Дать задний ход

Скомканная подушка в руках выглядит жалко. Антон хмурится, до него доносится громкий лай соседской собаки, и он бросает подушку обратно на кровать, упираясь затылком в стену и подтягивая к себе ноги, согнутые в коленях. Тянется к приоткрытой из-за ставших короткими домашних штанов щиколотке, почесывает кожу и опять ложится. До этого валялся час, глядя в потолок, потому что ебанутый интернет на телефоне не работал нормально и это выбесило вдобавок к остальному — маме, деду, гостям, мигающей лампе на столе и, блять, даже сугробам на улице. Слышится стук в дверь, и Антону хочется орать матом вслух, потому что не пойдет он никуда. Но он только раздраженно произносит: «Че». Дверь распахивается, впуская в комнату свет из зала, и Антон, снова схватив подушку, поднимает голову, глядя на деда. — Ты чего тут сидишь? — Ему, наверное, не понравилась интонация Антона. — Там Максимка приехал, а ты не общаешься с ним. А ну иди давай. Он договаривает это, уже закрывая за собой дверь, Антон недовольно цыкает, падая головой на матрас. Его вообще все, блять, бесит. Он, сука, не понимает, почему надо выходить куда-то. Как будто он кого-то звал! Ему вообще нахуй никто не нужен. Вставать все равно приходится — если к нему зайдут еще раз, все закончится ором. Антон вообще думал, что к нему сейчас припрется мама, а не дед, потому что та доебывает его с самого утра. За стеной слышны громкие голоса и смех. Вот теперь он точно никуда не пойдет, понимает Антон, возвращаясь на кровать, и кладет подушку между ног, крепко сжимая ее коленями. Сейчас ему будут говорить, что он не так стоит, не так выглядит, не так разговаривает, потому что всем весело, а ему — нет. И нахуй тогда все это надо? Телефон, лежащий на подоконнике у кровати, жужжит, и экран загорается оповещениями. Антон тут же дергается, хватая мобильный, который в его руках запотевает — окна в этом доме деревянные, и поэтому похожи по качеству на бычий мочевой пузырь, натянутый на дырку в стене. Появляется наивная надежда, что сейчас, впервые, блять, за полтора часа, у него получится залезть хотя бы куда-то, кроме фоток, где он уже все сто восемь раз обсосал, но, конечно, ничего не выходит — серое колесико в Инстаграме продолжает крутиться, только больше выбешивая. Закрывая в очередной раз приложение, Антон, уже сев на кровати, цепляется взглядом за вкладку галереи, где виднеется фотография Арсения, сохраненная еще вчера вечером, когда Антон сидел на кухне и радовался, что хотя бы тут он может позалипать на чем-то, кроме старого шкафа и окон. Антон быстро смотрит на чужое лицо, улыбающееся и, как обычно, довольное, облизывает губы и вслед за Инстаграмом закрывает и галерею — все равно все работает по-ебаному, бесит. Он дергается как припадочный, тыкает по телефону и трясет руками. Слышит звук приоткрывающейся двери, уже готовый драться с кем-то, и пыхтит, когда та хлопает. Ну и какого хуя? Деревянные полы скрипят: к нему кто-то пришел. — Дрочишь? Антон не успевает развернуться и что-то сказать, как на него кто-то падает и начинает тыкать его в бока. — Макс, иди в жопу. Хочется, конечно, построить из себя буку, но он не может: с братом Антон не виделся с октября и портить тому настроение своим видом просто из-за того, что у него в голове… тараканы устроили оргию и натирают друг другу жопы подсолнечным маслом, как-то не по-пацански. Хорошо, что зашел он, а не кто-то другой — ни к кому больше Антон бы не был готов. Мама с обеда бычится на него, дед как обычно втягивает в авантюры — сегодня утром хотел затащить Антона в сарай, но он-то знает, что если туда пойдет, то уже не выберется, — а тетя изъявила желание пойти гулять в лес с ним и Максимом. В итоге никто никуда не пошел — Антон выполз из комнаты лишь один раз, мама с тетей скрылись в глубине дома, а дед куда-то снова свалил: из прихожей был слышен дверной хлопок. — Че как не родной сидишь и не выходишь? — спрашивает, чуть просвистев на шипящих буквах, Максим и, улыбаясь, сползает на пустое место на кровати — в самый уголок. Антон двигает к себе ноги, мысленно осуждая их за то, что они такие костлявые и длиннющие, и тянет на губы ответную улыбку — такую, что начинают болеть щеки. — Мы там сидим, скучаем по нашему Антончику… О! — Максим вдруг тянет к себе его руку и начинает что-то разглядывать — голову посещает догадка, что он увидел кольцо на указательном пальце. Максим выглядит действительно впечатленным — рассматривает его кольцо так, словно оно не просто серебряное, а сделано из картошки фри, инкрустированной черным опалом. — Откуда такие цацки? — Да мама подарила, — отмахивается Антон, надеясь, что Максиму не приспичит просить его кольцо снять: на внутренней стороне того выгравированы мелким шрифтом слова молитвы, которую он знает наизусть — запомнил, пока носил его и разглядывал от скуки. — Притащила как-то. — Секси. Максим лезет рукой под воротник джемпера, цепляет пальцами цепочку на шее и, сильно опустив подбородок, смотрит на нее. — А мне вот, — он оттягивает в сторону Антона цепь, чтобы тот увидел, — Надя подарила в сентябре. Антон пялит на руку брата и пытается вспомнить, кто такая Надя. Девушка его вроде. Наверняка на дне рождения Максима они виделись, просто Антон… отвлекался — лупился в телефон или стену. — М-м, красиво. Сказать ему, вообще-то, больше нечего. Откидываясь, Антон ударяется затылком об стену и громко шипит. Заправляющий цепочку Максим смотрит на него и начинает громко смеяться. — Ой, блять, дурачок, — улыбаясь, говорит он, вкладывая в следующее слово всю мощь вопросительных интонаций, словно он вот-вот узнает ответ на главный вопрос человечества. — Че, девчонка есть у тебя? Какая, блять, девчонка? Ощущение, что все вокруг просто издеваются над ним: мама пристает, дед достает, Максим… Максим… Максим, сука, спрашивает лишнее. — Нет. Это «нет» выдавливается, почти вытекает сквозь плотно сжатые зубы, как слюни, перед тем, как ты блеванешь. Почему, блять, всем так неймется спросить про его — несуществующую, сука, — девушку, про то, присунул он кому-нибудь или нет, про то, как ему больше нравится сосаться. Наверное, понятно, откуда в нем это бешенство — он дрочил последний раз еще перед новогодней дискотекой. Сказать, что ему хочется — ничего не сказать. Антон вообще не понимает, как выносит это «воздержание». С тех самых пор, как мастурбация пришла в его жизнь, эта неделя — самое долгое время без дрочки. Да, тут у Антона есть своя комната, но, блять… Мама спит буквально через дверь: как он вообще должен делать это практически при ней? Дрочить дома получается, пока ее нет. Антону так проще, даже несмотря на то, что дед шарахается по первому этажу — обычно на второй он не ходит. Можно зайти в ванную, засунуть в трусы руки и провести по члену хотя бы несколько раз. Антон уверен, что этого хватит, чтобы у него встал. Можно поводить еще немного, буквально пару минут, погладить основание, потереть щелку, и, в этом Антон уверен еще больше, — он кончит. Всего пару минут… Но у него такое ощущение, что стены в этом доме бумажные и все звуки кто-то — мама — будет слышать как над ухом. С дедом проще: он почти каждый день уходит куда-то на пару часов. Эта гениальная логическая цепь привела Антона к выводу — лучше уж у него отвалится член, чем мама услышит его позорные стоны, которые наверняка будут срываться с губ. Максим снова оживает, спрашивая: — Че так? Да сука! Антон брякает что-то между «да ну» и «фу» и надеется, что вопросы закончатся, что Максим ему скажет, как же он, блять, хочет поесть крабовый салат, и уйдет в зал. Хочется полежать в одиночестве обиженным на всех вокруг и пожалеть себя еще немного, подумать о чем-нибудь… Об Арсении, который с той встречи в коридоре практически не высовывается из головы, например. Антон, сука, не заслуживает такого отношения к себе! Когда он вернулся домой после дискотеки, ему на голову как будто кастрюлю надели и постучали по ней ложкой. Антон словно прозрел, но находился в полном непонимании — в кастрюле. Ему казалось, что это что-то значило, что Арсений специально слегка гладил его пальцем, что он не пытался отойти, потому что ему действительно нравилось стоять так близко. Но утром Антон залез в свою кастрюлю целиком. Свернулся в ней калачиком и понял, что ничего не было, что он сам Арсения никуда не пускал, что тому хотелось уйти и Антон ему неприятен. А потом в кастрюлю кто-то нассал и все стало еще хуже. Страшнее всего просто не понимать — какая из его крайностей приближена к реальности. Если бы еще, блять, можно было узнать у Арсения лично, значило ли это что-то, намекал ли он — было бы вообще заебись, хотя бы на одно мозгоебство вроде меньше. Но он не может с ним общаться и разговаривать — и это не потому, что Арсений ему, ну, никто и они никак не связаны, а потому, что у Антона тупой интернет и он даже не знает, не имеет возможности выяснить по последним фоткам, где тот и как. Он, сука, ничего не может вообще. Когда Антон чуть снова не падает на дно той обоссанной кастрюли, Максим соскакивает с кровати. Уголок покрывала, которое появилось еще тогда, когда Антону и пяти не было, мнется, и он сразу тянется его поправить — на всякий случай: лишь бы пизды не отхватить. Подушку тоже приходится вернуть на место — просто кинуть ее к спинке. — Они там гулять собираются куда-то, — проговаривает Максим, кивая на дверь. Антон хмыкает и хватает телефон — на экране снова виднеются несколько всплывших оповещений, но ни одно из них не открывается: кружочки крутятся, соединение не соединяется, а Макар как числился «офлайн», так и числится, хотя Антон уверен, что тот мобильный вообще из рук не выпускает — настолько ему скучно на горнолыжке. Антон его очень хорошо понимает: сам бы тоже не выползал никуда, если бы не хуевая связь, не дергающие его мама с дедом и не Максим, который не особо пытается его, блять, довести. Ладно, мама и дед не пытаются его довести, но они тоже порой ведут себя как его интернет — упрямо и бескомпромиссно. Антон тоже такой, так что нехуй жаловаться, но остановить себя не получается. Они поэтому с мамой с самого утра и срутся — все им друг в друге внезапно перестает нравиться, даже сделанный мамой салат будто пропитан этим… раздражением и быкованием на Антона. — На речку? — О, наверно, — Максим подходит ко второму окну, находящемуся напротив кровати Антона, и глядит наружу — кажется, там метель и сильный ветер. Куда в такую погоду поперся дед, Антон без понятия — Семеныч-то живет на соседней улице. — Хочешь тебя в снеге изваляю, а? — Ну нет. — Антон криво улыбается и накидывает на себя кофту, до этого валявшуюся как помятая стопка чистых вещей дома в зале, на которой дрых кто-то из котов — либо Персик, либо Чупа. — Мне бы сейчас живым остаться. — О, — оборачивается Максим и смотрит на Антона, уже засунувшего телефон в карман спортивных штанов и остановившегося рядом. — А че тебе, нахуй умирать? Девятый класс уже достал? — Да заебали. Максим смеется, хлопает его по предплечью и улыбается так, будто Антон сказал охуеть какую ржачную шутку — возможно, его развеселила интонация, а возможно, и сам Антон, в тот момент скривившийся как при виде висящей в коридоре сушеной рыбы, которая воняет как тварина — тухлятиной и разложением. — Даже, блять, на каникулах кидают домашку и говорят, что мы варианты прорешивать должны, — бубнит Антон и чувствует на себе взгляд Максима — сам он смотрит куда-то в сторону: на закрытую дверь и уголок висящего на стене огромного ковра. — Я реально заебался. — Пизда… Мы с Надей… сколько там прошло, кажется, лет шесть, что ли, как мы закончили школу эту, но та до сих пор мозги сверлит — все не отстанет с ней никак. Как будто мы больше нигде не учились. — Антон слушает и, не открывая рта, выдает звук, застрявший между «угу» и «мхм». Зачем… вообще упоминать его девушку, если можно… сказать просто про себя? Ему не нравится осознавать, что у его брата есть кто-то, кого он… типа любит, ага, и все, наверное, ждут от него такого же. Так, блять. Ладно. Все. Антону вообще лучше в этой херне не копаться — надо, вон, в зал идти и… — Еще Надя тебе привет передавала. Пиздец. — Да, — тихо говорит Антон, засунув руку в карман и крепко схватив телефон. — Ей тоже. — Тебе же пятнадцать в этом году? — Исполняется? — уточняет Антон, поднимая взгляд от коленок Максима, обтянутых тканью штанов, прикольно-забавной формы. Его ноги длиннющие, наверное, как у него самого. Они даже роста одного почти. Интересно, а какой рост у Арсения?.. Максим кивает, и Антон, фыркнув, выдает: — Шестнадцать уже. В апреле. — Потом в одиннадцатый? После экзов. Его, видимо, решили спросить обо всех хуебесящих темах — от «есть ли у тебя девушка» до «куда ты пойдешь потом». Тети для полной коллекции не хватает: это Антон с ней еще поговорить толком, кроме быстрого приветствия и пары слов, не успел. Улетел к себе в комнату и бездумно пялился в потолок, пытаясь собрать себя и мысли в кучу, — а то развалился как Чупа на пороге и не двигается вообще никуда. Снова слегка раздраженный, Антон отвечает, быстро коснувшись языком зубов: — Не знаю. Наверное, нет. — О, ты в колледж? На кого? — с неприкрытым интересом спрашивает Максим, снова хлопнув его по руке. — Не знаю. Антон как в конце августа нихуя не знал — так и сейчас. Когда в школу приходит кто-то из этих колледжей и предлагает прийти на день открытых дверей, Антон мысленно выбегает из кабинета и оказывается где-то в невероятном — причем в буквальном смысле — месте, где его не дергают и где до него не допытываются. Откуда он, блять, должен знать, куда ему идти? Как они с Макаром решили пару недель назад, они будут сварщиками — нормальная и нужная профессия, и выебываться не надо вообще. Да, вероятно, они вдвоем вели себя тогда как свиньи: на них косо смотрели девочки и учительница, когда Макар прошептал Антону, что эта направленность — для них, и Антона понесло от ржача так, что у него заболел живот и выступили слезы, но было так… похуй. Бесит, что постоянно приходится что-то строить из себя — Антон такой хуйней не занимается, ему лишь бы выжить. — Бля, это такой пиздец, — Максим дергает рукой и на них звякают часы, — вообще не понимаю, нахуй сам в шарагу пошел. Ну хоть без ЕГЭ этого сраного. — Жалеешь? — трогая оконную штору, спрашивает Антон, разглядывая почти упавший с крыши сарая, стоящего напротив, пласт снега. Ему правда интересно, потому что сам он нихуя не знает, что ему вообще надо. — Да нет, весело было… Сессии только заебывали, курсовые и все такое. Антон поднимает взгляд на брата: тот стоит с дурной улыбкой и дергает головой в его сторону. Антон мельком смотрит на отколотый уголок переднего зуба: Максим ходил раньше на самбо, сломал на тренировке. — Ну прикинь, ты там пиздюк еще мелкий, а тебе на каждой паре говорят, что ты уже не ученик, что ты студент и надо быть ответственнее. Заебывает. — Он отворачивается, тыкает в стекло, и на месте отпечатка остается почти незаметный след. Он хлопает Антона по плечу, вытягивает руки над собой и, поправив толстовку, громко говорит: — Погнали пожрем. Предложение пиздец заманчивое, потому что Антон не выходил из комнаты уже несколько часов, а ел вообще утром — украл с кухни ложку оливье и обрезки черного хлеба, натертого чесноком. Антон хмыкает, кивая, и смотрит на уходящего из комнаты брата. Пиздец, существует что-то кроме школы. Это не открытие, но просто… Антон очень привык к ней, к тому, как там все идет, и ко всем вокруг он тоже привык. Но представить себя в какой-нибудь, как сказал Максим, шараге он тоже, наверное, может. Мама сидит за столом на диване и показывает крестной что-то на телефоне. Антон радуется тому, что она наконец успокоилась и не пытается его сожрать, чему, скорее всего, поспособствовали разговоры с кем-то кроме него и деда и, что более вероятно, — открытая бутылка светлого нефильтрованного на полу у дивана. — Ой, Антончик! — Тетя отрывается от разговора с мамой и теперь разглядывает Антона. Тот ежится, натягивая на ладони толстовку, и подходит ближе к столу. — А ты чего даже не вышел к нам? — Он говна объелся. Мама, блять, постоянно так делает! Антон даже рот не успел открыть! Уже сидящий за столом Максим фыркает, улыбаясь, в кружку и отпивает, наверное, какой-нибудь компот. Например, тот, за которым мама заставила с утра лезть в погреб. Антон тогда залип на капли, висящие на паутине в углу лестницы, потому что это выглядело красиво. Заставило его подумать о смысле жизни… о том, как прекрасно было дома, можно было закрываться в комнате и творить бесчинства… А потом мама сказала ему, что он заебал торчать где-то полдня и не помогать ей. Антон, на минуточку, всегда помогает! — Я не ел сегодня. — Он пытается звучать… на позитиве, чтобы мама снова не начала бычить на него. — А чего не ел? Садись, салатик положи себе. — Тетя говорит так, будто Антону пять лет и он не знает, как вести себя за столом. Крабовые палочки в салате покромсаны немного кривыми кусками — мама всегда просит резать тонко, но об этом Антон забывает сразу после того, как она отдает ему в руки чашку с ножом. Сидя на жестком стуле, Антон жует и разглядывает бордовое пятно на скатерти. На зубы налипает зелень, и Антон пытается убрать ее языком, но у него нихуя не получается. Тетя громко рассказывает маме что-то про своего мужа, когда дверь на крыльце хлопает. Антон выжидает пару секунд и слышит, как дед ругается на Семеныча. — Я смотрю на Максимку, — тетя машет рукой в сторону Максима, который уже залип в телефон — сука, почему у него ловит — и чуть не ударяет его по лицу ладонью, — зачем ему эти отношения. Вляпается, потом будет мучать ее хер знает сколько еще. Мама кивает. Антон даже жалеет, что у них по залу не летает муха — он бы на нее посмотрел. Было бы веселее, если бы на ней был цилиндр. — Антон, — тетя зовет его ужасно громким голосом, и, хотя у них в семье все так разговаривают, звук все равно неприятный, — а у тебя девушка есть уже? Антон шумно втягивает носом воздух и просто, блять, надеется, что мама ответит за него. Он уже не может выносить эти вопросы про его девушек. — Нехер, — быстро говорит мама, отпивая из кружки пиво, — пусть учится сидит. Завалившись в зал, дед с силой кладет руки на плечи Антона и Максима, сжимая их и дергая из стороны в сторону. Хочется упасть под стол, полежать там с каким-нибудь пауком, показать его маме, а не сидеть и чувствовать себя клоуном. Все вокруг будто испытывают его терпение — намекают на что-то или вообще, блять, говорят сразу прямо, за что им, конечно, огромное спасибо: Антон не будет тратить время на хуевы размышления. — Так уже время, — говорит тетя, и Антон улавливает смешок Максима. — Так вытянулся, все девочки уже наверняка бегают. Антон тихо хмыкает, хватает со стола кусок запеченной картошки, тут же засовывая его в рот. От мамы, закатившей глаза, исходит призрачная волна недовольства — каждый раз, когда кто-то из родственников или любых других людей заводит тему антоновских отношений, она кривит губы и выругивается. Антон, блин, ее поддерживает — нахуй вообще об этом говорить? — Бегают-бегают, — вдруг подхватывает дед, приютившийся рядом с Максимом и похлопывающий того по плечу, — Антончику давно пора невестку домой вести. — Как Наденьку! Хуяденьку. — А у тебя была девушка? — продолжает допытываться тетя, смотря на Антона, когда он сам, сжимая челюсти, разглядывает то, что происходит за окном: высокие, покрытые снегом деревья, виднеюшийся деревянный забор и горящие вдалеке окна чужих домов. — Не было. — Да не может быть! Может, блять. Антон, прикрыв на мгновение веки, в реальности лишь качает головой и поворачивается, быстро мазнув взглядом по каждому за столом: мама снова лупится в телефон, дед доедает крабовый салат из большой тарелки, тетя садится ближе к маме и тоже лупится в экран, а Максим почему-то смотрит прямо на него — и тут же улыбается, встретившись с ним глазами. Это, как было примерно минут сорок назад в комнате, не успокаивает — теперь Антону хочется оказаться одному желательно где-то за несколько сотен километров отсюда. В городе, в комнате, на нормальной кровати, с хорошим интернетом и возможностью съебаться отовсюду, откуда хочется, чтобы не трогали и не доебывались. — Спать с Максимкой вместе будете, — говорит вдруг дед, отодвинув от себя пустую тарелку и улыбнувшись так, будто это гениальная идея. — Антончик, ты это, давай быстрее дуй на улицу, загадывай желание, и ложимся спать. На настенных квадратных часах — без пяти минут двенадцать, почти седьмое. — На улицу? — Да, — поднимает голову мама, — мы с тобой говорили. Блять, да они из-за этого с утра и посрались — мама прикопалась и сказала, что он обязан, как и в предыдущие года, переться в холод посреди ночи и, глядя на небо, загадывать желание — Рождество, все дела. Только вот как ей объяснить, что Антон вообще ни во что из этого не верит и хочет только одного: чтобы он мог отдохнуть от всех. По пацанам он скучает — не видел никого со дня дискотеки, ебанутого и совсем дикого. Вспоминать, чем он закончился и что Антон, уже заходя в коридор дома, думал, что у него получится, ну, подрочить, заняться хуетой какой-нибудь, сталкерством обычным — Арсений был в сети в час дня в тот день в последний раз, — не хочется, хотя Арсения… увидеть, сука, хочется. Ни на летних, ни на осенних каникулах он таким ебанутым не был — тогда он хотя бы мог представить день без того, чтобы не подумать о том, чем занимается Арсений, как он там, есть ли у него планы на вечер… Сейчас — пиздец. Антон, не имея даже нормальной возможности выйти в интернет, практически каждые минуты две пропускает через сотню мыслей как минимум одну об Арсении. Таком красивом, веселом, грустном, задумчивом, смеющемся, улыбающемся… совершенно о любом — и не это ли, сука, ебаное безумие? В одну из одиноких ночей здесь Антон даже умудрился представить, как после того, когда Арсений… э, погладил ему палец, он бы взял его за руку и улыбнулся, искренне, может, немного смущенно, как он обычно улыбается практически всегда. Только он хочет по-тихому свалить из зала куда-нибудь в глубь дома, как слышит громкое мамино: — Куда собрался? На улицу? Да ебать. — Ну мам, — тянет он, оборачиваясь и чувствуя, что все смотрят на него. — Может… — Иди. Максим сочувствующе глядит на него — сам он, как и все остальные в этой комнате, подвыпивший и на улицу, естественно, не попрется. Антон, единственное трезвое лицо, лишь отворачивается и быстрым шагом идет в коридор. Нахуя ему вообще этим заниматься? У его мамы есть… пунктик на все мистические штуки. Она у него из тех людей, которые будут загадывать желания, верить в какие-то свои вещи и ставить свечки в церквях. Хотя против них Антон ничего не имеет, после того как он лет в одиннадцать узнал, что мама с дедом реставрировали иконы в некоторых храмах города, его это удивило. Как будто он всю жизнь жил с простыми работягами, а потом оказалось, что он выходец из древней аристократической семьи с идеальной родословной. Ему вообще всегда приятно осознавать, что они занимались такими… интересными вещами. Но дед поинтереснее мамы будет, конечно. Он, как и любая, наверное, творческая натура, сам по себе достаточно разные чувства вызывает. Почти всегда положительные. На крыльце холодно как в жопе у снежной бабы. Антон ныряет ногами в ледяные галоши и поправляет воротник куртки, выскакивая на улицу. Ему бы, блять, постоять тут пару минут и вернуться назад, сказать маме, что все он загадал: машину, дачу, хуй в придачу. Антон топчется на месте, что довольно глупо, потому что снег засыпается в правую галошу, и он дергается, пытаясь его оттуда выкинуть, но тот только сильнее прилипает к стельке. Поднимая голову к небу, Антон думает, что лучше бы он был дома, ел чипсы, смотрел бы «Американскую историю ужасов», переписывался с Макаром, носился по дому с котами, а ночами бы дрочил, очень много и на Арсения. Даже признаваться себе в этом почти не стыдно — он так много думает о нем, что его образ плотно засел в голове. Когда-нибудь, когда у Антона действительно будет девушка, которую так все от него ждут, Арсений из его башки уйдет. Соберет вещи, постельное белье себе в приданое и хрустальный сервиз из стенки под мозжечком. И уедет куда-нибудь — желательно из страны, чтобы у Антона был самый минимальный шанс его встретить. А ведь до конца каникул — чуть больше недели. И скоро, сука, все по новой: болтовня про экзамены, постоянный Арсений, которого одновременно и хочется увидеть так, что все внутри трепещет, как дед, когда замечает, что Антон просто сидит на месте и «ничего не делает», и послать куда подальше, а потом все равно выглядывать из-за уголка и пялиться. Что за пиздец. Нахуя он вообще ввязался во все это? Разве ему недостаточно нервотрепки со школой и домашней ебалы, не достаточно того, что его заебывают все, кому не лень, — и мама с дедом, и учителя, и родственники, и Арсений только тем, что существует и маячит перед глазами постоянно? Антона это так злит, что он хмурится и теперь еще более сердито глядит на старый забор — сука, тот скоро обвалится, и Антон точно ляжет рядом. Дед еще наверняка летом скажет, что они будут ставить новый — вот прямо, блять, сто процентов. Макар утром написал — когда Антон невероятными путями все-таки поймал интернет, — что его заебали родители, постоянно пытающиеся утащить его кататься или куда-то погулять. Антон не смог ответить ничего, кроме как «пиздец понимаю», а потом рассказать, что он сам нереально хочет домой. Если посчитать, как часто за последнюю неделю он повторял эти слова, не хватит и тетради по физике в сорок восемь листов — а она, между прочим, просто огроменная. Посмотрев на перегоревший фонарь, единственный из тех, что не светит тускло-оранжевым светом за двором, Антон глядит на почерневшее небо, отсчитывает еще секунд десять и, резко развернувшись, толкает дверь дома. Тут же слышит голоса — кажется, кого-то максимально развезло. Народу-то толком и нет, а Антону все равно душно: внутри заседает крепкое желание сразу пойти по направлению к собственной комнате и хорошенько так… подрочить, ага. Только хуй ему — жаль, не в руки. — Антончик! — Загадал желание? Мама серьезно, несмотря на заметное опьянение, смотрит на него, и Антон, стянув с себя куртку прямо в зале и положив ее на кресло, кивает, плюхаясь в него. — Ты послушай, что Максимка рассказывает, — говорит дед, и Антон фыркает от смеха, когда замечает, что у того все усы в майонезе. — Он, вон, уже скоро женится. — Да не женюсь я, — отмахивается Максим. — Просто встречаемся долго уже. — А когда в жены? — Да потом. На лице Максима появляется улыбка, которой он словно пытается отмахнуться от подобных вопросов — ни туда и ни сюда: лишь бы только не трогали. Антон снова его понимает, хотя его будто еще чаще подобным достают. Куртку нужно повесить в коридор, чем Антон и занимается, резко подскакивая с кресла. Его вряд ли провожают взглядами — мама с тетей снова отвлеклись, Макс слушает россказни деда, который наверняка, Антон уверен, ведает ему об их «секретах» с Семенычем, о которых не должен знать никто, но знают все. Сам он хочет только в кровать, желательно, конечно, не спать, а заняться более приятными вещами, но и так ясно — хуй ему. Остается только надеяться, что следующие несколько дней пролетят так же незаметно, как Миша, несущийся на кухню жрать. Зевнув, Антон цепляет куртку на крючок, долго потягивается, ощущая, как по низу живота пробегается несильный холодок. Если бы тут был Макар — он бы обязательно тыкнул ему туда и посмеялся, когда Антон скукожился бы. Если бы тут был Димка — он бы наверняка постоянно был рядом с ними и саркастично подшучивал, когда они творили всякую хуету. Если бы тут был Журавль — он бы сидел рядом с Макаром, затирал что-то про Оксанку и мечтательно смотрел вдаль, как будто думает о чем-то глубоком. На деле, Антон уверен, он бы просто представлял, как Оксана подходит к нему и предлагает прогуляться. Еще бы ногой дергал — Антон замечал эту привычку у него. Антон уже тянет на губы грустную улыбку, вновь кутаясь в невероятную тоску по друзьям и дому, как в голову вплетается еще один образ, идущий рядышком с каждой мыслью. Арсений. Если бы он был тут — Антон не знает, что бы тот делал. Он же вообще о нем ничего не знает, кроме того, что тот любит сладкие приколюхи, у него, кажется, нет девушки и он… иногда куда-то летит, будто находясь во сне. Это даже забавно, — думает Антон, глядя на открытые банки с закрутками, — что у него есть от силы несколько фактов об Арсении, а он все равно продолжает думать о нем и будто бы… Ой, ну нет, блять. Он вообще ни на что не надеется — на что он вообще может надеяться? Ему бы мимо в коридоре спокойно пройти и не сдохнуть, свернув себе шею в попытке подольше попялиться на Арсения. Такого красивого, но такого… сука. Антон хмурится, вытаскивает из банки соленый огурец и, сердито его пережевывая, пропускает через ебанутый разум мысль, что тот мог коснуться его пальцем неслучайно. Тогда — в коридоре, когда Антон еще думал, что Арсения нет в школе. Но это бред. Херовый и бессмысленный. Антон снова зевает, облизывает резко пересохшие губы и осознает, насколько ему хочется заорать, что он так сильно заебался. Попросить, чтобы его не трогали несколько дней, сказать, что все эти доебки, мысли, накручивания — все это его уже выворачивает. Вздохнув, он все же пытается взять себя в руки — да блять, опять! — и поворачивается к дверному проходу, чтобы пойти уже лечь. Уже со слипающимися глазами он пытается пройти неприметной тенью к себе, но мама останавливает его: — Сын, постели чистое белье у деда и в своей комнате. Все, что было до этого: разговоры про девушек, драки на кухне из-за не тех огурцов, которые принес Антон, — хуйня. Худшее, что можно сказать клюющему носом Антону — сделать что-то нудное. Намного проще согласиться и уйти заниматься делами, поэтому Антон кивает и вваливается в комнату, толкая скрипучую дверь. В деревне белье не такое крутое, как дома. Дома Антону «фу» стелить пододеяльник и наволочку из разных комплектов, а тут как-то похуй. Он вытаскивает из шкафа, забравшись в него с головой, белье и переворачивает все к хуям на своей постели, снимая простыню. Стелит чистое, берет грязное и комплект чистого, носясь как пчела-трудяга из стороны в сторону, вылетая из комнаты. Проносится быстро в ванную, кидает в старую поломанную корзину снятую постель и уходит к деду. У него кровать, по сравнению с антоновской, просто, сука, огромная. Антон дергает на себя одеяло и чуть не валится на комод, скромно стоящий в углу. Хочется поскорее уже лечь спать, закрыть глаза и просто, нахуй, вырубиться. Без долгих дум и мечтаний об уединении. Антона пробирает какой-то неприятный холод, и он подрагивает, понимая, что это все из-за усталости. Ему просто нужно немножко тишины и хорошего интернета, да, точно. Снятое белье улетает куда-то к комоду, и Антон быстро заползает на кровать, укрываясь одеялом. Скидывает прямо под ним с себя толстовку, оставаясь в футболке, и отворачивается от двери, ложась на бок и залезая в телефон. Интернета все еще нет, и Антону так, блин, тоскливо. Тут не поговоришь с Макаром, видосики посмотреть нельзя, и вообще… эта поездка почему-то не радует, хотя обычно Антон реально кайфует. Свежий воздух, никаких тебе забот и городской суеты. Но, видимо, все, что нужно нынешнему Антону, — какие-то ебливые заботы и суета. Зевнув и еще раз тыкнув в экран, надеясь, что дурацкий Инстаграм хотя бы сейчас заработает, Антон подгибает колени и медленно моргает. Из глубины дома все еще доносятся разговоры и чей-то смех — кажется, деда, — и Антон лишь мысленно умоляет их поскорее угомониться и пойти спать. Когда они только приехали, Антон, несмотря на чуть не настигшую его смерть в машине, даже думал, что все будет нормально — ну отсидит он как обычно в деревне две недели, посмотрит в окно, полистает одну-две книги, как будто ему этого хочется, попинает хуи, пострадает и попрячется в погребе, в его любимом месте, где его достать может разве что мама — и то: в крайнем случае, когда ей нужно на кого-то наорать. Потом все снова пошло по выверенному сценарию — Антон жрал, спал и шатался там, где только можно. Позади негромко хлопает дверь. Дернувшись, Антон оборачивается и, прищурившись, разглядывает очертания Максима — тот стягивает с себя носки, оставаясь в штанах и футболке, и плюхается на кровать. Его движения немного отрывистые, но в то же время не торопящиеся — будто он уже заранее находится между сном и реальностью. Он ничего не говорит, и Антон просто смотрит на него, думая, есть ли смысл вообще открывать рот и заводить какую-то тему — вроде и так уже все сказано. Максим поворачивает голову, натягивает на губы кривую улыбку и негромко произносит: — О, давай я буду тебя Шалтай-болтаем называть. Ладно. Антон все-таки должен продолжить этот занимательный диалог. — Почему? — спрашивает он с улыбкой. Жмет на боковую кнопку телефона и кладет тот экраном вниз рядом. — У тебя улыбка такая же, — объясняет Максим, — довольная, будто знаешь все на свете. Антон тихо усмехается: — Я думал, ты решил, что я похож на яйцо. Максим смеется, хватает телефон, и только сейчас Антон замечает у него наушники. — Да нет, — говорит тот, — просто забавный. — Угу. — Антон улыбается, ложится на спину и потягивается, поднимая руки. Около комнаты кто-то шатается — шаги похожи на мамины, и Антон уже готовится к тому, чтобы снова выслушивать ее придирки, но сюда никто не заходит. Опять зевнув, Антон кидает быстрый взгляд на Максима и, чуть дернув головой, зависает на дедовской картине с изображением зимнего пейзажа. Разглядывает голую березу, какую-то речку-говнотечку, как сказала бы мама, светлую церковь где-то вдалеке и идущих к ней людей, Антон догадывается, что это женщины. У него часто они куда-то идут, и обязательно на пейзажах должно быть какое-то яркое пятно. Антон хмыкает, мысленно поправляя себя, что пятно должно быть не каким-то, а красным. Антон сгибает ноги в коленях, тянет выше одеяло и прикрывает глаза. Телефон все еще валяется под боком — и лень даже пошевелиться, чтобы его убрать. Сон накатывает незаметно: кажется, Максим что-то сказал ему, может, пожелал спокойной ночи, но Антон даже не смог приблизительно уловить ни единого звука, так как его окончательно отрубило. Снилась ему какая-то хуйня — утром Антон раскрыл глаза и еще несколько минут пялился в потолок, думая о том, что буквально две минуты назад он еще бегал по какому-то кинотеатру от осьминога. В фильме, что ли, такое видел. Или сам придумал. Окончательно отходящего ото сна Антона разбудил дед — тот ворвался в комнату и сказал срочно подниматься, чтобы почистить снег во дворе. Лучше день, блять, начаться, конечно, не мог — огромные сугробы, не замолкающий дед и действующая на нервы соседская собака. Максим тоже был с ними, постоянно убегая в дом, чтобы принести сухие перчатки и воды деду, когда тот просил. К обеду Антон, заебанный, потный и вонючий, наконец возвращается к себе и плюхается на кровать. Интернета, ну безусловно, нихуя нет — бестолково потыкав в экран и отбросив телефон обратно на подоконник, Антон закрывает глаза и мысленно оказывается у себя в комнате, где есть нормальная связь, постоянно орущие коты за дверью и под боком и возможность хотя бы час минимум побыть одному. Мама и тетя ушли за продуктами, поэтому, когда Антон вылезает из берлоги, в зале он видит только Максима, смотрящего в экран телефона, и деда, сидящего рядом и читающего газету, наверняка старую и найденную где-то у него же в комнате. Не зная, что можно им вообще сказать, Антон брякает: — Я уйду щас. Максим поднимает на него взгляд, улыбается чему-то, кивает, а дед сразу говорит: — Куда собрался? — Прогуляюсь. Больше ни слова изо рта не произнеся, Антон разворачивается и идет в коридор, поправляя рукава серой толстовки. Если бы он был дома, ему бы наверняка под ноги уже попались Персик и Чупа, обычно носящиеся туда-сюда без остановки, но тут никого нет — разве что паук, который напомнил Антону неприятного Мишу и теперь носил его имя. Тот живет в углу антоновской комнаты и постоянно плетет паутину, спасибо хотя бы, что жрать не просит каждую секунду и за ним не надо убирать лоток. Антон накидывает куртку, завязывает шнурки на ботинках, проверяет, на месте ли телефон, и вылетает во двор. Снег идет со вчерашнего вечера не прекращая, обваливается на крышу и свисает огромной глыбой, норовясь упасть прямо кому-нибудь на голову. Нахмурившись и быстро схватив оставленную около сарая дедом лопату, Антон подходит к крыльцу и дергает ту вверх. Получается не очень — падает только некоторая часть, и Антон, выдавив тихое «блять», подпрыгивает, сбивая замерзший комок снега с крыши полностью. Ладно, каникулы в деревне все же лучше, чем два урока физики или физкультуры подряд, как было в начале декабря из-за замены учителя. Тут хотя бы, блять, не заставляют чертить ебаные графики и бежать на лыжах десять кругов, — всего-то: почистить снег и попробовать не посраться с мамой из-за банки огурцов. Он выходит за двор, прикрывая за собой калитку, и, посмотрев по сторонам, шурует хуй пойми куда. Хотелось бы сейчас погулять с Димкой, как в старые-добрые, или с Макаром, уже бывавшим здесь, — но никого из них нет. Дима остался в городе и так и не приехал — наверняка зубрит что-то для экзаменов или рубится в компьютер, — а Макар все еще тусит на горнолыжке. О Журавле Антон ничего пока не слышит, тот что-то затих — наверняка родню развлекает. С Арсением… тоже, наверное, интересно было бы прогуляться. Хуй знает. Антон уверен, что сам бы он большую часть времени — мысленно точно — ходил с открытым ртом и пытался уловить все: начиная от того, как тот говорит и что, и заканчивая… Блять, да, сука, ничем не заканчивая, там ебаная бездна. Антон вообще не знает, к чему он со всеми чувствами-хуюствами придет. Может, его уже отпустит скоро — нет, ну реально, можно так?.. То, что происходит, совершенно бессмысленно — постоянные додумывания, прокручивания ситуаций, доебки к себе самому, мысли, вертящие его на огромном хую, все это так заебало. Может, через неделю с лишним Антон выйдет в школу, посмотрит на Арсения и… ничего? Пожалуйста, блять?.. Что-то подсказывает, что нихуя у него не получится вернуться к стартовой точке. Антон даже не знает, где она, и знать не хочет! В какой-то момент шандарахнуло, и вот он здесь — идущий вдоль заснеженной дороги, прячущий в карманы куртки замерзшие руки и думающий об Арсении, школьном психологе, таком классном, прикольном, забавном, наверняка интересном… — Антон! — вдруг слышит он сквозь гул ветра девичий голос и оборачивается, чуть не поскальзываясь на льду, до этого укрытом тонким слоем снега. — Привет! Блять… Нахмурившись, Антон откидывает капюшон и узнает в стоящей перед ним девочке его соседку Любу — он познакомился с ней летом, когда они с Димкой погнали играть в футбол с пацанами. Толком он ее вообще не помнит: тогда они обмолвились парой слов — просто именами — и разошлись разными дорогами. Антон искренне надеется, что сейчас произойдет то же самое. — Привет, — выдыхает он, быстро облизнув пересохшие губы. — Как твои дела? Бля. Только давай не надо. Все эти стандартные, никому не нужные вопросы — как дела, в каком ты классе, какие предметы ты сдаешь — ему нахуй сейчас не всрались. Он от этого наоборот сбежать пытается. — Нормально, — говорит и спрашивает только ради приличия: — А твои? — Я, вот, в магазин иду, — улыбается Люба, и Антон тоже выдавливает на губы подобие улыбки. — Сегодня Ларик сорвался с цепи и весь огород протоптал. — Ларик? — Собачка наша, — объясняет Люба настолько негромким голосом, что Антону приходится напрягать слух и от этого злиться. — М-м. Прикольно. Люба… ладно, окей, она не плохая. Это Антон снова выебывается и не может вести себя нормально — мама бы сейчас посмотрела на него невероятно недовольным-ну-мне-срать взглядом и дернула бы бровями, намекая, что он ведет себя как дурачок. Эта мысль не расслабляет, но следующие слова Любы он воспринимает менее… болезненно для собственной нервной системы: — Мы собираемся все завтра вечером у Иры, — говорит она тихо, поворачивая к Антону голову. Тот секунду кривится, вспоминая одноклассницу, и ждет, когда Люба продолжит. Она поправляет огромный вязаный шарф и произносит: — Хочешь прийти? Компания, собирающаяся иногда в деревне, не близка Антону — да, он может поиграть с ними в футбик, искупаться в речке, прогуляться, но обычно из двух зол тут он выбирает остаться в комнате и позалипать в телефон, где — ага! — нихуя ничего не работает. Отмахнувшись от летящих в лицо снежинок, Антон криво улыбается и, уткнувшись в воротник куртки, бурчит: — Посмотрим. Может. — Мы тебя будем ждать. — Угу. До дома Иры — бля, Иры из деревни, к счастью — шуровать, кажется, минут двадцать. Антон, каждый вечер проводящий у себя и желающий поскорее подохнуть — то есть отдохнуть и оказаться в теплой комнате, где он, сука, может хотя бы подрочить, — вряд ли куда-то пойдет. Схватит на кухне что-то, посидит со всеми часик и улетучится к себе в берлогу — сразу в кровать и на боковую. Люба продолжает идти с ним и жужжать под ухом — что-то рассказывает, улыбается, выглядит очень… заинтересованной в диалоге, вовлеченной в него, а Антон… бля, ему бы теперь домой вернуться, а то темень страшенная, хотя, судя по времени на телефоне, еще не отключившегося на морозе, часы даже пять вечера не пересекли. В какой-то момент, кажется, тогда, когда Антон щупает в кармане лежащую там монету в один рубль, он вдруг понимает, что Люба молчит. Быстро дернув головой, он сталкивается с ее глазами взглядом — и приподнимает брови, задавая безмолвный вопрос. Люба смотрела на него несколько секунд или дольше — хуй знает. Зачем — хуй не знает, Антон ничего ей не говорил. — А ты куда идешь? — Куда-нибудь. Он реально не знает, куда он прется — может, хочет дойти до трассы и свалить нахуй домой, но тогда ему дадут пизды и всыплют по самое «не хочу и не могу». — Оу… У тебя что-то случилось? Дернув губами и выдавив на лицо гримасу, Антон говорит: — Дома надоело сидеть. Есть огромное желание прямо сейчас дернуться, развернуться и пойти в обратную сторону — не домой, нет, просто… хуй знает куда, но лишь бы его не трогали. Прошлой зимой, кажется, у него такая же херобора была с этой потребностью просто побыть, ну, одному: несмотря на то, что его так же постоянно куда-то таскали, когда они были в деревне, он все равно стремился поскорее вернуться, как и сейчас. Антон одергивает рукав куртки, чтобы та полностью закрывала запястье, щелкает покрасневшими пальцами и в этот момент слышит: — Антон? Он поднимает на нее глаза. Смотрит, чуть выгибая вопросительно брови. — Я… — тянет Люба длинно, и Антону кажется, что он успевает мысленно добраться на своих двоих до дома в городе, а затем так же вернуться сюда, на заснеженную улицу, где едва ли можно что-то увидеть, прежде чем Люба продолжает: — Не хочешь… прогуляться как-нибудь? Ты еще долго здесь? Повисает пауза. Антон пожимает плечами, что дается ему со сложностью из-за толщины куртки. В горле теряется тихое: блять. — Немного, — отвечает он. Буквально каждый звук этого слова тонет в свисте сильного ветра. Люба, наверное, неловко улыбается. Антон не смотрит на нее. Он не хочет смотреть на нее. Он глядит на мансардную крышу углового дома, украшенную гирляндами, горящими белым цветом, — те мерцанием выделяются на сером фоне зимней деревни. Через мгновение четкая картинка перед ним размывается, и Антон трет глаза. Ему бы, сука, лечь спать, проснуться… когда там они уезжать планируют — утром четырнадцатого? Еще одна ебаная неделя здесь. Как бы Антон не любил деревню, домой ему хочется больше всего, чтобы с кем-то вот так не сталкиваться, чтобы он сидел у себя в комнате и… ничего. Жрал, залипал в телефон, переписывался с пацанами и дрочил. И выходить куда-то с Любой — тем самым кем-то — ему не надо. Не хочется. Нахуй что-то выдумывать, придумывать, когда можно твердо и точно сказать: нет. Но Люба вдруг открывает рот — не дает Антону все-таки сказать это «нет». Она — совершенно незнакомый, чужой ему человек. Она Антону никто. Как если бы левый чел из школы подбежал к нему на перемене и заявил: ну че, епта, погнали гулять на выходных. И желания, чтобы этот «кто-то» в лице Любы стал не-чужим, у Антона нет. Как и поддерживать этот диалог в принципе. Люба закрывает рот. Ничего ему так и не говорит — только прячет подбородок еще глубже в шарф и разминает ладонь, спрятанную в варежке. Антон останавливается. Достает из кармана телефон, улавливая, что Люба тоже застыла рядом, будто они идут… блять, как будто они реально имеют одну цель — что она там хотела, пойти в магазин, поболтать да погулять? Антон чувствует, как от одной только мысли, что она подумала, что он идет с ней и пойдет дальше, начинает злиться. Блять. Ну что за хуйня. Уже который день он понимает: его заебало. Антон мусолит это слово — заебало, заебало, заебало — третьи сутки. Он просыпается, существует вне реальности целый день, ложится уже ночью в постель, закрывает глаза, думая: я заебался. Такого никогда не было — блять, он никогда, сука, серьезно в жизни не повторял настолько часто это слово. И эта Люба… Блять. Антон хочет сказать: слушай, давай я сейчас молча развернусь и свалю, нахуй, домой, а ты не примешь это на свой счет. Слушай, давай я просто уйду. Но в реальности он, отрываясь от времени на экране, который он уже до дыры глазами выжег, все-таки выдавливает из себя: — Я пойду. — И вскидывает на нее прямой взгляд, так и слыша, как в голове кто-то стучит огромным дедовским молотком, — и дубасит так же, как он, когда забивает гвоздь в стену. Еще секунда — и Антон буквально почувствует, как этот ржавый кончик гвоздя врежется ему в висок. — Пока. Люба оглядывается, словно кто-то может помочь ей ответить на вопрос: а какого хуя, собственно, произошло. Не знаю, Люб, но дальше шуруй сама. — Так ты придешь завтра? — Я уже сказал, что посмотрю. — Хорошо, — проговаривает Люба. — Тогда до встречи? Кивнув, Антон сует телефон в карман, еще раз быстро глянув на время — почти шестой час, — и быстрым шагом идет назад. Если ему повезет — Антон уже через полчаса залезет под одеяло. Если нет — то, ну, бля, кто-то вообще удивлен? Антон, вон, нет — уже смирился, что его дергают примерно каждые три с половиной минуты. Вроде каникулы, время для отдыха, а Антон устал сильнее, чем за первые две четверти вместе взятые. Господи, как же он… заебался.

***

Арсений застегивает замок спортивной сумки и зачем-то проводит по ней руками, как будто убирает с нее слой пыли. — Так… Кактус Сережа на комоде тоже готовится уезжать — Арсений даже нашел для него коробку. Хотя он не уверен, что ему понравится у родителей. В том, что Арсению у родителей понравится, он не уверен тоже. Вздохнув, Арсений садится на край кровати, ковыряет розовый катышек от штанов на коленке и думает, что их, наверное, стоит сменить на какие-нибудь… другие. Он тут же подскакивает, поправляет быстро плед и уносится к шкафу. В нем почему-то нет его особенных джинсов. Арсений, хмурясь, стягивает с себя штаны, складывает их в руках и думает, стоит ли брать с собой. Наверное, нет. Покусывая губы, он пытается оторвать нитку, подцепив ее короткими ногтями. Не получается… — Не очень и хотелось, — быстро говорит он, убирая штаны на полку — брать ему их точно не стоит… папе вряд ли такое понравится. У Арсения вообще ощущение, что тому ничего не может нравится. Как будто все вокруг — ерунда, которая недостойна его внимания. В детстве он тоже так думал, но у него… не было с чем сравнивать, он… существовал с родителями и никакой другой жизни не знал. А хотелось, очень. Теперь, когда он знает, что такое полная свобода, возвращаться домой трудно. Да, его свобода другая и наполненная, если не чем-то активным, то тараканами, но они хотя бы его собственные. И не факт, что эти тараканы бегают по — Арсений надеется, что только — ванной, возможно, и по голове тоже. Но вообще, Арсению тараканы не очень… нравятся. И эта тараканистая свобода, по скромному мнению Арсения, — более подходящая ему среда обитания. Блин… а вдруг он тоже немножко таракан… — Арсений, прием. В дверном проеме оказывается Марина. Арсений дергается, понимая, что стоит без штанов. — Ты чего… не стучишься, вдруг я тут… занят. — Не переживай, я слышу, когда ты дрочишь, меня это не интересует. Арсений раскрывает широко глаза, хлопая ресницами. Слышит?.. — Я могу твой ноут одолжить? — быстро говорит она. — У меня, ебаный стыд, этот сраный телефон опять на пенсию вышел, я, блять… не могу уже с ним, а у меня там… — Конечно! Ему не очень важна причина — Марина выглядит расстроенно, наверное, там действительно что-то важное… — Я только… немножко оденусь. Не то чтобы Арсению сильно неловко — он уже щеголял перед Мариной и в одних трусах и… кажется, как-то без трусов, но он надеется, что этого не было и ему показалось. Но одеться все равно хочется. Марина коротко кивает и скрывается за дверью. Из шкафа все еще торчат не те штаны, которые нужны, и Арсений, тихо пробурчав себе что-то под нос, зарывается в вещи чуть ли не с головой. Он дергает с вешалок джинсы с огромной дыркой на колене. Они классные, но эти не понравятся маме… Арсений выпрямляется, не понимая, какого фига он в двадцать четыре года должен носить то, что нравится его родителям. А потом понимает — проще сейчас надеть то, что понравится родителям, чем потом слушать их нравоучения. Что розовое носят только девочки, что с дырками на коленях он заболеет, что длинные волосы это как-то… по-гейски, что лучше жить с ними, что на права лучше сдавать в другой автошколе, что друзья Арсения не такие. Что, что, что. Насупившись, Арсений снимает с вешалки черные джинсы. Без дырок, без нашивок. Цепляет с перекладины простой ремень, медленно застегивая его на штанах, и рассматривает картину над кроватью. Она классная. Когда Арсений только переехал в эту квартиру, стена пустовала. Хозяйка квартиры вообще особо никаких вещей не оставляла, а Лева почему-то тоже ничего не… украшал. Он еще сказал, наверное, месяца через два, после того как они начали жить вместе, что Арсений свил гнездо. Кажется, Арсений только похихикал, добавив, что и правда гнездо, даже яйца есть… Эту картину он притащил из какого-то странного ларька рядом с подземным переходом и первым делом, когда пришел домой, начал забивать огромный гвоздь в стену. Скакал по подушкам и крошил штукатуркой на постель. Оказалось, что Лева смотрел за ним все это время. Арсений решил, что он над ним смеялся, но Лева уверял, что это не так, и даже помогал потом ровно вешать полотно. Арсений смотрит на изголовье кровати, покусывая заусенец большого пальца на правой руке, и хмурится. Они трахались тут, после того как повесили картину. Скользя быстрым взглядом по комнате, Арсений понимает — они везде в этом доме трахались. Вспоминать об этом круто и некруто одновременно, но Лева после новогоднего… случая появляется в голове все чаще, и игнорировать его… как будто некрасиво. Думать обо всем этом Арсению не очень нравится… Ему как-то нехорошо от этого. А еще ему нехорошо, когда он вспоминает про Антона. Он прокручивает раз за разом два вечера — дискотеку у учеников школы и праздник у Сережи. Ощущение, что весь год складывался так тухло, что не исчерпал своего запаса неожиданностей и судьба решила вывалить все на Арсения в последние дни. Утром той декабрьской пятницы — блин, еще только утром ведь, и правда! — у Арсения было так… тихо внутри. Он не испытывал тяжелых, будто обременяющих чувств, не давил на себя и не ругал даже за что-то — занимался рабочей мурой, которой почему-то… не становилось меньше, разговорился со школьным секретарем, посидел в кабинете, даже поесть толком не успел! Несмотря на… привычный для него хаотичный темп происходящего, ему правда было спокойнее, чем обычно. И вечер, блин, тоже не должен был пройти иначе. Арсений, искренне убежденный в том, что, когда он придет домой, он попробует приготовить картошку пюре и прибраться у себя в комнате, в конечном счете только растерялся. Выбежал из здания школы, постоял на остановке, постоянно согревая теплым дыханием пальцы, залетел в автобус — и до дома. И… елки-палки, ничего не получалось. Они чуть не поссорились с Мариной, потому что Арсений забыл убрать с плиты кастрюлю с котлетами, картошки дома не оказалось, а убраться в комнате Арсению просто… блин, как будто было негде — все на своих местах, аккуратно поставлено и разложено. Чувствуя, как внутри разгорается паника — боже, что он вообще позволил себе там! — Арсений мотался из угла в угол спальни, а затем и вовсе вернулся на кухню к Марине. Та, Арсений заметил, не хотела говорить… может, даже именно с ним, и из-за этого стало так, ох, тоскливо, будто все против него настроилось. — Не хочешь фильм посмотреть какой-нибудь? — все-таки спросил тогда Арсений негромко, уперевшись поясницей в край столешницы. Провел языком по пораненным от укусов губам — эту привычку давно пора искоренять… Марина, до этого хмуро смотрящая в экран телефона, подняла на него взгляд: — Я слишком заебалась, Арсений, — и снова опустила голову. — Хорошо, — сказал он в ответ. — В смысле… не хорошо, что так все, но… — Я поняла. И больше ни слова. Арсений смотрел на Марину еще пару минут, как если бы смог, глядя на ее лицо, понять все эмоции, которые она испытывает. Он не знал, чем они могли быть вызваны, мог лишь… предположить, что работой, какими-то особо трудными задачами. Марина, несмотря на привычку что-то откладывать на потом, одна из тех, кто не будет тянуть, если тянуть действительно нельзя. Делает много, — думал Арсений, отвернувшись к кухонной тумбочке и медленно водя ложкой в чашке с несладким чаем, — ей бы немножко отдохнуть… Арсению отдыхать не надо — у него все хорошо. У него все еще нет ощущения, что он может устать, что он может позволить себе это сделать, хотя раньше все было иначе. Такая, блин, странная штука! Он теперь совсем перестал думать об этом: будто и правда… энергии настолько много, что она выплескивается из него не только действиями, но и словами, обычными выдохами. В тот вечер Арсений маялся. Он крутил в голове мысль — «как я мог позволить это! Как я мог не отходить?» — и не мог ни на чем сосредоточиться. Брал в руки влажную тряпку, чтобы протереть комод и стол в комнате — вспоминал, как мял в пальцах собственную шапку, когда Антон уже отошел. Переодевался перед сном — чувствовал, как внутри все напрягается от осознания, что Антон буквально… просто хотел помочь вытащить шапку, а Арсений напридумывал себе. Снова, блин, дал чувствам возможность взять верх, иначе никогда-никогда не получалось! Ложился в постель — и думал, думал, думал. Антон… просто хотел помочь. Он только хотел потянуть шапку, только вытащить ее из куртки, потому что Арсений снова запутался в вещах. Арсений же… Боже! Он не выпускал ладони из антоновской, будто ощущать его немного шершавые, теплые… влажные пальцы было гораздо любопытнее. Внутренний голос нашептывал: Арсений, ты дурачок. Так нельзя, так нельзя, так… Паника захватила под ночь еще сильнее: Арсений начал думать, что его выгонят из школы, что Антон расскажет, что Арсений, последовавший странному эмоциональному порыву, провел пальцем по чужой руке, что он уже не вернется к себе в кабинет… А он ведь только прижился в нем! Арсений вертелся на постели так, что собрал под собой всю простыню и уронил одну из подушек. Подскочил — дернулся, чтобы поднять ее, поправить белье, а затем вдруг остановиться и быстро глянуть на себя в зеркало. Это не влюбленность. Он не мог! Не так! Не сейчас! Что угодно, что угодно, блин, но не это. Арсений правда очень хотел влюбиться, ощутить все это с новой силой, но… чтобы вот так? Девятиклассник, который наверняка считает Арсения странным и… чудаковатым, как в принципе и все, наверное… Серьезно, блин, девятиклассник? Он влип. Арсений осознал это один раз, хлопнул себя по щекам, потер их до красных пятен, снова взглянул на отражение — и осознал второй. Безумный, прибивающий к линолеуму страх, что теперь все поменяется, что Арсений сделал что-то ужасное — он правда сделал, блин! — теперь окутывал каждое чувство, появляющееся внутри. Радость смазывалась растерянностью, грусть — волнением, а веселье — горьким ощущением, что то, что произошло, теперь станет причиной, почему никто из учеников не захочет с ним общаться. Как будто… все уже все знают. Что они знают — Арсений не знал. Он даже будто… стал забывать, что произошло, и это тоже дернуло паникой что-то внизу живота. Сейчас… полегче. Арсений решил, что, пока ему не позвонили из школы и не сказали, что он растляет несовершеннолетних, все нормально. Арсений вздыхает, оглядывает еще раз медленно комнату, подходя к комоду, берет кактус — Сережу! — в одну руку и сумку — в другую. Блин… уезжать надо… На выходе он наступает на что-то… неприятное. Крошка какая-то. Полы плохо помыл. Плохо! В новый год и с грязными полами. Арсений вылетает в коридор, смотрит на Марину, сидящую за кухонным столом, и говорит быстро: — Так… Ну все, я поехал. Там полы в комнате грязные, но ты ноутбук бери. Он ставит сумку на пол и аккуратно на нее же выставляет коробку с кактусом. Ботинки еще засунул куда-то. Фиг найдешь. Арсений застегивает на них, когда находит, маленькие замочки, снимает с крючка куртку, надевая, и берет с комода у стены шапку. Натягивает на голову и поправляет челку, смотрясь в зеркало. В карманах его пуховика должны лежать перчатки, и Арсений лезет в них, чтобы проверить. Без них на улице совсем уж грустно, но холоднее все же немного больше. Марина выползает из кухни, облокачивается на стену и разглядывает Арсения, улыбаясь. — У тебя ширинка расстегнута. Арсений, уже касающийся замочка на куртке, смотрит на штаны. — Блин, ну Марин! Он быстро тянет собачку вверх и смотрит, чуть улыбаясь, на Марину. — Только заряжай ноутбук. Он глупый немножко, но с ним можно попробовать подружиться, — поправляя капюшон, негромко говорит Арсений. — У меня правда не получилось пока. — Если родители заебут — приезжай назад. Я тебе адрес турбазы скину, с нами потусишь. — Она выпрямляет перед собой руки, вытягиваясь, даже зевает, прикрыв глаза. — Мы еще после Рождества там будем пару дней точно. — Спасибо, — хватая в руки сумку и коробку с цветком, бубнит куда-то в воротник Арсений. — Я обязательно подумаю. Марина стоит у стены и смотрит на уходящего Арсения до того момента, пока закрывающаяся дверь вдруг не распахивается. — Телефон! Арсений заскакивает домой, опуская вещи на пол, и водит руками по карманам. Он хлопает глазами, разглядывая Марину, выплывающую из его комнаты с телефоном и наушниками — купил наконец-то — в руках. Он хватает уже в который раз сумку и выходит из квартиры. Прикрыв дверь и несколько раз повернув ключ в замочной скважине, Арсений выдыхает, взволнованно смотрит на экран телефона и прикусывает губу. Время уже перевалило за три часа дня, а поезд у него, кажется… блин, через два часа. Лишь бы не опоздать… Арсений один раз, еще в университетское время, уже опоздал на автобус, который ходит раз в полтора часа из этого города в город к родителям, — пришлось еще почти минут сорок отсиживаться под проливным дождем, а потом, уже приехав, несколько дней лежать с дурацкой простудой и… елки, невозможностью выбраться куда-то за пределы дома. Мама тогда постоянно вертелась вокруг него — что-то подносила, проверяла, говорила какие-то слова… Арсений уже и не помнит толком ничего, прошло, кажется… лет пять с этой поездки. Он знал, блин, что не нужно было так — засиживаться за ноутбуком, желая найти побольше классной музыки на плеер, а потом бегать по квартире в поисках зонта, который он так и не нашел. А время потратил — и за это… получил. Папу он не видел с прошлых зимних праздников — тот не приезжал к нему сам, хотя собирался, и Арсений, блин, очень-очень был этому рад. Сама мысль, что он может ходить по его квартире и как-то… рассекать здесь воздух присутствием, выбивала все привычное спокойствие в груди. Арсений старается всегда отметать вообще даже представление о подобном, но иногда все же расстраивается — знает ведь, что рано или поздно он все-таки приедет и… ох, боже. Арсений опускает глаза, глядит на ботинки, чистые и отдающие блеском, а затем дает возможность неприятной мысли скользнуть в голову и будто погладить холодными пальцами череп. Арсений почти видит, как папа поднимается по этой подъездной лестнице, держа в руках черный дипломат, без которого он никуда не ездит, как он встает рядом и спрашивает, мол, чего стоишь, открывай. Зависнув на этом возникшем в голове образе смурного папы, Арсений чувствует тиснение внизу живота — будто съедаешь несвежий йогурт и гоняешься с ощущением мути. Арсений один раз так провел почти весь вечер около унитаза, выходя из туалета лишь ради того, чтобы посмотреть, готов ли вишневый пирог, который он со старанием делал до этого. Его плеча вдруг касаются. Арсений дергается, чуть не уронив Сережу и сумку, и видит счастливо улыбающееся лицо Олега. — Привет! — говорит тот громко, и его голос эхом отдается от стен подъезда. — Ой, привет, — тихо отвечает Арсений. Он едва ли успевает придержать Сережу, поэтому тот сейчас крепко прижат к груди одной рукой. — С Рождеством! — еще громче прежнего восклицает Олег, подходя еще ближе. У него в руках Арсений замечает ключи и коробку, украшенную оберточной бумагой и бантиком. Как мило! — Не хочешь зайти? Привычка Олега постоянно звать Арсения к себе домой не проходит совсем… Он что два года назад мог постучаться к ним в квартиру и с улыбкой пригласить к себе — только одного Арсения! — что сейчас, когда Арсений, немного взбудораженный, с уже наверняка растрепанной челкой, торчащей из-под шапки, явно торопится. Мысль впервые согласиться на приглашение сейчас кажется не такой… отталкивающей. Нет, Арсений, стоп. Нетушки. Его уже ждет мама — она буквально час назад прислала в Вайбере фотографию фруктового торта, который купила в честь его приезда, и отправила несколько улыбающихся смайликов. Это, несмотря на суетливое волнение внутри, откликнулось приятным ощущением, и Арсений прислал маме сердечко в ответ. Его уже, наверное, ждет папа. Он ничего ему не писал и не звонил, но… Он наверняка ждет. Арсений не знает, блин, надеется он на это или нет. — Тебя тоже с Рождеством, — мягко улыбается Арсений, перехватывая сумку. Олег уже тянется к ней, и Арсений, дернувшись, не дает ему даже коснуться ее. Сделав вид, что это не встревожило его, Арсений мотает головой: — Я уезжаю сейчас. Мне… я не хочу. В присутствии Олега постоянно повторяются две фразы — «мне надо бежать» и «я не хочу». Ни в одной из них нет лжи — Арсений правда чаще всего сталкивается с Олегом тогда, когда ему требуется куда-то уйти! — Ну ладно, — заметно загрустив, говорит Олег. — У тебя красивая шапка. — Спасибо, — кивает Арсений, улыбаясь уже уголком губ. Еще одна привычка Олега в копилочку — постоянно делать Арсению какие-то комплименты, касающиеся то ли его внешности, то ли чего-то, что есть на нем или у него. — Мне тоже нравится. — Можно я позвоню тебе на днях? Ох, боже. Арсений с удивлением смотрит на Олега и кидает быстрый взгляд на лестницу. Ему бы рвануть вперед, совсем чуть-чуть, но оставлять Олега вот так… неприлично и некрасиво. Он и так постоянно сбегает от него. И от всех. Блин, серьезно! Арсений заколебался постоянно от всех убегать куда-то… — Ну… позвони, — выдавливает из себя Арсений. — Просто… я могу не сразу ответить. — Я позвоню еще раз! Арсений кивает, немного улыбается и, наконец, слегка обходит Олега. Тот прощается с ним, снова хлопает его по плечу и скрывается за дверью собственной квартиры. Моргнув, Арсений делает несколько быстрых шагов вперед, надеясь, что такси не уехало. Этого еще ему не хватало: ну почему он вечно не может делать все вовремя, а куда-то улетает! Уже спускаясь по ступенькам, Арсений надеется, что все будет хорошо, что он… отдохнет. Заглядывая зачем-то в почтовый ящик, он думает, что действительно может уехать, если ему будет… не так. Арсению хочется общаться с близкими ему людьми, приезжать и узнавать новое. Но у него не получается… почему-то. Ему как будто-то что-то мешает. И вечно появляется что-то «не то», из-за которого хочется спрятаться где-нибудь, притворившись улиткой в ракушке — оставить снаружи только… красивые глаза на палочках и больше ничего, даже несмотря на то, что раздавить улитку это… дело пяти секунд и одного — в голове Арсения это совершенно точно отцовская обувь — тяжелого ботинка. Такси, блин, на месте: припаркованное около обочины, оно сразу же бросается Арсению в глаза, и он спешит к нему, чуть не поскальзывается на мокром снегу и льду под ним. Дверь на заднее сидение распахивается легко, и Арсений плюхается, тут же здороваясь с водителем и извиняясь, что опоздал. Водитель смотрит на него через зеркало заднего вида, быстро улыбается чему-то и качает головой — так и говорит, что все в порядке. В момент, когда его рука тянется к ключу зажигания, Арсений выдыхает, ставит сумку рядом с собой, а кактус — на колени. На некоторое мгновение его словно отпускают все переживания, и он только представляет, как скоро сядет в поезд, доедет до дома и окажется в месте, где провел большую часть собственной жизни. Не сказать, чтобы увлекательную тогда, но зато насколько… интересную — потом! И ни маме, ни папе лучше об этом не говорить. Арсений улыбается, прикладывается щекой к окну и прикрывает глаза. Может, все и правда пройдет… хорошо.