Дать задний ход

Папа смотрит на дорогу и иногда поглядывает на Арсения: он чувствует это боковым зрением. Пуховик сейчас кажется настолько огромным, что Арсений ощущает себя большим пушистым пингвином — не хватает только поездки куда-нибудь в Антарктику, чтобы затеряться среди своих, блин. — Тебе что мама с собой дала? — Банки… с вареньем и огурцами. И курицу. Яблоки. Арсений косится на лицо папы — тот улыбается. Обычно Арсений его улыбку характеризует словами «скромная» и «лаконичная», потому что папа в принципе как-то… особо не проявляет много эмоций, но эта даже напоминает добрую, теплую. Словно Арсений не о еде сказал, а о первой пятерке в школе. — Она хотела пирог с вишней тебе сделать. Жужжала мне вчера вечером, — продолжает папа, и Арсений тоже чуть улыбается, вспоминая, как утром мама рылась в морозилке, — но вишня эта ваша закончилась. — Почему «эта ваша»? — Да вы ее с мамой едите постоянно. Папа включает поворотник и бросает на Арсения быстрый взгляд, тут же возвращая внимание на дорогу — они почти около вокзала, кажется. До этого практически весь путь они молчали: Арсений смотрел в окно и думал, что ему нужно купить себе несколько пар носков — хотелось бы с лягушками, например, — и порыться где-нибудь в поисках нового постельного белья, а папа… Он ехал и ничего не говорил. Арсений даже не пытался рот открыть — не специально, просто улетел куда-то… Проходит еще несколько минут. Арсений ерзает на месте, одергивает пуховик и достает из кармана телефон. Снова никаких оповещений: только цифры, показывающие время, виджет с погодой — минус девятнадцать градусов! — и появившееся требование ввести пароль, когда Арсений проводит по экрану. Он залезает в галерею и пролистывает последние сделанные фотографии. Пару дней назад они с мамой ходили гулять в городской парк, и Арсений так много там смеялся и улыбался, потому что мама часто хихикала и показывала ему новые клевые места — магазины, открывшееся в прошлом году кафе и фотоплощадку. Там Арсений наделал столько снимков, что теперь ему приходится удалять половину, чтобы не забивать, блин, память и чтобы не смотреть где-то на закрытые глаза или сморщенное лицо. Папа с ними не пошел — он остался дома и ковырялся в непонятных бумажках на кухне. А сегодня утром он сказал, что отвезет Арсения до вокзала, потому что ехать на автобусе — это чудесный шанс попасть в пробку, так как час-пик. Какой час-пик может быть во время новогодних праздников, Арсений немножко не понял, но решил промолчать — может, папа просто захотел его подбросить?.. — Как у тебя с работой? Арсений выдыхает, блокирует телефон и смотрит на машину, стоящую прямо перед ними. Та яркая, красивая и чистая — ни одного пятнышка не видно. Арсений тоже хотел бы себе машину, наверное, но переживает за собственное вождение, хотя права у него есть… Получил в восемнадцать, когда еще был в родном городе — как раз в июле, за месяц до отъезда. А папа как-то предлагал купить ему машину. Арсений тогда посмотрел на него с огромным удивлением и тут же замотал головой — еще чего! Ему — и машина! — Арсений? Блин. Повернув голову, Арсений смотрит на папу и пытается быстро вспомнить, что тот у него спросил. Кажется, что-то про работу, да? Да ешкин кот. — Хорошо… Все в порядке, — коротко отвечает Арсений, прикусывая верхнюю губу и потирая место под нижней. Обводит пальцем едва выпирающий контур шрама и тут же убирает руку к себе на колено. Внутри его начинает трясти, и он тут же опускает голову, чувствуя, как челка щекочет лоб. Боже, лишь бы папа не спрашивал ничего про коллег, зарплату, режим работы, просто… пусть ничего, пожалуйста. — Ты в понедельник выходишь? — Нет… Во вторник. — Почему? — спрашивает папа, не смотря на него и выворачивая руль. Кажется, до вокзала осталось всего минут десять… или пятнадцать — точно Арсений не помнит, но улицы знакомые. — У меня просто… в этот день почти выходной. — Почти? Боже, блин. Арсений пытается составить в голове предложение, которое не будет требовать уточняющих вопросов после и которое… не будет звучать так, словно он хочет поскорее закончить этот диалог. — Занимаюсь… бумажками дома и иногда езжу куда-то. Если попросят. — То есть системы нет какой-то? Папа говорит не строго — Арсений это точно осознает, но все же кажется, что он будто… пытается надавить на него. Или как-то снова намекнуть, что Арсений творит чепухню и ему нужно из этой школы уходить, блин. Он сам знает, что ему нужно. Все! — Есть. И тут же кусает нижнюю губу. Помолчав пару секунд, продолжает: — Просто… не всегда же получается все наперед узнать, вот. — Понял, — кивает папа, и Арсений еле отговаривает себя от того, чтобы покривляться. Ему… ничего плохого ведь не сказали. — И тебе все еще нравится? Работать в школе. Арсений, даже не задумываясь толком, выпаливает громкое: — Да! — И тут же хмурится. Говорит тише: — Нравится. Нет, он даже не врет! Ему же нравится, правда? Он же делает все с удовольствием? Если бы удовольствия не было, он бы тут не находился, да? — Ну хорошо, — произносит папа, поднимая уголок губ. Задевает поворотник; тот перестает трещать через несколько секунд — они оказываются на уходящей далеко вперед дороге, и Арсений уже сомневается, что им осталось всего минут пятнадцать до вокзала. До поезда, кажется, еще час — Арсений, наверное, успеет забежать за бутылкой воды и купить себе что-нибудь сладкое. Еще несколько минут проходит в молчании, и Арсений снова начинает ерзать. Трогает кончиками пальцев щеки, глядя в окно, думает, что лучше бы он надел те удобные штаны, которые он хотел надеть перед поездкой, и что лучше бы люди изобрели телепорт, и что он сейчас уже мог бы быть дома, и что надо будет забежать на днях к Сереже, и что надо спросить у Нины Васильевны, бабушки-соседки этажом ниже, когда его очередь кормить бездомных котов… — Так, что еще хотел-то, — снова начинает папа, и Арсения передергивает: возможно, из-за сквозняка, но того в машине нет… Здесь тепло, даже жарко. Арсений поэтому расстегнул пуховик и теперь комкал в пальцах мягкий вязаный шарф. — А, вспомнил. Мы хотели, чтобы ты познакомился с дочкой Белова. — Белова? — тихо переспрашивает Арсений, пытаясь вспомнить, кто это, и уже понимая, к чему папа ведет. Почему у него сейчас не может заболеть голова и он просто не может уйти в комнату?.. Блин, Арсению не нужен никто! Нет, нужен, нужен, но… не вот так. Все эти намеренные, нарочные знакомства никогда Арсения ни к чему хорошему не приводили — обычно все как-то… случайно складывалось. А папа очень хочет, чтобы он не просто начал общаться с той девушкой — он хочет, чтобы Арсений начал с ней встречаться, чтобы они поженились, чтобы съехались, чтобы у них родились дети, чтобы, чтобы, чтобы. — Да. Не помнишь? Он мне рекламный проект помогал запускать. — Понятно… Арсений прищуривается и видит маячащее вдалеке огромное здание вокзала. Еще чуточку, совсем немного, и он сможет перестать говорить… на эту тему, сможет избежать этого в очередной раз. Папа не сможет заставить его знакомиться с кем-то, он не будет этого делать, не сейчас, блин, точно нет. Можно было бы, да, — но зачем?.. — И ты можешь попробовать поговорить с ней. Ты ей понравился, кажется. — Откуда она знает меня? — округлив глаза и удивленно посмотрев на папу, спрашивает Арсений. Он не хочет, чтобы кто-то заочно знал его… Разве это знакомство? Разве это может как-то… заставить человека почувствовать симпатию? Боже, серьезно, симпатию?.. Еще этого не хватало… — Да фотографии видела. Алиса ее зовут. — Она была дома у вас? Арсений произносит «у вас» и тут же прикусывает себе язык. Папа, может быть, этого не замечает и даже не смотрит на него в этот момент, но самому Арсению это слух резануло. Если бы кто-то, кто ему важен, сказал такую… явно очерчивающую границу между «твое» и «мое», он бы почувствовал себя очень неловко. И грустно, блин. Арсений надеется, что папа просто не обратил на это внимания. — Конечно. Они частенько заезжали к нам. Сейчас реже. И Алиса спрашивала про тебя. — Это же было давно? Они останавливаются на перекрестке. На светофоре загорается красный, и папа наконец переводит на Арсения взгляд, задерживающийся на его лице больше, чем одна секунда. Огромные буквы слова «вокзал» Арсений уже может увидеть особенно четко. — А что? Ты уже хочешь узнать ее номер? — Папа, дернув бровями, улыбается, и Арсений тянет кривоватую улыбку в ответ. Ага, блин, а еще сразу предложить ей выйти за него замуж — это же так работает, да? — Не хочу я. — У тебя кто-то появился? Арсений, стоит папе только задать вопрос, вспоминает про конец декабря — про Леву и Антона. Его тут же передергивает, и он сводит к переносице брови, несильно прикусывая нижнюю губу. Прошло уже почти две недели, осталось всего ничего до новой четверти, а его все еще немного трясет от произошедшего — и от того столкновения в коридоре, и от поцелуя на балконе. Разница лишь… одна. Леву Арсений не увидит еще долго либо вообще не увидит — в этом он теперь очень… сильно уверен, блин, — а Антон же учится в школе, в которой Арсений работает. И он будет его видеть. Очень, боже, часто. Возможно, чаще обычного — Арсений в декабре, кажется, настолько часто замечал его, что иногда складывалось впечатление, что Антон специально оказывается где-то поблизости всегда. В коридоре, столовой, около его кабинета, прямо напротив, около гардероба, около библиотеки… То ли Антон специально его преследует — что полнешний бред, конечно, — то ли Арсений неугомонный и оказывается везде, где только можно, а потом еще удивляется. У него такая каша в голове — теперь гречневая, не перебранная, с черными камешками, — что даже нет ничего странного в том, почему Арсения очень… сложно воспринимать. Даже Марина, с которой они бок о бок уже столько лет, иногда зависает и смотрит на Арсения так, словно он не просто в очередной раз перенес кактус из комнаты в зал, а, блин… все-таки завел себе кучу лягушек и теперь жил вместе с ними в комнате. Неважно, что это была его… маленькая мечта. Да. Именно поэтому его так сложно воспринять. И принять как-то, блин. Что он вообще хочет от людей вокруг, если даже порой не может понять, что нужно ему самому?.. Папа уже жмет на газ, когда Арсений все-таки открывает рот и вытаскивает из него слова: — Никого. Я один. — Ну вот и все. Познакомишься. Я сейчас Мише позвоню, он номер продиктует Алисы. — Не надо, пап! — громко, дернувшись с места и чуть не ударившись головой об потолок машины, восклицает Арсений. Дыхание учащается, и он, сжав крепко в пальцах шарф, догоняет предыдущий выкрик-визг: — Мне уже нравится кое-кто! Папа молчит, хмурится мгновение, а потом, усмехнувшись, выворачивает руль, медленно припарковывая машину на обочине и переключив режим на коробке передач, — отсюда до вокзала идти пешком минуты… четыре, и Арсений уже представляет, как он сейчас откроет дверь и вылетит из салона. Но он почему-то не выходит. Смотрит на папу, ожидая… чего-то. Зачем, блин, ляпнул — теперь ведь лезть будет… — Ладно, — говорит папа, и Арсений удивленно смотрит на него. Параллельно пытается застегнуть пуховик и, пока тянет замочек вверх, успевает уронить на коврик машины перчатки. Ладно?.. Он уже хочет переспросить, точно ли папа… даже не начал ничего уточнять и не начал разузнавать все, но замолкает и тянется, просовывая руку между ног, за перчатками. Папа в этот момент стучит кончиками пальцев по рулю и смотрит на него — Арсений опять это чувствует. Он поправляет челку, надевает шарф и снова кусает губы. — Ну и хорошо, что нравится, — все-таки добавляет папа. Арсений выдыхает и чувствует, как у него расслабляются плечи: он и не заметил, как те были напряжены во время поездки. Попрощавшись, взяв вещи и выйдя из машины, Арсений машет папе, кивает, когда тот просит написать маме по приезде, и тут же летит к вокзалу. Он перебегает дорогу на пешеходном переходе, оказывается около здания и, остановившись, быстро натягивает перчатки на замерзшие руки. Если бы Арсений знал, что эта поездка закончится вот так, он бы даже не скривился на секунду тогда на кухне, когда папа сказал, что отвезет его. Могло, блин, быть и хуже.

***

— Дебил, отдай. Журавль хватает Макара за резинку штанов, потому что тот бегает без футболки, и пытается забрать у него из рук телефон. Макар ржет, тыкая пальцами по экрану, и носится по раздевалке от Журавля. Антон вытягивает ноги на лавочке, прислоняется спиной к стене и трогает ногтем край ярко-желтой футболки. Тут только они втроем, потому что все одноклассники уже слиняли на урок. — Ты видал, че у него там? Макар, смеясь, подбегает к Антону, вытягивая руку, и отталкивает от себя Журавля. Макар передает телефон Антону, и тот, улыбаясь, смотрит в экран и качает головой. В поисковике введено «гей порно», и первая ссылка горит фиолетовым. — Не, ну ты видел? Видел? О да, Антон видел. У него тоже сайты с гей-порно в браузере фиолетовые. Антон блокирует телефон, прокручивает его в руке и отдает Журавлю. — Ничего, Дим. Мы тебя поняли. — Мудак. — Журавль хлопает Макара по спине. Как только Антон подтягивает к себе ноги, утыкаясь лицом в колени, за дверью слышится звонок. Вздохнув, он медленно слезает с лавки, подходит к двери, спрашивает, облокачиваясь на стену рядом: — Вы идете? Порывшись в рюкзаке, Макар вытягивает светлую футболку, быстро ее напяливая. Журавль завязывает шнурки, согнувшись почти пополам. — Бля-я-я, — тянет Антон с улыбкой. — А нельзя было сначала это сделать, а потом порнуху смотреть? — Антох, ты понимаешь, — разворачиваясь, говорит Макар, — там такая ситуация… Антон открывает дверь, выглядывая в коридор, в котором стоит тишина, нарушаемая в один момент звуком свистка из спортивного зала. Им пиздец. — Угу, — хмурится Антон, — нам сейчас Александр Николаевич ка-а-ак, — он замахивается будто в замедленной съемке, — въебет. Журавль засовывает телефон в карман, застегивает его и подлетает к Антону, толкая в плечо и вываливаясь вместе с ним из раздевалки. Макар выходит следом. На лестнице никого не оказывается, а из спортзала уже доносится топот. Высокая деревянная дверь, измазанная сотнями слоев краски, угрожающе смотрит полосующими зелеными разводами прямо на Антона. Он со вздохом толкает ее и просовывает голову в проем. Александр Николаевич оборачивается и просто пялит. В зале повисает тишина. — И че это вы не на середину урока сразу пришли? Антон благоразумно заталкивает язык в жопу. — Заходите. — Щас въебет все равно, — шепчет Журавль, пока они медленно тянутся через огромное помещение. — Бля, Диман, завали, — шипит ему в ответ Макар. Они встают в самом начале шеренги под явно бычащий на них взгляд физрука. — Так, — начинает он, смотря на Макара, — короче, — зависает на пару секунд, — опоздуны бегут десять кругов. Остальные разминку проводят. Александр Николаевич отходит, глядя на часы, поднимает ко рту свисток, продолжая бычить глазами. По залу раздается свист, и Антон, косо развернувшись, начинает бежать. Он смотрит на ржущих Макара и Журавля и просто, сука, их ненавидит. Им-то заебись — у них тренировки постоянно, а у Антона из спорта только спортивные штаны, и те он не надевает: они валяются где-то дома. Ладно, ничего, это же не вечный урок. Пробегая мимо козла, в которого впечатывается Макар из-за толкнувшего его Журавля, Антон протискивается между ними. — Да блять… Хорош уже… — выдавливает из себя Антон. — И так… уже пизды… получили. — Бля, заебись, — хохотнув, говорит Макар. — Антоха голос разума, ебать. По залу гуляет ебливый сквозняк, и Антон жалеет, что не пришел сегодня в толстовке. Напялил нахуя-то джемпер. Лучше было бы просто съебаться или вообще не приходить. У Антона ноги болтаются как спагетти на вилке, каждый шаг неприятно отпружинивает по всему телу, а дыхалка сбилась так, словно он рыба на берегу, не имеющая возможности просто, сука, вздохнуть. — Шастун! Беги ровнее, че за херню ты тут изображаешь! Да ебаный стыд. Ощущение, что эти круги какие-то адские, потому что они превращаются в бесконечные, пока в один момент физрук не свистит, останавливая весь класс. — Построились. — Александр Николаевич ведет рукой, указывая на место возле стены. Класс выстраивается, лениво становясь в шеренгу. Антон пялится, тяжело дыша, в окно напротив, а потом быстро смотрит на Диму Позова. Тот болтает руками из стороны в сторону и медленно зевает, прикрыв глаза. Антону от этого зевать хочется тоже. — Макаров, ты руки-то из карманов достань, че ты там делаешь… Короче, играем сегодня. Какой мяч нести? Поднимается галдеж. Антон молча следит за шагающим в кабинет физруком. Тот притаскивает светлый волейбольный мяч, становясь перед классом, и кидает его Оксане, а затем уходит натягивать сетку. Антон делает шаг назад и садится на низкую лавку, прикрывая глаза. Хоть бы не дернули. — Ты идешь? — Катя пинает его носком кроссовки по ноге. Антон отрицательно мычит, пиная ее в ответ. — Ну он все равно тебя поставит. Иди на добровольных началах. — Антоха сдох, — медленно шевеля губами, говорит Антон и открывает глаза. Напротив стоит физрук, уперев руки в бока. — Я не понял. Ты че расселся тут? — Я мячей боюсь. Они меня покусали в детстве, когда я домой шел. — Давай вставай, бл-… — покачав головой, говорит физрук. — Мячи его покусали. Посмеявшись, Катя протягивает ему руку, чтобы помочь подняться. — Только ты на подачу не вставай. Кидаешь как говно. Антон хрюкает. — Это я говно или я кидаю говно? Катя вздыхает, отходя к половине зала, на которой играют девочки. Антон встает у сетки, просовывая в пальцы между ниток и повисает на ней. Он пялится на шорты Дарины — нахуя надевать шорты в январе? — скользит взглядом по идентичным шортам Иры и залипает на серой футболке Оксаны. У нее на груди огромные часы с какими-то блестками, и это выглядит… прикольно. Антон бы тоже в такой походил. Он отлипает от сетки через какое-то время. Встает ровно, все еще расфокусированно пялясь на Оксану, а когда наконец собирается и смотрит перед собой — натыкается на взгляд Иры, которая почему-то теперь тоже стоит у сетки. Она глядит на него, чуть приоткрыв губы, и Антон хмурится. — Че? Ира тут же отворачивается, лупит куда-то в сторону, а потом — Антону в глаза, говорит, задрав нос: — Хуй через плечо. Антон хмыкает и, повернув голову, видит засвистевшего физрука, который после вразвалочку уходит в кабинет. Главное не сдохнуть еще раз.

***

Антон прижимается жопой к подоконнику и разглядывает закрытую дверь кабинета Арсения. Ну и какого хуя он не тут? Нет, ему, конечно, очень хотелось, чтобы он больше не появлялся в школе, не разговаривал ни с кем и вообще не отсвечивал. Антон даже мысленно ему угрожал. Но он может, ну… вернуться в школу? Так сложно? — Бля-а-ать, — тянет Макар, начиная смеяться, — ты посмотри на него. Антон дергает рукав светлого джемпера, поворачивается. Макар стоит, прилипнув лбом к окну, и ржет, глядя куда-то на улицу, а потом тыкает пару раз по стеклу. Антон разворачивается, тоже прислоняясь к окну так, что чувствует лицом исходящий от него холод. — Опять ложку кому-то показывать собрался. — Знаешь, что меня больше всего пугает? — произносит Антон, дергая головой в сторону Макара. — Что кто-нибудь возьмет и согласится. Их дворник стоит с огромной лопатой в руках и разговаривает с какими-то девочками. Антон догадывается, о чем. Он почему-то предлагает всем девушкам и молодым учительницам посмотреть на ложки. Какие там могут быть ложки, Антон догадывается тоже. Обычно они с Макаром смеются с этого, но, когда он выходит из школы и видит этого самого дворника рядом с кем-то, хочется… остановиться, встать в непринужденную позу и просто смотреть, чтобы все было хорошо и он никого не… обидел. — Как его вообще не уволили еще? — прикрывая глаза, говорит Макар. — На него типа… никто не пожаловался еще? Антон поджимает губы, качая головой, и смотрит на то, как девочки уходят за ворота школы, а дворник так и стоит на месте. — Может, он сын депутата? Макар хрюкает, ударяясь головой об подоконник, выпрямляется и, сделав пальцами «козу», говорит расслабленно: — Блатной. Поправив спадающий с плеча рюкзак, Антон снова смотрит на дверь триста восьмого кабинета, а затем скользит взглядом по полу, застывая им где-то между стенами. Пару недель назад он стоял тут, и… Арсений тоже стоял рядом с ним. Этот момент воспринимается Антоном как какая-то шутка. Прикол. Словно этого не было. Ощущение того, что Антона очень сильно наебали, остается до сих пор. И, наверное, он хочет увидеть Арсения, чтобы понять, было то, что было, или нет. Вряд ли, конечно, он подойдет к нему с фразой: «Слу-у-ушайте, а мы с вами за руки не держались, ну так, чисто случайно?». Да это будет пиздец! Полный! У него там двое детей, жена. Две жены. Он придет домой, позовет их четверых и расскажет, что один ебнутый чувак из школы решил, что они прекрасная парочка. Пиздец. — О, — Макар разворачивается, немного задевая Антона рюкзаком, — пришли. Со стороны лестницы к ним подходят Журавль и Дима Позов, который держит шоколадный батончик и протягивает его Макару. За ними медленно идут Катя с Оксаной. — Спасибо, — говорит Макар, хватая шоколадку. Антон смотрит на людей, стоящих рядом, совершенно пустым взглядом. Еще секунда, и у него глаза в разные стороны разъедутся. Он отворачивается, снова пялясь в окно. После каникул выходить на учебу всегда ебано. Особенно странный получается первый день. Ощущение, что ты просто куда-то сходил по делам, а потом снова можешь сидеть дома сутками и спать до обеда. Тяжко быть учеником… Еще и зима скоро закончится: все будет таять и течь, а потом леденеть и снова таять. Антону вдруг вспоминается сон, которому, наверное, лет уже пять. Скорее всего, его глаза сейчас действительно разъезжаются, потому что ему сложно вспоминать, закрывая их. Он стоял у какого-то круглого магазина с большими витринами, весь закутанный в огромный пуховик, в шапке, сползающей на глаза, и с длиннющим шарфом на шее. Его отец, который был где-то совсем рядом, говорил с ним. И, честно, еще года три назад он мог вспомнить его голос, внешность, его самого. А теперь как-то сложно. Они покупали в этом сне новогодние кружки. Антон точно держал в руках, спрятанных от снега и холода мохнатыми варежками, красный стакан со снежинками. В последний раз Антон и слышал его голос лет в десять. По телефону. Тот поздравлял его с чем-то. То ли с днем рождения, то ли с новым годом, а может и с тем, что съебался от них. День рождения, да. Он еще подарок по почте прислал. Из… забыл. Он уезжал куда-то по своим военным делам, когда они уже лет пять с мамой не жили вместе. Ему в этом году исполнится шестнадцать. Отец не звонил ему уже пять лет. Женился, наверное. Вживую Антон вообще видел его лет в восемь. Он тогда тоже появился только на праздник. Стоял в каком-то… синем обмундировании, с нашивкой фамилии на одном кармане и какими-то непонятными штуками на другом. Вручил Антону здоровенную коробку с конструктором, которым Антон гремел весь вечер, и пакет с фруктами. У него на голове была фуражка, и Антон точно помнит, как совсем маленьким постоянно носил ее, когда родители еще жили вместе или когда отец забирал его куда-нибудь погулять после развода. Фуражка все время падала на глаза и мешала нормально вертеть головой. Антон думал, что вырастет и тоже станет военным. В горле становится неприятно, и один глаз как будто вот-вот выкатится. Антон быстро моргает. Пиздец, плакать одним глазом в школе из-за отца. Гений. Мама всегда говорила, что папаша у него конченый, что она не зря с ним развелась, и вообще, пошел он нахуй. Но просто… когда Антон был ребенком, с ним… хотели общаться? Он был кому-то нужен? Или все просто делали такой вид. Нянчились, чтобы он, видимо, не чувствовал себя хуетой, хотя он вообще почти не помнит, как переживал развод. Помнит, что пытался родителей мирить, что не понимал, нахуя вообще папа куда-то уходит, почему они кричали друг на друга и зачем кричали на него, когда он спускался по лестнице на кухню к ним, потому что не мог спать из-за шума. Антон даже к психологу ходил после их развода. Он не знает почему. Может, чтобы понять, не поехала ли у него, блять, крыша. Сейчас… он вырос, хотя бы немного, и понимает, почему происходило то, что происходило. Но тогда было обидно, что его, такого же члена семьи, никто не слушает и отправляют спать, хотя он все прекрасно понимает. Ругаться — плохо, не ругаться — хорошо, родители хорошие, поэтому они ругаться не должны. Хули не ясно этим взрослым? Антон трет лоб ладонью, чуть жмурясь из-за трели звонка. — Погнали. — Димка тянет Антона на себя, в сторону двери. Развернувшись, Антон смотрит на уже заходящего в кабинет Журавля и стоящего рядом Макара. — Чего завис? — Вот как думаешь, — чуть выдохнув, говорит Антон, — если на МКС будут выдавать Космостарс… не в тюбике, а просто… то у них по станции будут ракеты летать? Дима улыбается, толкая Антона. — Иди давай. — Нет, ну реально, — смеется Антон, шагая рядом. — Там еще звездочки… А молоко это космическая сперма, — тише договаривает он. Они заваливаются в кабинет последними. Учительница даже не поднимает голову. — Здрасьте, Ксения Олеговна! — кричит Антон. — Здрасьте, Шастун! — кричит Ксения Олеговна в ответ, и Антон чуть испуганно отшатывается в сторону первой парты, за которой сидит Макар. Макар вытаскивает из рюкзака зеленую тетрадь с нарисованными на обложке загогулинами. Антон смотрит на него, зевая, и, тоже доставая скромные пожитки, говорит шепотом: — Пиздец, надеюсь, она не поругалась с мужем сегодня. Макар хрюкает, тихо посмеиваясь, а потом ложится на парту, закрывая глаза. — Я в окно сейчас выкинусь. — Только парашют не забудь, — говорит Ксения Олеговна, не отрываясь от ноутбука. Антон начинает смеяться, глядя на Макара, который, хохоча, стукается головой об парту. На учительском столе, единственном во всей школе стоящим прямо у двери, а не у стены с окнами напротив, как обычно лежат кучи каких-то бумажек, стопок тетрадей, которые Ксения Олеговна постоянно собирает и не проверяет, а ещё горы контурных карт. Антон расширяет глаза, залезая почти с головой в рюкзак, и, облегченно выдыхая, достает с самого дна как из жопы собственную мятую контурную карту. Макар ржет, глядя на нее, и выкладывает на середину парты атлас. — Дебил, ты зачем туалетную бумагу принес. Антон пытается распрямить карты, в итоге чуть не отрывая обложку, и беззвучно смеется, трясясь и почти сползая со стула. — У кого-нибудь есть, — тихо выдыхает Антон и садится ровнее, — утюг. — Шасту-у-ун, ты че принес вообще? — Ксения Олеговна смотрит прямо на него. — Я не приму у тебя ничего из нее. — Да сейчас все будет. Антон приподнимается, разглаживает на стуле карты и садится на них. Пиздец, он, наверное, их с собой еще и в деревню возил. — Удачи на экзамене, — проговаривает Ксения Олеговна, поправляя кофту. — Спасибо. За первой партой сидит Димка, и Антон пялится в его спину, размышляя о бренности бытия, пока не слышит громкий голос Ксении Олеговны: — Контурные карты открываем, на десятой странице выполняем задание. Цветными, — грозно говорит она, — карандашами. Не надо мне синей ручкой все делать. Мустафаев, понял меня? Карты под жопой Антона как-то грустно шуршат, когда он спрашивает: — А мне как писать. — Задницей, Шастун. — По классу проходится тихий смешок. — Твоя проблема. И к концу урока показываем мне, что наделали. Антон достает карты, которые уже немного распрямились. — Жопа у тебя, — говорит шепотом Макар, показывая большой палец, — огонь. Никакой утюг не нужен. Угу, огонь. Эту жопу да в нужное русло… Так, стоп. Антон, ты вообще сзади себя видел? Пиздец. Там и жопы-то нет. Просто спина плавно перетекает в две другие спины, которые вообще-то ноги. Почему-то мысли про жопу ведут Антона за ручку к мыслям об Арсении. И Антон, вероятно, не Антон вовсе, а эстафетная палочка. Да, деревянная и плоская. О, кстати. У Арсения тоже же задница есть… Антон как-то вскользь смотрел. Интересно так. Зачем, правда, не ясно. Ага, да, насмотрелся порнухи своей, где все в жопы ебутся, теперь вот жопы и интересуют. Но не только в жопы. Там еще рты есть. Антон как-то пробовал засунуть себе в горло банан. Получилось не очень — в длину, наверное, с его безымянный палец. Арсения, вероятно, таким не впечатлить. Хотя… кто его знает. Может, и впечатлить. Вдруг он девственник. Что?.. Какой девственник?.. Боже, ему же лет тридцать, конечно же, он трахался. А Антон вот не трахался, но с ним бы был не против. В жопы или рты. Или, возможно, вообще без проникновения. Да, если бы у Арсения не было двух жен, Антон бы ему подрочил.

***

Арсений вытаскивает из рюкзака статуэтку и ставит ее на полку. Он думал о том, чтобы дать этой лягушке имя, но все никак не мог определиться: кажется, ничего лучше слова «лягушка» быть не может. В коридоре кто-то носился, и Арсений очень надеется, что это не пятиклассники. Те почему-то постоянно норовятся забежать к нему в кабинет и разнести все его вещи — то они дергают провод электрического чайника, стоящего около окна на тумбочке, то трогают его книжки, то… блин, занимают все свободные места в кабинете. А их, между прочим, не так уж и много — только стул напротив стола, то… а… и все на этом. До конца перемены остается, кажется, еще минут десять. Арсений сегодня пришел позднее, чем должен был, потому что ему сказали заехать в магазин канцтоваров и купить две пачки бумаги. Этим должен заниматься другой человек, но попросили именно Арсения — причем директор… лично. Он так начал злиться! Нет, блин, серьезно! Почему он все еще делает вещи, которые вообще никак его не касаются? Утром в холл школы он забежал с покрасневшими от мороза щеками и спадающим с плеча рюкзаком. Вместо громких детских голосов и знакомого «здравствуйте, Арсений Сергеевич» от Зои Викторовны Арсения встретила тишина коридора. Только из столовой доносилось звяканье ложек и тарелок — накрывали, наверное, для младшей школы: время близилось к десяти утра. Арсений надел бахилы и, уже снимая по пути в крыло администрации шарф, пытался чувство злости, с каждой секундой закипающее в нем все сильнее, искоренить: оно вообще… не делало ситуацию лучше. В кабинете секретаря никого не было, и Арсений остановился на пороге, хлопая ресницами и не зная, что ему делать — отнести бумагу наверх или все же оставить ее тут? Решение никуда с ней не таскаться, а просто положить ее на стол пришло в голову в момент, когда Арсений понял, что если он потащит ее к себе, то к нему обязательно кто-нибудь зайдет, а он… ближайший час хотел посидеть в тишине. Это, блин, конечно, вряд ли. Потому что уже сейчас к нему кто-то стучится. Арсений кладет рюкзак под стол, быстро поправляет челку и подходит к двери. Осторожно отворяет ее и встречается взглядом с Мартой Олеговной — та несет огромную стопку тетрадей, и Арсений тут же помогает ей их придержать. — Ой, спасибо, — говорит она с улыбкой. Ее губы накрашены яркой-яркой красной помадой. — Увидела вас в окне и решила прийти. — Здравствуйте, — произносит Арсений. Голос невольно хрипит — возможно, потому, что Арсений молчал с самого утра, еще с момента, когда они с Мариной стояли в коридоре и решали, кто вечером идет за продуктами. — Как ваши дела? Не то чтобы Арсений… был готов сейчас разговаривать, но Марта Олеговна не выглядит требовательной, не давит на него, а просто… хочет повидаться с ним. Арсений догадывается, что, возможно, он ей нравится — не зря же она так… постоянно с ним хочет пообщаться и поговорить. А может, он просто ей интересен как человек? Без всяких… любовных подтекстов. Это невольно успокаивает, и Арсений даже позволяет себе легкую, непринужденную улыбку, когда Марта Олеговна начинает говорить: — Все замечательно! На новогодние праздники ездила с братом в Сочи. На Красную Поляну. — Там красиво, правда? — интересуется Арсений. Он аккуратно кладет стопку тетрадок на стол, обходит его и садится на стул. Марта Олеговна, поправив пояс длинной юбки, занимает место напротив. — Очень. Посетила там одну цветочную лавку, и… Ах, да! Давайте лучше вы расскажете, как вы провели новый год? Арсений негромко вздыхает, касается кончиками пальцев края стола и проводит по нему туда-сюда пару раз. Он… не хочет думать о том, что было в новогоднюю ночь. И не потому, что ему так противен тот поцелуй — боже, совсем нет! Просто сразу, стоит только одной мысли дернуть те смазанные двумя неделями воспоминания, в груди все стискивает тоска, такая… необъятная, тяжелая. Зная, что с Левой он наверняка теперь больше никогда не увидится, и зная, что максимум, на чем будет завязываться их какое-то «общение» — на коротких поздравлениях и «спасибо», — Арсений даже не хочет открывать сейчас рот. Но Марта Олеговна, положившая ногу на ногу и, чудится, глядящая в помятый уголок обложки тетради, наверное, ждет от него хотя бы… чего-то. Не скажет же он, блин, что ответил на поцелуй бывшего парня, а потом еще некоторое время не мог прийти в себя и первый час нового года провел в уголке на диване? Не скажет же, что утром, когда они с Сережей убирались на кухне и Сережа сказал, что Лева написал ему, что вечером уже уедет обратно, Арсению стало так… паршиво-грустно, что он еще несколько дней ненавидел себя за то, что вообще остался в квартире во время запуска салюта? Не скажет же, что боялся, что имя Левы высветится в оповещениях? Что боится, что теперь что-то меняется, а он… не успевает к этому привыкнуть. Пожевав нижнюю губу и быстро отодвинув грязный граненый стакан в сторону, Арсений выдавливает из себя улыбку: — Я… был у друга. Хорошо было, вот. — Он замолкает, видит боковым зрением, что Марта Олеговна смотрит ему в висок, а сам не может поднять взгляд от мусорного ведра, стоящего в ногах. Мысль, что общаться со лбом не очень приятно, заставляет его вскинуться и снова улыбнуться: — Отдохнул… Только утром, блин, уже не так весело было! — Это да, — отвечают ему. Марта Олеговна пару секунд молчит, и за это время Арсений успевает два раза обозвать себя дурачком и один — трусом. Они с Левой расстались три года назад, а он все еще ведет себя так, будто… это его волнует. Тоненький голосок нашептывает, что его это, естественно, волнует, но… Блин, лучше он будет думать, что ничего в нем больше нет — ни чувств, ни любви, ни привязанности. Хотя… насчет первого и последнего еще стоит подумать. Любить-то он… уже не любит — сердечко нараспашку, но «нараспашку», скорее, в том смысле, что он его проветривает, как кабинет сейчас. Или нет… может, он до сих пор любит Леву?.. А что тогда с Антоном? Блин, Антон… — А почему вас вчера не было? Повисает недолгая пауза. Арсений чертыхается, подскакивает и включает чайник. — Вчера?.. А! — Арсений сгибает и разгибает указательный палец на правой руке и встает, упираясь поясницей в подоконник. — Я не… не работаю по понедельникам. — Это какой-то дополнительный выходной? — Нет, просто… Я делаю что-то в компьютере, и… Это еще с первого года моей… работы здесь. Я тогда учился в магистратуре, поэтому мне… позволяли, грубо говоря, работать на полставки, вот. — Это когда у нас еще прошлый психолог был? — Да-да, — улыбается Арсений, радуясь, что Марта Олеговна его сразу поняла. Вспоминая, как он чувствовал себя здесь в первое время, как он не мог даже… со спокойствием ходить по коридорам без ощущения, что на него уставлены все взгляды, Арсению становится так… забавно с себя. Еще более нелепое создание нужно еще поискать. — Ладно, я пойду, — говорит Марта Олеговна и поднимается с места. Арсений тут же выпрямляется и пару раз кивает — он понимает, что этот разговор мог быть… более наполненным, более приятным для Марты Олеговны, но он как обычно… не может, что ли, вести себя нормально. Только и делает, что дергается да улетает куда-то. — Еще надо тетради проверить… — А что это за тетради? — не сдержав любопытства, спрашивает Арсений. Марта Олеговна — социальный педагог, разве она занимается подобным?.. — Ай, да там учитель по математике уволился. А тетради остались. Надо проглянуть. — Вау, — улыбается Арсений. — Так круто, что вы разбираетесь в этом. Его вообще… восхищают подобные вещи. То, как люди, работая в одном месте, могут знать еще совершенно иные и, возможно, с этим совершенно несвязанные. — Ага, разбираюсь, — смеется Марта Олеговна. Ее смех напоминает Арсению смех мамы — такой же заливистый и звонкий. — Надеюсь, они скоро отыщут кого-то нового. — Можете… держать меня в курсе событий. Он говорит это, даже не думая о том, что, возможно, звучит немного странно, учитывая, что еще пару минут назад он зависал и постоянно вылетал из реальности. В школе его, блин, некоторые учителя часто спрашивали, мол, сколько Арсений успел ворон насчитать, пока не слушал их. Он старался слушать, а мысли… мыслей было больше, чем попыток сконцентрироваться. Как он еще отличником все одиннадцать лет был, ешкин кот. — Ой, хорошо. Марта Олеговна берет тетрадки и, махнув ему рукой, направляется к выходу. Арсений машет ей в ответ. Дверь захлопывается, и он ведет плечом. Прохладно… Сегодня Арсений достал из сумки, с которой ездил к родителям, светлый свитер и подумал, что будет неплохо надеть его в первый рабочий день. Как это связано, блин, непонятно, но Арсению утром показалось это… чем-то клевым и классным. Телефон гудит: на экране всплывает оповещение от мамы. Арсений берет его и смотрит на фотографию Васи, лежащего на кровати Арсения. «Вася спит, ему на работу не надо» — пишет она, и Арсений, хихикнув, отправляет ей смеющиеся смайлики. С того момента, как Арсений приехал, прошло пару дней, и за этот период он с родителями толком не говорил: только прислал маме сообщение, что он доехал и уже ест гренки, которые сделала Марина. Та вернулась с турбазы и оставшиеся новогодние дни кочевала дома. Готовила что-то, убиралась — у него в спальне не было ни пылинки! — и валялась в зале: Арсений сам обожает подобное времяпровождение… Ну, почти. Еще он любит танцевать, упражняться, писать, рисовать, читать… Тогда на столешнице в огромном магнитовском пакете лежали персики и яблоки. Арсений, увидев это, обернулся на Марину и услышал ее комментарий: — Ухажер твой. — Не называй его так… — сказал Арсений, сразу понимая, что речь об Олеге. Блин, сколько раз тот писал ему сообщения, пока он был у родителей, боже… — Удивительно, что в прошлом году он не закидал тебя валентинками четырнадцатого февраля. — Марина усмехнулась и вытащила из пакета яблоко. Откусив, она продолжила: — Ждем в этом году пришествие. — Ну блин, нет… Он просто добрый. — Маньячелло. — Марин! Он хороший. Марина скептически посмотрела на Арсения, еще раз хрустнула яблоком и махнула рукой, мол, ну, блин, ты гений, Арсений. Так и сказала: — Пиздец, гениально, ты поэтому от него бегаешь? На это Арсений ничего не ответил: только буркнул что-то, залез с головой в пакет и подумал, что Олег всегда так… бескорыстно снабжает его и Марину — в первую очередь его, да — всякими фруктами, что становится неловко. Яблоки, вишня, персики, груши, даже сливы! В любое время года! Кажется, с ним делится всем этим бабушка, а потом Олег щедро отдает что-то им… Телефон снова дзынькает, и Арсений переводит на него заторможенный взгляд и смотрит на три красных сердечка, присланных мамой в ответ. Она всегда отправляет их на любое его сообщение — даже если это обычное «хорошо». Из кабинета Арсений выходит практически следом за Мартой Олеговной — только выключает так и не нагревшийся до конца чайник. Он вертит головой, поправляет съехавшую на глаза челку и улыбается прошедшим мимо него старшеклассникам. Гирлянды все еще не сняли. Арсений смотрит, как огоньки мигают блистающим синим, и сглатывает. Он так боится… что увидит сегодня Антона. Он знает, что он его увидит… хотя на самом же деле не может знать. Вдруг, вон, Антона нет в школе? Вдруг что-то случилось?.. А он уже придумывает себе что-то, дурачина. Если он не будет продолжать мысль про то, что было в конце декабря — про застрявшую шапку, про очень крепкую хватку руки Антона, — все будет хорошо. Не надо… загружать этим голову. Да, блин, все. Этого вообще не было. Разве это могло быть реальностью?.. Арсений выходил из кабинета, надевал куртку… Антон тоже поднялся на этаж, да, — это Арсений помнит точно. Но как он мог подойти к нему настолько близко? А может, он не подходил близко, а Арсений просто себе это придумал? А вдруг Антон кому-то об этом рассказал? А если этот шаг вперед сделал сам Арсений? А они долго так стояли? Не получается вспоминать это без панического ощущения, что Арсений виноват. Он же… боже, что он натворил? Антон теперь считает его ненормальным? Извращенцем? Блин… Блин. Этот день в памяти числится как что-то, к чему вообще нельзя возвращаться, но Арсений, елки-палки, возвращается. Потому что в моменты, когда он остается один, всплывает все, что он хочет в себе запрятать насовсем — поцелуй с Левой и те… то событие с Антоном в счет. Дурачок. Дурачина. Совсем уже… с ума сошел. Не зная, куда и зачем идет, Арсений решает все-таки не разворачиваться, а просто остановиться у окна на первом этаже. Он смотрит на покрытый снегом школьный двор, на Михаила Ивановича, ходящего около ворот, замечает сидящую на ветке синичку с желтоватой грудкой и прищуривается, разглядывая ее. Ранней зимой на балкон Арсений обычно выходит только по одной причине — поглядеть на небо, всегда… такое завораживающее, необъятно-прекрасное, вызывающее столько… неописуемых чувств, и понаблюдать за летающими высоко над землей птицами. Неостановимые, не имеющие границ, они вызывают в Арсении тоску: он знает, что сам никогда… вот так улететь никуда не сможет. Только если в голове, но это просто… мысли, никем не видимые и никак не выходящие куда-то… дальше его черепушки. Они забирают всего на некоторое время, а вокруг все… остается тем же. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич! — вдруг доносится до слуха, и Арсений, дернувшись, оборачивается. Перед ним стоит Дима Позов из девятого класса — он держит пакет, кажется, со слойкой и поправляет очки. — Привет, — тут же улыбается Арсений. Он полностью поворачивается к Диме и заводит руки, чтобы зацепиться пальцами за подоконник. — Как делишки? — Ай, да, вон, учимся, скоро пробники уже, сказали, — быстро проговаривает Дима. Мимо них пробегают младшеклассники, и Арсений провожает их взглядом. — А как учеба твоя? Дима пожимает плечами, кривится, будто эта тема ему… не очень нравится, и Арсений улыбается гораздо мягче, чем было до этого. Он помнит, да, помнит, как он еще года полтора назад… или два частенько виделся с Димой, и они думали, как ему комфортнее и удобнее было бы усваивать информацию, потому что тому это давалось сложнее, чем… когда-то. Кажется, он сейчас отличник, но, Арсений думает, учеба для Димы — это не просто открыть учебник и один раз прочитать параграф. Это… о другом, более упорном и тяжелом. — Хорошо все, — отвечает Дима. Он снова поправляет очки, и Арсений уже на механизме тянется к своим, но нащупывает только висок — уже пару месяцев с линзами же. — Надо только к экзаменам лучше готовиться. — Ты думаешь… ты недостаточно делаешь? Арсений невольно делает голос тише, зная, что в коридоре… об этом вряд ли вообще кому-то захочется говорить дальше, чем просто упомянуть, что все в порядке. Дима вновь пожимает плечами: кажется, Арсению лучше… не спрашивать его об этом сейчас. Но, несмотря на ощущение, что Диме эта тема не претит, тот все же говорит: — Да нормально, просто ну ее. Уже задолбался, — отмахивается он. Арсений кивает, оттягивает рукав свитера и думает, что, наверное, ему правда, видимо, лучше ничего не спрашивать, блин. Он не знает, почему его любопытство и взволнованность, работающие в тандеме, лопают его изнутри так, как будто он — пленка с пупырышками. — Надо только этот год пережить, и все. — Ой, а ты уходишь после девятого? — Да, — коротко кидает Дима. — В одиннадцатый не хочется. Лучше ОГЭ сдам — и хватит. — Правильно, — хихикнув, говорит Арсений. — В плане… любое решение правильное. Сам он после девятого даже не думал, чтобы уходить куда-то — еще со средней школы, класса с седьмого, наверное, повелось, что Арсений пойдет в одиннадцатый и сдаст государственный экзамен, чтобы сразу поступить в университет. Наверное, Арсений не был сильно против, но во всем хотелось идти наперекор — именно поэтому, думается, он съехал в общежитие еще в середине августа. — Год назад я был уверен, что тут еще три года проучусь. Не судьба-а, — тянет Дима. Арсений немного улыбается и стучит носком ботинка по полу, беспорядочно дергая руками. Дима смотрит на него еще некоторое время, поправляя очки, и переводит взгляд на… шумную компанию. — Ахмад для крутых чуваков, Тесс — для лохов, — вытянув перед собой палец, говорит Илья Макаров. Со стороны столовой к ним подходят одноклассники Димы. Арсений поправляет челку, чуть расправляя плечи, потому что практически сразу видит Антона. Тот идет в яркой расстегнутой рубашке, под которую почти не беспредельно надета белая футболка. — Приглашаем на чаепитие, — улыбаясь и непонятно к кому обращаясь, говорит Дима Журавлев, и Арсений замечает, что у каждого из подошедших мальчиков в руках по пакетику чая. — Английские посиделочки, — произносит Антон, когда они с Димой и Ильей почти… облепляют его и Диму Позова, чтобы никому не мешать проходить мимо. Арсений снова слегка улыбается и уводит взгляд на лампу, которая угрожающе мерцает прямо над ним. Мальчики рядом смеются, и Арсению… немного неловко, опять, блин. Как будто… Арсений недостаточно молодой, чтобы понимать их, а он, вообще-то, очень молодой! — Диман, — Арсений смотрит на Антона, который немного дергает Диму Позова за руку, — как переводится «white peach»? Арсений удивленно приподнимает брови. Антон не знает?.. — Извините, — бросает быстро Антон, глядя на Арсения, — у меня просто английский с рязанским акцентом. Он улыбается уголком губ, и Арсений, сглатывая, улыбается в ответ. — Белый персик, — говорит Дима, когда стоящий рядом Илья засовывает палец в разорванную упаковку. Боже, Антон реально улыбается. Не называет Арсения извращенцем, лапающим несовершеннолетних, не тыкает в него вилами и огненными факелами. — Ты врешь! — громко говорит Дима Журавлев. — А я тебе говорил, что он умный, — смеясь, произносит Антон. — Реально, — тянет Илья с улыбкой, — вот нюхаешь и сразу чувствуешь нотки белого персика, не просто персика, а белого. Они не отходят, а смеются, что-то говорят — многое Арсений упустил, — и хочется так… влиться в разговор, показать, что Арсений понимает их шутки, просто он… испытывает огромную неловкость, стоя сейчас здесь. В компании девятиклассников, которые выглядят такими счастливыми, беззаботными, расслабленными, что это настроение хочется прочувствовать и самому! Разве это не чудесно — не ощущать постоянно мелькающей вокруг Арсения муры, которую он сам себе, наверное, и придумал?.. Ладно! Арсений тоже счастливый, беззаботный и расслабленный парень. Это непонятная чепухня в нем пытается убедить его в обратном! Надо еще сегодня не забыть за продуктами зайти… — Ты понимаешь… Сама концепция питья чая — гениальна. Потому что есть чай не так вкусно, как пить чай. Все смотрят на Антона, когда тот выразительно договаривает эту фразу. Дима Позов тихо смеется, Илья и Дима Журавлев смеются… громко, и Арсений улыбается тоже. Это так… очаровательно выглядит. Антон очень очаровательно выглядит: дивно улыбается, обаятельно стоит, обворожительно вертит чайный пакетик между пальцами, прелестно… смотрит прямо на Арсения. Интересно… Антон думал о том… моменте в коридоре? Или Арсений просто… что-то себе навыдумывал, напридумывал, улетел в неизвестные края, куда-то вместе с птицами на юг, а затем еще сидел на выдуманном берегу и пытался понять: реальность ли вообще то, что было?.. Первое, что Арсений помнит точно-точно — было темно, но горели гирлянды. Второе — Антон держал Арсения за руку. Ладно, блин, нет: возможно, это сделал Арсений. Возможно, они вообще… не держались за руки. Антон только хотел… помочь. Арсений дурачок. Раздается звук звонка на урок — часы на стене показывают уже одиннадцать утра. Дима Позов тут же перехватывает пакет со слойкой, говорит поторапливаться на урок, Илья Макаров берет под локоть Диму Журавлева и Антона. Арсений им улыбается, обнимает себя за плечи, будто ему холодно, и, когда они уже идут в сторону лестницы, до боли прикусывает нижнюю губу. Он… он должен был, наверное, пожелать им удачи. А он не пожелал. Снова спрятался в уголке мыслей и немного испугался. Арсений поднимает голову, плавно окидывает взором коридор, в котором начинается столпотворение, и еще раз глядит на уходящих девятиклассников. Когда он уже хочет отвернуться и пойти в столовую, Антон вдруг оборачивается. Может, Арсению чудится, но смотрит он прямо на него. Не назад, не вбок — прямо на Арсения. Губы пересыхают, и Арсений быстро проводит по ним языком, сглатывая. Он невольно теряется, приоткрывает рот, будто хочет что-то спросить, что совершенно… бессмысленно, потому что его не услышат, но Антон уже отворачивается. И сердце словно падает со свистом вниз. Арсений надеется, что Антон не споткнулся. Боже. Зачем Антон смотрит на него?.. А зачем Арсению об этом знать? Что, блин, вообще… происходит?..