеркала на него смотрела какая-то зубочистка с темным мхом на голове. Зубочистка хлопала глазами и дергала плечами. Схватив из шкафа чистую рубашку, Арсений, одевшись, посмотрелся в зеркало. Зубочистка стояла с неправильно застегнутыми пуговицами, хмурилась и пыталась, видимо, думать. Пришлось расстегивать и застегивать все заново. Можно было и не менять рубашку — Арсений тогда все равно надел сверху кофту. Вылетел он из подъезда в темноту, зацепился шапкой за дубовую ветку и чуть не упал из-за шины на тропинке. Арсений выглядывает из окна и смотрит на кривых лебедей, которых сделали из тех шин буквально через пару дней после того, как он там почти навернулся. Хмурится, видя валяющиеся вокруг них пакеты и мусор, и думает, что эти лебеди не виноваты, что их сюда… поместили. В ушах эхом отдается недавнее папино «Арсений», до сих пор произносящееся со знакомой интонацией, перемежающейся с хрипотцой и спокойствием. Арсений, несмотря на столько лет, пока он живет один, все еще помнит наизусть, как звучит его голос, как звучат его шаги и как звучит это… утяжеляющее, неприятное «Арсений». Мама обычно говорит это мягко и легко — и так спокойно становится оттого, как она улыбается ему, как она быстро касается его руки, когда забирает сумку в прихожей, как немного отталкивает от себя ногой пухленького Васю, как мимолетом заглядывает в комнату, оставляя в ней вещи. А потом быстро поворачивает голову, кидает взор на Арсения и скрывается в родительской спальне. Словно имея возможность смотреть через стену, Арсений поворачивается, глядит на дверь, на стоящую рядом кровать и будто видит себя, медленно сползающего с нее и идущего по коридору к спальне мамы и папы. Это происходило нечасто: Арсений настолько свыкся с тем, что большую часть времени он проводит в комнате один — за уроками, рисованием, чтением книжек. Родители не сильно рвались к нему, но порой… так было даже лучше, блин. Хотя мама иногда заходила, прикрывала дверь — без щелчка, оставляя щель, — и садилась на край кровати. Глядела на сидящего за столом Арсения, иногда начинала что-то рассказывать, а иногда… просто молчала. Рассматривала ногти, обычно недлинные, коротко что-то спрашивала, проводила рукой по аккуратно заправленной кровати, а затем вставала, еще раз бросала что-то быстрое вслед — «через полчаса ужинать» — и уходила. Елки-палки, честное слово, такие моменты Арсений просто… не переваривал. Он не чувствовал себя комфортно, свободно, что и так ему давалось довольно тяжело, ощущал скованность в движениях. В голове почему-то вертелась и вертится установка, что… если мама рядом, он должен ей что-то сказать, поделиться с ней чем-то, а он не мог, блин, как не может и сейчас. Поэтому старался… и старается, да, избегать. Папу в том числе — тот обычно в комнате не задерживался, но, уже когда появлялся на пороге и смотрел на него прямым взглядом, вызывал внутри тревогу и иррациональное чувство, будто… Арсений немного не в безопасной для себя обстановке. Хотя папа, он знает, правда знает, не желает ему ничего плохого, он просто… по-другому не умеет. И мама тоже. Наверное, так, да. Боже, Арсений только спустя много-много лет жизни в отдельной квартире, в другом городе, так далеко от родителей, начинает… понимать, что многие вещи, которые раньше казались ему невероятно ужасными, плохими, обижающими, таковыми не являются. И — нет, Арсений точно не пытается убедить себя в том, что многое он себе придумал и многое в голове преувеличил, но… чаще всего так и бывает. Но, как бы… он себя не уговаривал не обижаться на маму с папой за некоторые события, как бы он не пытался поговорить с собой, у него ничего… не выходило. Ехать сюда все еще не хотелось, расстилать здесь постель все еще не хотелось, быть на кухне, ходить по этому полу, видеть в окне то, что он видел теми вечерами, когда ему говорили делать уроки, а потом к восьми выходить ужинать, чтобы через полтора часа лечь спать… не хотелось. Разговаривать с папой не хочется, видеть мамино грустное лицо, когда Арсений снова повторяет, что пока себе никого не нашел, не хочется. Слушать один голос — тихий и осторожный, — влетающий в одно ухо со словами о том, что нужно «пробовать и знакомиться», и плавно вылетающий из второго. И другой голос — ровный, спокойный, напоминающий по интонациям… застывший лед в холодильнике Арсения, который он все никак не поставит на разморозку. Папа всегда говорит точно и без намеков: тебе надо найти себе девушку, тебе следует уйти из школы и работать в другом месте, более высокооплачиваемом, ты можешь не жить в том городе, а переехать обратно и получить нормальную квартиру. Нормальную, блин! Да у Арсения лучшая квартира на свете сейчас! Он так привык к каждому ее уголку, к каждой редкой трещинке на стене, даже — настолько! — к иногда появляющимся тараканам. К собственной спальне, неширокому балкону, заставленному всякой чепухней шкафу, гирлянде, которую он включает, пусть и редко, яркой красивой картине, висящей над спинкой кровати. К растениям, забитым конфетами и печеньями полкам на кухне, потому что Арсений с зарплаты всегда закупается на месяц вперед и съедает все за неделю, к голубому коврику с забавными висюльками по краям в ванной, к темным занавескам собственной комнаты, к тонким стенам, к… боже, блин, серьезно! Арсений не хочет… никуда съезжать. Пока что точно. Время показывает половину девятого. Арсений, подойдя к кровати, вытаскивает лежащее сверху в сумке полотенце, кладет его рядом. Разглаживает, чуть наклоняя голову, и думает: если бы он сейчас был у себя дома, он бы мог расслабиться, заняться растяжкой, посмотреть фильм, сходить погулять, а сейчас… Из кухни слышится голос мамы — и в груди на секунду снова появляется чувство, словно Арсению все еще четырнадцать лет и его зовут завтракать. За окном — темно-фиолетовое зимнее небо, включено отопление, в зале горит желтая лампочка, свет от которой падает в комнату Арсения, потому что у него не закрыта дверь. Папа собирается на работу, говорит маме, что подвезет ее, а Арсений осторожно проходит на кухню и делает себе чай — черный, с одной ложкой сахара. …сейчас же Арсению приходится вытаскивать вещи, ставить Сережу на стол, чтобы на него падало больше света, зевать, потому что накануне ночью он плохо спал. Ворочался, вертелся, смотрел в потолок, подскакивал, наливал себе чай, разглядывал не прикрытую занавеской стеклянную дверь на балкон, но все никак не мог заснуть. Мысли копошились как мошки, не давали ему покоя — Арсений представлял в голове будущую поездку к родителям, через мгновение мог вспомнить про Антона из девятого класса, дернуться, распахнуть глаза и снова их закрыть. Блин. Нет, вот про Антона… Арсений не хочет думать еще сильнее, чем про то, что ему быть в доме с родителями еще несколько дней. Если отсюда он уже к субботе уедет, потому что в понедельник начинается рабочая неделя, то вот… волнение и паника, одновременно приходящие к нему, когда он начинает перебирать в голове произошедшее две недели назад в коридоре, никуда, блин, не денутся. Они постоянно в нем, даже если… скрытые и будто бы незаметные. Самое, блин, интересное — Арсений до сих пор отрицает, что это вообще было. Он не верит, он не хочет верить, это слишком… неправильно, глупо и импульсивно, совсем неразумно! Так вообще не делается: Арсений должен был поздравить Антона и пойти, блин, домой — а он! Как так можно… было себя повести?.. Что Антон подумал о нем? Он просто хотел помочь вытащить шапку, потому что Арсений как обычно… начал тормозить и улетать куда-то. В тот момент показалось, что ему все чудится: нет этого темного коридора с сияющими синим цветом гирляндами на окнах, нет Антона, который стоит рядом с ним и который смотрит ему в глаза, как будто… и Арсений, сколько бы он не пытался в голове отыскать продолжение этой фразы, так и не понимает, как будто… что-то. Боже, блин. Он так… не хочет, чтобы это чувство в нем оставалось. А оно ведь… скоро станет еще больше, укоренится в нем, он знает, как все ощущения в нем протекают, как симпатия приобретает форму влюбленности и как потом… будет тяжелее. Арсений так хотел влюбиться, разобраться с собственной потребностью в том, чтобы делиться тем спектром чувств, тем огромным клубком, который его скручивает и который распутать… просто не получается. Он так хотел, а потом вдруг понял, что, шагая по коридору школы и видя у одного из окон высокого и… ох, симпатичного девятиклассника, выделяет его среди всех ребят. Сколько он знает Антона — три года, четыре? Он даже… не помнит толком, как они пересекались до этого года, не помнит, что происходило полгода назад, вообще каша в голове, то ли манная, то ли рисовая… Он будто специально держит в себе только мелочи, например как он покупал всякую лабуду домой, когда шатался в какой-то летний день по городу — коврики, рамки для фотографий, статуэтку лягушки, свечки, держатель для салфеток. Арсений, кстати, очень любит ту лягушку — постоянно таскает ее с собой, если может, как Сережу, кочующего из квартиры на работу и с работы — обратно. Лицо Антона только в этом году приобрело какие-то видимые очертания, стало не призрачным и будто бы… постоянно мелькающим мимо, как десятки лиц каждый день. Оно стало четким, не размытым, совсем… нечуждым, будто Арсений открывает глаза и Антон оказывается так близко, что Арсений видит, как дергаются его ресницы. Ох, боже. Его начинает… уносить. Как будто просто нельзя взять и угомониться! Каждый раз, когда Арсений понимает, что его тянет куда-то не туда, он пытается себя остановить, будто постоянно кидает взгляд куда-то в сторону, где виднеется огромное «харе, стоп, все», но только игнорирует это и несется дальше. Хотя может же… попробовать уйти. Когда они с Левой стояли на балконе и когда Лева, смотря ему в глаза, уже начал подходить ближе, Арсений мог поднять ладонь, немного улыбнуться и сказать: я не очень хочу, давай не будем… друг друга обманывать. Но Арсений хотел. И Леву в этом желании поцеловаться не обманывал, но… блин, все могло быть иначе, если бы Арсений не поддался грусти, а потом, себе же противореча, не оттолкнул Леву. Он ему ничего не писал. Он не пытался с Арсением связаться, не упоминался никем из друзей, хотя Игорь Чехов еще некоторое время… болтал что-то про него, — Лева просто снова исчез, появившись в жизни Арсения на короткое, пролетевшее птичкой мгновение, чтобы, видимо… Арсений понял, что его, несмотря на остывшие чувства, все еще хватает что-то далекое, похожее на остатки привязанности, спрятанное и, Арсений искренне надеется, больше недостижимое. Мама знала о Леве немного — только что он сосед Арсения по квартире и что они неплохо общаются. Она не знала, что вторая спальня стоит пустая, что, когда Арсений говорит ей, что он занимается учебой, в этот момент он ждет, когда вернется из университета Лева и они пойдут в кино, что, вместо того чтобы проводить зимние праздники с ними, Арсений оставался здесь и лежал под одним пледом с Левой, постоянно таская что-то из кухни и смотря советские фильмы. Мама… думала, что Арсений встречается с девушкой, что он вечерами целует девушку, что «спокойной ночи» он шепчет девушке, что… он любит девушку. А он любил Леву. И когда он жался к его губам, чуть жмурясь и хватаясь за рукав его красного свитера, он, наверное, где-то подсознательно улавливал, что это «любил» не станет «любит», потому что… они совсем друг друга больше не знают. О папиных мыслях, когда Арсений еще был в отношениях, он даже не хочет думать. Представлять, что тот, вероятно, уже видел его в ЗАГСе, и с кольцом на пальце, и под руку с девушкой, было… противно. Не из-за потенциальной женитьбы, а из-за того, что папа постоянно — постоянно! — пытается ему намекнуть, что Арсению пора стать достойным «мужчиной», блин, а не просто тем, кто иногда ходит на свидания с девушками и кто трахается — на досуге, просто так! — с парнями. Потому что ходить на свидания с парнями звучит в несколько раз хуже — для них всех. О последнем, да и о первом тоже, елки-палки, папе лучше… даже не догадываться. Арсений бы так же, как его папа не знает о Леве, не хотел бы знать Антона — нет, в плане… он бы хотел, тот забавный и… симпатичный, да, симпатичный, но ведь это же не значит, что он имеет право вести себя таким образом! Внезапно вспыхнувшему чувству, которое Арсений может назвать не иначе, как симпатия, нет места в такой ситуации — Арсений работает в школе, он старше Антона почти… наверное, на десять лет, ему нельзя, это неправильно, некрасиво, неприлично, слишком… извращенно. Ему всегда нравились те, кто старше него. Лева — на полтора года. Тот парень, безумно симпатизирующий Арсению, был старшеклассником и выпустился, когда Арсений перешел в одиннадцатый. Девочка, с которой Арсений встречался перед первым курсом, была взрослее всего на чуточку — кажется, месяца на три, но все же… Оно само так выходило, Арсений… даже не замечал, как это стало закономерностью. Но Антон не старше него. Он младше. И очень… сильно младше. Так нельзя, блин. Арсений вздыхает, подходит к столу, кладет на него телефон с зарядкой, а затем торопливым шагом оказывается у двери. Дергает на себя ручку и словно снова ощущает себя маленьким школьником, собирающимся рано утром на учебу. Только в зале, куда Арсений выплывает из комнаты, уже многое поменялось — появился новый телевизор, мягкий на вид белый диван, люстра. Раньше же здесь все было совершенно иначе — лампочки горели ярко-желтым, а не белым цветом, диван был… немного, в сравнении с этим, старенький, напоминающий видом кушетку, а еще тут стоял мамин папоротник, который в итоге перекочевал на кухню. Все поменялось, а Арсений словно остался прежним — таким же растерянным, ничего не знающим о взрослой жизни и слегка напуганным ее масштабами. Или не слегка — если только это слово не означает большущий страх, напоминающий размерами… старые голубые качели во дворе Арсения, которые всех отталкивают свистящим скрипом. Арсений шагает медленно на кухню, зависает у небольшого аквариума, который стоит в зале уже очень много лет. Наверное, все рыбки, жившие в этом доме, когда он был еще подростком, умерли… Арсений их понимает — он бы тоже не очень хотел жить, оставаясь здесь. Он стучит медленно по стеклу пальцами, немного наклоняясь над комодом, на котором стоит аквариум. Постукивания отдаются звоном, и две золотые рыбки выплывают со дна. Арсений мягко улыбается им. Ждут, наверное, что их сейчас покормят, но Арсению лучше… не лезть, тут и без него отлично справятся. Светлая широкая арка — единственное, что отделяет кухню от зала. Арсений, выпрямившись, отходит от комода и медленно вплывает на кухню. — О, выполз наконец, — улыбаясь, говорит мама. Она ловко перемещается по комнате, выхватывая какие-то… штуки. Папы на кухне нет. — Вспоминал всякое. Арсений облокачивается плечом на косяк, наблюдая. Мама, кажется, готовит что-то еще, помимо картошки. На столешнице стоит влажный плоский противень: мама хватает его в ту же секунду, когда Арсений смотрит на него. — Что готовишь? — негромко спрашивает он. — Да картошки нажарила быстренько, ну куда это нам, на троих-то. Ты вообще всегда ел много. Она говорит это, улыбаясь, нечасто бросая взгляды на Арсения. Ничего он не много ест. Чуть-чуть совсем. Немножко. — Ты чего в дверях застыл? Садись. — Помочь? Мама почему-то смеется. — Нет уж, садись лучше. Когда Арсений был маленьким, мама тоже неохотно пускала его к плите — только в виде исключения. Арсения вообще особо никуда не пускали. У него была удивительная способность во все врезаться, спотыкаться на ровном месте и ронять все вокруг. Его не сильно ругали, но смотрели так… словно Арсений глупее маленького котенка, не понимающего человеческих слов. А он — вообще-то! — всегда хотел помогать и… научиться готовить. Арсений оборачивается, глядя на мелькнувший вдалеке силуэт Васи, а затем проходит к столу у окна, не садится, продолжая смотреть на маму. Та уже залезла с головой в холодильник, вытаскивая небольшую кастрюлю. — Что хочешь приготовить? Ему могли и не ответить, когда он спрашивал такое, будучи ребенком. Он спрашивал, а все как будто делали вид, что не слышат. А что ты готовишь? Куда ты идешь? Что делаешь? Как будто им отвечать больно было — языки их, наверное, кто-то склеил, чтобы они ядом не плевались. — Запеканку, давно хочу ее, а Сережа все заладил, что жирная она, — качает головой мама, выкладывая картошку на блестящий от масла противень. Арсений, улыбнувшись уголком губ, кивает и садится за стол. Перед ним находятся тарелка с картошкой, вилка и стакан с чем-то. В стакане персиковый сок, но это почему-то совсем не радует, хотя персики он любит. На стене напротив все еще висят часы, всегда тикающие очень тихо. В голове Арсения тут будто всегда тихо. Не только на кухне, но и во всем доме в целом. Словно они семья не людей, а огромных мышей, шуршащих только в своих норках. А то и не шуршащих вовсе. Арсений берет вилку со стола, начиная ковыряться в картошке. Сначала он медленно, будто даже стеснительно тянет по паре наколотых кусочков в рот, а уже после, войдя во вкус, пытается засунуть в себя всю тарелку в целом, включая саму тарелку. Почему-то осознание голода приходит во время еды. Стоя в комнате, Арсений думал скорее о детстве, о прошлом, настоящем и даже немного будущем. А теперь думает о картошке. — Ты фонарик не видела? — Неожиданно для Арсения на кухне появляется папа. — В зале был. Зачем тебе? — отвечает, повернувшись буквально на секунду, мама. Арсений разглядывает родителей и чуть не давится, отпивая сок из стакана. — Приятного аппетита, — папа быстро смотрит в его сторону и подходит к высокому кухонному пеналу, наклоняясь к нижним полкам. — Машину посмотреть хочу, — наверное, отвечает он маме, — мозг колупает со вчерашнего вечера. — Да что ты тут ковыряешься, нет тут фонаря твоего. У Арсения ощущение, что ему лет десять. Что папа ищет какую-то печать и зачем-то делает это на кухне, а мама так же отвечает, что тут ничего нет. С годами страх того, что он может быть как-то виноват в пропавших вещах, не исчезает. Что в детстве он надеялся на невиновность в исчезновении папиных рабочих штук, что сейчас. Бред! Как Арсений может быть виноват в пропаже фонарика, если он был тут последний раз чуть ли не, блин, год назад! — Сереж, не мешай мне. Папа поднимается, смотря прямо на маму. Она, скорее всего, недовольно хмурится, продолжая раскладывать что-то на противень, — Арсений не видит без очков ни ее лица, ни того, что у нее в руках. — Фонарь мой где? — Откуда я знаю, потом найдешь. Собрался он ночью идти куда-то. Арсений отодвигает от себя пустую тарелку и присасывается к стакану, не поднимая головы. Он скорее пускает в него слюни, чем пьет. Мама, кажется, гонит папу за стол. Тот садится перед Арсением, но смотрит в другую от него сторону. Это… ненадолго. За считанные секунды из поля зрения Арсения уводят пустую тарелку с вилкой, а напротив материализуется такая же — только с картошкой. Папа двигает ее к себе, начиная есть. — Приятного аппетита, — булькает себе под нос Арсений, но папа его слышит — кивает в ответ. Наверное, если Арсений сейчас уйдет, это будет… не очень красиво. Поэтому он сидит, медленно отпивая сок, и поглядывает на маму — та уже засовывает что-то в духовку. Арсений смотрит на стену за спиной папы. Он щурится, пытаясь высмотреть время. — Девятый час там, — подходя к столу, говорит мама. — Где твои очки? Она ставит на стол чашки и электрический стеклянный чайник с кипятком. Арсений только сейчас обращает внимание на стоящий чайничек с осевшими на дно чаинками. — Я обычно… в линзах хожу. Это правда. Арсений теперь ходит в линзах, но дома надевает очки — в них он почему-то словно не так сильно устает и под вечер не боится сонным выколоть себе глаз. Сейчас он просто… забыл взять очки. Мама ставит на середину стола чашку с эклерами и садится рядом с Арсением. — А, точно-точно, ты говорил. Удобно? Арсений пожимает плечами, выдвинув нижнюю губу вперед, говорит медленно: — Да нормально… Привык уже, наверное. За окном уже темно, из духовки начинает тянуть чем-то вкусным, и у Арсения есть стойкое ощущение, что его сейчас загонят в душ, а потом спать, потому что уже поздно, завтра в школу, и вообще: чего тебе тут сидеть. Арсений ставит стакан на стол, поднимает голову и смотрит папе в глаза. Тот выглядит… серьезным и, кажется, хочет что-то сказать — открывает рот, втягивая им воздух, и Арсений тут же дергается, уставляясь на маму. — У меня голова болит, — выплевывает он почти несвязно и быстро. Мама поднимает брови и прикладывает сухую теплую ладонь к его лбу. — Дашь таблетку? Я лучше спать пойду. — Не посидишь с нами? — спрашивает папа, не отрывая, скорее всего, от Арсения взгляд. — Да пусть идет, если плохо ему. — Мама снова поворачивает голову в сторону Арсения. — В зале возьми, под аквариумом аптечка. Арсений кивает, подскакивая, и вылетает из-за стола. Берет стакан, быстро моет его и ставит сушиться. Ужасно уходить вот так, да еще и соврав. Ничего у него не болит. Но Арсению даже почти не стыдно за эту ложь: он прекрасно знает, что сейчас началось бы. Разговоры за жизнь, выводы, что он делает все не так. Ничего, не послушает нравоучения сегодня — послушает их завтра. Пока Арсений ищет аптечку, он успевает поглазеть на рыбок, на книжки на полках — совершенно друг от друга отличающиеся, они этим и привлекали взгляд. Наверное, может, стоит взять что-то у мамы почитать: Арсению не очень удобно постоянно листать странички книг через телефон и пытаться что-то рассмотреть на небольшом экране даже с большим шрифтом. Все собственные печатные книги на полке дома он почти прочитал. На кухню все равно приходится вернуться, чтобы запить таблетку, которую он берет просто так: а вдруг у него правда от мыслей голова заболит, а он уже себе помог. Арсений хватает стакан, наливает воду из крана и, пожелав родителям спокойной ночи, уносится к себе. В комнате, когда Арсений возвращается туда, прохладно — он успел открыть окно, когда только зашел в нее, хотя мама наверняка проветривала еще до его прихода. Пахнет морозной свежестью. Арсений садится на кровать и тянется пальцами к ремню. Его немного клонит в сон, что изумительно, учитывая, что в последнее время он постоянно находится в бодром и максимально… увлеченном чем-то состоянии — как будто ему совсем не нужно отдыхать. Обычно, примерно часа через два, в комнату заходила мама и говорила, что скоро нужно ложиться спать. Выключать компьютер, чистить зубы, переодеваться, тушить свет — делать все, чтобы ничего не мешало полноценно отдохнуть перед школой. И — конечно! — задвигать занавески, чтобы в комнату не проникал свет фонарей и «Арсюше было легче спать»… Мама иногда говорила так, находясь рядом, почему-то в третьем лице — это звучит забавно до сих пор. И, блин, любимое — это то, что происходило, когда мама или папа прикрывали дверь комнаты. Арсений не умеет спать. Он может лечь в кровать в девять, а заснуть только в три ночи, когда до будильника остается часа четыре. Или может улететь в сонное бессознательное состояние в половине пятого вечера, а затем очухаться посреди ночи и мотаться по квартире, занимаясь всякой мурой — посмотрит, не ушли ли тараканы, глянет рандомные статьи на Википедии, поделает фотографии лягушки в разноцветном свете гирлянд, почитает книжку. В детстве у него не было возможности шастать по дому — если он не мог заснуть, он просто лежал на кровати и смотрел в потолок, боясь лишний раз пошуршать. Он знал: сами родители не спят допоздна, и они могут зайти к нему, чтобы проверить, спит он или нет. Хорошо, что… он больше тут не живет. И только эти пару дней он будет чувствовать себя так сонно и будто… никак. Он настолько сильно переживает из-за общения с родителями, обязательного физического контакта с ними — не просто звонки и сообщения, — что сам из себя высасывает всю энергию, елки-палки. Телефон вдруг гудит и двигается от вибрации ближе к краю стола. Арсений подскакивает, так и не сняв до конца ремень, и хватает мобильный. Сообщение от Сережи. Не кактуса… Тот говорить, к сожалению, не умеет. Ну че, живой ? Арсений выдыхает, смотрит быстро на занавески, полностью раздвинутые, а затем тянется к пластиковой ручке приоткрытой форточки, чтобы ее закрыть. Кладет телефон на кровать, стягивает с себя вещи, аккуратно вешает их на спинку стула и тут же плюхается на постель. Плед мнется, и Арсений отталкивает его пятками подальше от себя. Движения выходят какими-то… дергаными, нервными, будто Арсения кто-то подгоняет и не дает даже за закрытой дверью комнаты — уже точно немного незнакомой — оставаться в спокойствии. Его могут подгонять так тараканы в ванной — именно поэтому Арсений только быстро моется, а потом убегает к себе, прячась под одеяло, потому что тараканы к нему не полезут… Арсений очень на это надеется. Марина бы, наверное, сейчас посмеялась, если бы он ей это сказал — она часто смеется с его поведения, не по-злому, конечно. Находит Арсения… забавным. Он быстро набирает Сереже сообщение и зависает, думая, какой бы смайлик отправить в конце — улыбающийся с выпученными глазами или желток с покрасневшими щеками. В итоге ограничивается этим:

Привет! Нет! Ой, в смысле все в порядке! :) А как твои дела?

Сережа обычно предпочитает перепискам живые разговоры — Арсений такой же, — поэтому увидеть в их диалоге что-то кроме пары слов вряд ли… получится. А сейчас Арсению хочется пообщаться — Сережа еще в сети, правда, еще не прочитал сообщение. Пока Арсений залезает в его любимую группу с картинками лягушек, смотрит на новую фотографию Марины с отдыха и вдруг замечает одну заявку. Моргнув, он глядит на профиль Иры Кузнецовой и нажимает «добавить в друзья». Может, она что-то важное ему сказать хотела! А он, блин, не заметил… Они с Дариной накануне нового года заходили к Арсению в кабинет и подарили ему шоколадку, пожелав хороших праздников. Сказали, что не хотят больше возиться с мероприятиями, когда Арсения нет с ними, — учительница по музыке очень строгая и… приставучая, Арсений на себе это испытал. Услышать это было одновременно и приятно, и удивительно — им правда с ним интереснее?.. Сережа только спустя несколько минут присылает ему стикер и пишет короткое: Все оке У меня открытие скоро Лаваша Придешь?

Конечно, приду! Когда?

Арсений ложится спиной к окну и утыкается в телефон, убавляя на нем яркость до минимума. Водит кончиком пальца по трещинкам по бокам дисплея, кусая губы, наблюдая за сережиным «печатает…» в диалоге. Параллельно ему приходит оповещение — Ира поставила «лайк» его главной фотографии. Он недавно сменил ее на снимок себя на фоне покрытых снегом елок, сделанный во время вылазки с Мариной вечером в магазин. О да там числа 20, не знаю точн Короче созвонимся тогда Можешь ко мне прилететь когда вернешься

Хорошо ))

Он шлет Сереже стикер с лягушкой и убирает телефон на стул, стоящий рядом с кроватью. Смотрит на пол — на тени деревьев, виднеющихся из-за яркой луны и на отсветы фонаря. Почему-то… не хочется уже вылезать из постели, а хочется только остаться тут, чтобы поскорее заснуть, а проснуться уже… через пару дней, когда надо будет уезжать. Очень хочется домой. Чтобы он мог допоздна сидеть в зале, читая книжку, мог заняться растяжкой в комнате без опаски, что к нему кто-то зайдет, чтобы… была возможность как-то… словить «релакс», как сказал как-то Сережа, а Арсений запомнил это слово. Боже, блин, что угодно, ладно? Лишь бы не здесь. Мама стучится в дверь — Арсений знает, что это она, потому что только она может сейчас заглянуть к нему. Папа, скорее всего, дождется, чтобы поучить его чему-то, утра — самое лучшее время, чтобы, блин, достать. Арсений, приподнявшись и натянув одеяло до плеч, говорит: — Заходи. — Арсюш, ты как? — Мама медленно приоткрывает дверь и останавливается на пороге. — Получше, — выдавливает из себя Арсений сипло: он молчал совсем чуть-чуть, но голос словно… пропал. Специально или нет… точно Арсений не знает. — Но… болит немного. — Отдыхай тогда, — мама мягко ему улыбается, — спокойной ночи. Завтра поболтаем. — Да… спокойной ночи. Мама закрывает за собой дверь, и Арсений слышит ее глухие шаги за стеной. Он жмурится, думает, что вот это… его вранье — штука плохая и некрасивая, но ему так не хочется сейчас что-то из себя вытаскивать, рассказывать что-то, что он просто лучше… сегодня немножко не скажет правду, чем будет заставлять себя переживать еще больше. До того, как он уедет к себе домой, в свой город и свою квартиру, остается всего лишь пару ночей — совсем чуточку, по сравнению с тем, что было утром, когда Арсений только садился в такси и ехал на вокзал.

***

— Ну и я, короче, такой подхожу… говорю: «К нам сегодня волк придет», — произносит, не переставая задыхаться от смеха, Макар, мимолетом глядя на чуть ли не плачущего от ржача Антона. — Норм, если я опять скажу ей такое? — Бля-а, — выдавливает из себя Антон, утирая все-таки выступившие слезы, — пиздец, ты просто… Он утыкается лицом в ладони. Изо рта уже вырывается не смех, а хрипы, и Антон не хочет думать о том, что его наверняка слышно даже в соседнем доме, хотя окна в комнате Макара закрыты. Оттуда падают белые лучи зимнего солнца, поэтому лицо Макара выглядит как плюшевая игрушка — мягкая и светлая. Дверь вдруг распахивается, и на пороге появляется мама Макара. Она смотрит на них, окидывает взором вещи на полу. Говорит: — Потом за собой все уберите. Илья, покорми Бусю. Макар, сидящий около дивана на полу, начинает смеяться, и Антон тут же его подхватывает, заваливаясь чуть ли не на колени к Макару. Вокруг них валяются две пачки с чипсами — краб и лук со сметаной, — и стоит бутылка с колой. Рядом лежит антоновский рюкзак, из кармашка которого торчит проводок наушников. Он пришел к Макару еще часов в одиннадцать утра, а время, кажется… уже ушло за пределы шести. Скоро Антону может начать звонить мама и говорить пиздовать домой, но, блять, ему так не хочется — он только вчера приехал из деревни, а уже через день им идти в школу. Если бы только можно было описать, насколько Антон этого не хочет, он бы накатал целый трактат, нахуй, почему ему там нечего делать и почему ее должны запретить. Две основные причины — постоянный бубнеж про экзамены и Арсений. А, еще отсутствие нормальной жрачки в столовке. — Мам, — начинает Макар, глядя на нее, и Антон, улыбнувшись, тоже смотрит, как та с недовольным видом собирает кружки со стола. Когда мама Макара поворачивается к нему, тот продолжает: — А ты помнишь, как я к тебе первого апреля лет… в десять подошел и сказал, что к нам волк придет? Антон дергается от смеха, жмурится и тут же хрюкает, потому что от лица мамы Макара его начинает распирать еще сильнее. Блять, боже, как же он скучал по этому — аж до боли в животе смешно. — Не помню, — говорит она с быстрой улыбкой и, перехватив три кружки, оглядывает комнату — наверняка ей все еще очень не нравится, что Макар здесь все переставил настолько хаотичным образом, что от аккуратно расположенной здесь мебели не осталось и следа. — Что-то такое было, да. Есть не хотите? Когда Антон пришел сюда впервые, все стояло совсем не так. Диван был у стены, а не посреди комнаты, огромная двуспальная кровать была повернута в другую сторону, и стеллаж стоял как… обычный стеллаж, а не импровизированная стена, заслоняющая эту самую кровать. Когда Антон пришел сюда во второй раз, он немного… охуел, потому что Макар буквально разнес все и поставил так, как надо ему. Его мама тогда так же зашла в комнату, рассматривая ее пассивно-агрессивным взглядом. Макар кривлялся и шутил, и Антон не мог не смеяться. — Ты посмотри, как Антону смешно с ерунды, которую ты тут наделал, — сказала тогда она. Макар, отсмеявшись, начал выпроваживать ее из комнаты, а когда она ушла, хохотнул еще раз, проговорив: — Не зря перестановку сделал. Маме вон как понравилось. Со стороны Антона эта перестановка заслуживает уважения. Но Макар, конечно, заслуживает его без всяких перестановок. — Не-ет, — тянет Макар и хлопает Антона по плечу. — Ты хочешь? Тот мотает головой: — Не хочу… — говорит он, — спасибо. Антон лезет в пачку с чипсами, но нащупывает только крошки, и лезет в другую — с крабом, которого Макар обожает. Вспоминает, как утром они стояли в «Пятерочке» и минут десять пытались определить, с каким вкусом они хотят взять — ржали и тыкали в любую попавшуюся на глаза упаковку. Мама Макара не задерживается — схватив кружки, она еще раз напоминает про Бусю и выплывает из комнаты. Буся — кошка Макара, которая любит сидеть сверху на шкафах и спать на окне в ванной: об этом Антон узнал за то недолгое время, что был в деревне. Они с Макаром изредка списывались, когда интернет все-таки переставал себя вести как сволочь и работал. Антон в ответ на фотки Буси присылал фотки своих котов — то Милку, похожую на шерстяную буханку хлеба, то Чупу с Персиком, которые иногда спят в обнимку и становятся из-за этого похожими на огромного рыжего кота, то Мишу, главного мудрого безумца в их доме. Когда Антон с мамой и дедом вернулись вчера домой, первым делом он пошел к себе в комнату, чтобы бросить вещи, а потом потащился вниз, чтобы потискаться с котами. Радика, кочующего в прихожей, Антон тоже погладил. Ради того, чтобы тот не смог шататься по остальной части дома, в проходе на кухню пришлось поставить стул и коробку. С Макаром встретиться они договорились тогда, когда Антон наконец сел за компьютер. Его целью было позалипать на обновления повсюду, потому что в деревне этого сделать так и не получилось — связи хватало максимум на то, чтобы загрузить какие-то диалоги и изредка отправить фотографии. К Арсению Антон полез вторым делом, когда успел поговорить с Макаром — тот был дома уже неделю и постоянно торчал в сети. Когда дед ушел из зала в гараж, чтобы снова, наверное, поковыряться в родимом хламе, Антон ввел знакомый никнейм в Инстаграме и откинулся на стуле, притягивая к себе палец и прикусывая заусенец. В последние дни Антон думал, что окончательно ебнулся и просто забыл его внешность: еле-еле будто мог собрать в голове какие-то отдельные черты и соединить их, чтобы получилось нечто под именем Арсений. Поэтому, когда он открыл его профиль и уставился на последнюю выложенную фотографию — буквально накануне антоновского путешествия обратно домой, — ему показалось, что он словно увидел его в первый раз. Нет, блять, конечно… он помнил, как Арсений выглядит в целом, помнил, может, даже отдаленно какие-то фразы, сказанные его голосом, но образ был размытый — так же было и первого сентября, когда Антон увидел его впервые за три месяца лета. Только разница-то, сука, в том, что даже если тогда Антон думал о нем иногда, но не заострял вроде особого внимания, то теперь… Ну, пиздец. Он вспоминал об Арсении каждую свободную секунду без преувеличения, и непонятно, вызвано ли это было скукой или проделками ебаного разума. И этот ебаный разум заткнулся, только когда Антон уставился на Арсения на мониторе. Красивого Арсения, одетого в пуховик и чуть ли не обнимающего дерево где-то на улице. Антон, поджав губы и снова придвинувшись ближе к столу, вперился долгим взглядом в его лицо, мимолетом отметив, что хуй знает, где тот был — обстановка позади незнакомая. Сука, пиздец. Если бы можно было в сумме посчитать, сколько раз в жизни Антон вот так… залипал на Арсения, то пришлось бы отсидеть не два и не три урока матеши. Антон бы туда не пошел: нахуй надо слушать, какой он… дурак. Потом Антон заскринил все его новые фотографии на телефон и унес их в отдельную папку «А.», чтобы точно быть уверенным, что у него все на всякий случай сохранено и припрятано. Он даже попытался сохранить видео из его истории, выложенное еще утром, — Арсений там снимал маленького котенка и хихикал на заднем плане, когда тот подошел к нему и начал тереться об его ноги. Ладно. Ебать. Антон, сука, будет подлым вруном, если даже подумает, что он не переслушал его смех около двадцати раз, а потом еще и не сделал скриншот его ног — длиннющих, блять, и красивых. Очень захотелось посмотреть на него в шортах, поэтому Антон полез в закрома и попытался отыскать какую-то фотку с Арсением, где у того наполовину видны ноги. Нихуя не получилось нарыть, и Антон еще раз назвал себя ебанутым. Он не хочет видеть его в понедельник. А. Блять. Его еще и не будет, кажется, — и какого хуя тогда? Лучше бы он пришел. Макар, убирая телефон, тихо фыркает, и Антон плавно переводит на него взгляд. Совсем мозги себе выеб уже — и никакая дрочка, блять, не нужна. — Кто здесь? — спрашивает Антон после того, как они пару минут сидели в тишине. Макар хлопает себя по лицу и улыбается, говорит: — Я. — Головка от хуя. Макар толкает его в плечо. — Дурак, — с улыбкой говорит он и через пару секунд продолжает: — У нас же это… еще география в понедельник. Она че-то задавала? — Димка ничего не писал про это? — Не-а. — Ну, значит, хер с ней. — Антон быстро облизывает пересохшие губы и проводит ладонью по лбу. — Пусть не доебывают. Они снова не говорят какое-то время: Макар роется в телефоне, а Антон смотрит на отражение в телевизоре — видит собственное лицо, немного нахмуренное, с поджатыми губами и слегка сморщенным носом. Заебись, конечно, тупо тот, за кем все девочки бегают, как ему миллион раз любят напоминать родственники. Красавчик, хули. — Ой, бля-я-ять, они еще эти… как они там? — задает скорее риторический вопрос Антон, поворачивая голову. — А. Элективы. — Пиздец, — делает вывод Макар. — Давай не думать об этом. Антон подтягивает к себе ноги и, быстро поправив спавшую с плеча толстовку на замке, кивает. Он скользит взглядом по тумбе под телевизором, говорит: — Реально. — Всему свое время, — с видом знатока снова заключает негромко Макар, подняв перед собой указательный палец и чуть прикрыв глаза. — Утро вечера мудренее, — продолжает он. — Семь раз отрежь, один — отмерь. Антон смотрит на мигающий огонек приставки нечитаемым взглядом, лишь краем уха слушая Макара. — Стоп… Что-то я не то сказал. Антон поворачивается в его сторону. — Бля. — Макар хлопает себя ладонью по лицу. — Какой, нахуй, семь раз отрежь, — начиная смеяться, выдавливает он. Не сказав ни слова, Антон падает на сложенные на согнутых коленях руки и начинает ржать. Макар рядом шуршит пустой упаковкой от чипсов, навалившись на нее, и смеется так громко, что Антону от этого еще смешнее. — Ой, бля-а-ать, — поднимаясь на руках, говорит Макар, чуть посмеиваясь, — дурак. Антон убирает со лба челку и смотрит, улыбаясь, на него. — А к чему вообще можно применить эту фразу? — задает вопрос Антон после очередного недолгого молчания. — Семь раз отрежь? Усмехнувшись, Антон кивает. — Ну не знаю. Может, когда выбираешь, что купить пожрать? — подумав, отвечает Макар. Антон снова кивает, говорит негромко: — Или порно… — Точняк. Оглянувшись, Антон хватает телефон, притягивая его ближе к себе, и просто оставляет его лежать рядом. Порно это, конечно, весело. Особенно если учесть, что после того, как Антон посмотрел гейскую порнуху, она плавно вписалась в его жизнь за пиздецки короткий промежуток времени. Сначала он включал привычное… нормальное порно. Лежал или сидел, дрочил долго и… как будто не так. Как будто он впервые попробовал «Три корочки» после какого-нибудь «Русского сухаря», если такой вообще есть, и теперь не может грызть эти сраные русские сухари, потому что ему, сука, понравились «Три корочки» с соусом тар-тар. Это продолжалось неделю, может, две, а потом он начал включать гей-порно под предлогом «я сам могу решить, что мне смотреть». — Бля, прикинь, — немного отрешенно говорит Антон, расфокусированно глядя куда-то, — я пока в деревне был, не дрочил вообще. — О, а нахуя? Антон поворачивается в сторону Макара. Тот жует печенье, хватая джойстик, и быстро смотрит на Антона в ответ. — В смысле нахуя? Не нахуя, а почему. Макар хмыкает, дергает бровями и прилипает взглядом к телевизору. — Ты не умер? Прикрывая глаза, Антон, тихо выдохнув, говорит: — Нет, но первые две недели было… тяжко. — А потом что? — Потом, знаешь, — Антон вытягивает перед собой руки, растопырив пальцы, — мир становится иным. Не таким, как раньше… Макар начинает негромко смеяться. Антон открывает глаза и толкает его ногой. — Че ты ржешь? Я серьезно говорю. Ты начинаешь замечать вещи, о которых даже не думал раньше. — И че, ты типа не дрочил до сих пор? — Бля, Макар, ну я че ебнутый, что ли? — Антон вырывает из рук Макара упаковку с печеньем, выковыривает одно, разглядывая кусочки шоколада, и аккуратно кусает. Нанажимавшись каких-то кнопок, Макар, улыбаясь, смотрит на Антона, который, удовлетворенно кивая, продолжает: — Это было лучшее, что случалось в моей жизни… Когда Антон наконец закончил заниматься всякой домашней хуетой и закрылся в ванной, он разделся и смотрел еще пару минут в зеркало. Залипал на руки, уже почти не торчащие как приделанные к шишке пластилином зубочистки, придирчиво разглядывал шрам на брови и прыщ под крылышком носа, покусывал нижнюю губу, а потом дернулся резко к ванне и включил воду. Антон отмокал в горячей воде, бьющей по плечам, отплевывался от капель, стекающих по лицу, переступал немеющими ногами, быстро шевеля пальцами, и только спустя тысячу и одну мысль об Арсении положил руку на член, чуть сжав его пальцами. Ему даже конкретный образ не был нужен. Стой и дрочи на здоровье. Антон с этой задачей справился на «отлично». — Понимаю, — кивает с улыбкой Макар. — Уроки учат только лохи, пацаны ебут ладохи. Телефон, который переползал, видимо, все это время под жопу Антона, вибрирует, часто мигая вспышкой. Макар утыкается в упаковку с печеньем. Антон дожевывает остатки, говорит с набитым ртом: — Да, мам. В динамике слышатся разговоры и какое-то шуршание. Что за ебаная привычка звонить, когда ты еще не закончила свои дела? — Ты где? — спрашивает мама, пока на фоне что-то громко хлопает. — В смысле? — Сопли свисли. Че непонятного? Антон вздыхает, потирая брови. — У Макара, а что ты хотела? В динамике что-то снова шуршит. — Мы с дедом ездили за продуктами, тебя забрать? Макар протягивает Антону половинку печенья, держа в руках другую. Антон кивает, откусывая. — Блин, ну не зна-аю. — Ой, ну как хочешь, — говорит мама, выдыхая, и Антон прекрасно знает, что это за выдох — ей насрать, — мне все равно. Угу, никто не сомневался. — Эй! — бросает возмущенно он. — Ну давай быстрее. — Я реально не знаю. — Значит, иди сам. Уговариваю я его еще. — Я хотел повыпендриваться. — Антон, ты нахера меня нервируешь сейчас? Еще секунда, и на него наорут. Он буквально в шаге от того, чтобы получить пизды. — Ладно, да, заезжайте. Мама почти раздраженно говорит, что они скоро будут, и Антону от ее интонаций почти обидно. — Домой? — спрашивает Макар. Антон только кивает, поднимаясь с пола, и засовывает телефон в карман. Смотрит, как встает следом Макар и, зевая, потягивается. Вообще, Антону не очень хочется уходить. У Макара дома тепло, есть приставка и Макар. А на улице, на которую в любом случае надо будет тащиться, только сраный снег, ветер и шуршащий на Антоне пуховик. Хотя дома не так плохо, наверное, даже хорошо: есть компьютер, и еда, и комната Антона. — Давай краба. — Макар протягивает ему ладонь. Антон оглядывается и хватает с дивана пачку от крабовых чипсов, засовывая ее в руку Макара. Тот качает с улыбкой головой. — Антоха, блин. Дурак. Да, он знает. Антон поправляет толстовку, застегивая ее, и поднимает с пола рюкзак. Макар разглядывает его, откладывает упаковку, спрашивает: — Давай на каток сходим как-нибудь? — На каток? — Антон вытягивает лицо, приподнимая брови. Макар кивает, отходя от дивана в сторону двери. — Я не очень катаюсь. — Ну и заебись, — весело кивает Макар. — Зато я не как лох там буду. — Спишемся, если что, — широко улыбаясь, говорит Антон и вываливается из комнаты. Он поправляет лямку рюкзака и быстро спускается по лестнице, слыша, как Макар так же торопливо шурует за ним. У Антона труда в ориентировании по этому дому не было — тем более, что на первом этаже толком нет отдельных комнат, лишь сплошное открытое пространство, совмещающее и зал, и кухню, и прихожую. — Уже уходишь? — спрашивает Антона мама Макара: она сидит на диване и листает какой-то журнал. Около нее лежит сложенный втрое плед. Макар в этот момент плетется к холодильнику и что-то там ищет. Антон кивает, коротко улыбается и тянется за собственной курткой на вешалке — на улице, сука, мороз невъебенный, вот бы еще уроки отменили, и вообще можно было бы не париться. — Тебя заберут? — Угу, — снова кивает Антон, — дед с мамой сейчас приедут. Мама Макара улыбается Антону, смотрит быстро на самого Макара, а затем на журнал в руках. Антон ее видел пару раз, может, в школе — на этих великих мероприятиях типа осеннего бала, — но все равно чувствовал какую-то неловкость: они с Макаром хотя и общаются уже давно, но как-то ближе стали только сейчас. — Антоха, на. — Макар подходит к нему с широкой лыбой на лице. В руке он держит Сникерс. — Чтоб… че там, ну, жопа слиплась. — Илья. Мама смотрит на него с небольшим упреком, и Антон улыбается. Если бы она только знала, как бурно они могут обсуждать какую-то школьную хуйню… Хотя наверняка она знает — комната Макара находится недалеко от родительской, и они могут слышать его оры, когда они компашкой сидят в Дискорде. — Че? Макару ничего не отвечают — его мама только качает головой и смотрит на часы, обхватывающие ее запястье. Красивые, черные, с золотыми хуевинами по бокам. Антон, усмехнувшись, хватает Сникерс, убирает его в карман куртки и пододвигает к себе черные ботинки. Немного наклонившись, он обувается и думает, что если Макар когда-нибудь придет к нему, то так спокойно у него уйти не получится. Либо Антон застрянет где-нибудь около кошачьего лотка, либо к самому Макару начнут приставать коты — в особенности Персик с Чупой. «Мы с Тамарой ходим парой», блин. — Спасибо, — говорит Антон непонятно кому: то ли Макару, стоящему рядом и наблюдающему за ковыряющейся под кухонной столешницей Бусей, то ли его маме, которая сегодня не один раз предлагала им поесть. Когда Макар уже напяливает на себя куртку, толком не застегиваясь, Антон бросает вдогонку: — До свидания! Мама Макара машет ему рукой, и Антон вместе с Макаром выбегает на улицу, за ворота. Не факт, конечно, что мама с дедом приедут быстро, но очень хотелось бы — Антон без шапки и перчаток, а еще и ветер сильный. — Ты нахуя выперся так? Иди пиздуй домой, — говорит Антон, быстро посмотрев на Макара. Тот реально стоит полураздетый и лишь машет на это дело рукой — зато довольный такой, что пиздец. — Я тебя сожру, если в понедельник не придешь. — Договорились, — подмигивает Макар. Антон невольно улыбается и смотрит на мигающие вдалеке фары какой-то машины — судя по скорости, это запросто мог быть дед. — Чур без кетчупа не жрать. — Иди давай, без кетчупа не жрать его. Когда Антон уже залезает в дедовскую машину, еле-еле помещаясь на заднем сидении и упираясь коленками в переднее кресло, он выдыхает и прикрывает глаза. Мама что-то, кажется, спросила, но Антон искренне надеется, что не у него — он сегодня так много говорил, что теперь рот хочется держать закрытым ближайшие сутки. Антон, снова вздохнув, начинает представлять, как придет домой, пожрет и уйдет к себе. Лучший план, бля, лишь бы только не дернули. — Сейчас как раз снег почистим с Антончиком, — говорит дед, и Антон слышит согласное мычание мамы. — Там около забора навалило. — Я пока суп сварю. Антон почти выругивается вслух и смотрит в окно — на темную дорогу, едва ли освещенную фонарями, и деревья по обеим сторонам. Лучше бы, нафиг, у Макара еще посидел… Там хотя бы снег чистить не надо.