Дать задний ход

Спустившись в очередной раз за утро со второго этажа, Антон сразу же спотыкается об Персика, а затем — об Чупу, побежавшего вслед за своим дружком. Антон, кажется, опаздывает в школу, но он не сильно парится из-за этого: там информатика, Светлана Владимировна, ей похуй, если кто-то позже приходит. На самом деле похуй Антону, но да ладно — он уверен, что все будет нормально. Главное, чтобы Анастасия Павловна не захотела проверить, все ли пришли вовремя. Потому что, ну, Антон — нет. Он только-только в холодильник лезет, чтобы вытащить оттуда колбасу и сделать себе бутер. Миша уже спрыгнул с окна и смотрит на него, потираясь об ноги: ждет, когда Антон его покормит лично. — Че тебе надо? — спрашивает он и быстро оборачивается в коридор, глядя на зашедшего в дом деда. Тот снимает фуфайку, шапку-ушанку и зависает напротив комода. Наверное, он чистил снег. Антон тоже пытается — честно, пытается — выходить с ним, но чаще всего он просто расплывается на кровати и залипает в телефон, пока ему не прилетит пизды. И обычно инициатором этой практики становится даже не дед, а мама — звонит ему, находясь на первом этаже, и громким голосом говорит шуровать на улицу. Миша, мяукнув, садится у ног Антона, нарезающего колбасу. Тут же слышатся шаги мамы, выходящей из зала, и ее: — Я кормила их. — Она поправляет воротник свитера. Антон переводит взгляд обратно на Мишу и говорит ему, пока убирает колбасу в холодильник: — Ты обманываешь меня. Ты уже ел. Радик, только вернувшийся с улицы, пару раз дергает белым хвостиком и носится рядом с дедом. Тот все еще роется в последнем ящике комода: там лежит всякая хрень, которая кроме него никому не нужна. Антон только задается вопросом, чего тот молчит, как вдруг до уха долетает: — Чего снег не вышел чистить? — Дед перешагивает через табуретку в проеме и открывает холодильник. Антон отходит немного в бок, незаметно кривится и, стоя около кухонной столешницы, жует бутерброд. Мычит: — Я проспал. — О-о, Антончик. — Дед вытаскивает кастрюлю с супом и садится за стол. Антон сразу же подает ему ложку, зная, что тот про нее успел забыть. Мама убегает на второй этаж, и за ней гурьбой поднимаются Персик с Чупой. — Тогда сейчас довезу тебя. — Ты куда-то едешь? — К Семенычу в гараж. — М. — Антон пережевывает бутерброд и запивает его остывшим чаем с лимоном. — Я сам дойду. Миша еще несколько секунд пристально смотрит на Антона, а затем вновь запрыгивает на окно — занимает место между цветочным горшком и пустой трехлитровой банкой. — Там мороз. — На кухне будто из ниоткуда появляется мама — вместо свитера на ней уже темная водолазка. Она подходит к Антону, ошивающемуся около раковины, и продолжает: — Шататься еще по ночи. — Там утро… — Хренутро. — Машину прогрею — и едем! — восклицает дед так громко, что Антон снова морщится, будто не крик услышал, а снова нанюхался сушеной рыбы. Убрав вымытый стакан, Антон еще раз споласкивает руки и быстрым движением подносит их к носу. Блять, если бы он не проспал — не получил бы пизды. Нет, ладно, он бы в любом случае получил, но он просто хотел пойти в школу! Нет, он не хотел. Но пытался. Поднявшись за рюкзаком и телефоном, Антон быстро поправляет рубашку и видит на экране оповещение — сообщение от Макара в их беседе с пацанами. АНТОХА ты че спишь?

Дед привезет

Антон жмет на боковую кнопку телефона, блокируя его, и, глянув на так и не заправленную кровать, несется вниз. Мама сидит за столом, грызет орехи, не обращая внимания на сидящих около ее ног Чупу и Персика. Деда нет, но кастрюля осталась на столе — ебаная классика. — Где… — На улице. Убери суп. С губ срывается тихий вздох, потому что время только восемь — Антон быстро смотрит на часы — пятнадцать, а он уже как черт заебался. Это сделай, это помой, это отнеси. А может, лучше тогда сразу и в школу не идти, чтобы побольше успеть, а? На улицу Антон вылетает и, поскользнувшись на крыльце, чуть не вмазывается рожей в сугроб — ту самую кучу, которую начистил дед. Тот стоит за двором и водит щеткой по лобовому стеклу машины: слышится непрекращающийся хруст снега от шагов. Когда Антон закрывает дверь забора на ключ, телефон в кармане куртки жужжит несколько раз — Макар, наверное, написал. Тот, опоздав на первый урок в понедельник, вчера, пообещал больше никогда не опаздывать — это было сказано в угаре, сто процентов, — поэтому сегодня приперся в школу наверняка даже раньше, чем пришел кто-то из учителей. Анастасия Павловна пришла Лучше поторопись Это не Макар — Димка Позов. Ебаный пиздец. Антон плюхается на переднее сиденье, еле помещаясь в салон, и быстро набирает ответ:

Пизда, я еду Че урок уже начался?

Дед все никак не садится в машину: ходит вокруг нее да что-то причитает. Складывается впечатление, что все этим утром выстраивается против Антона — и то, что он проспал, и то, что ему не дали спокойно опоздать, но пешком, и то, что Милки, блин, даже на кухне нет! Вот где она — он ее потискать хотел. Не утро, а хуйня какая-то. Водительская дверь распахивается, и на место садится дед, чуть сотрясая машину. Он поворачивается к Антону спиной, стучит нога об ногу, стряхивая с подошвы снег, и Антон быстро смотрит на коврик под ботинками. Блять, ему пиздец. — Ты че мне снега тут намел! — громко говорит дед, окончательно усевшись. Он смотрит на Антона с упреком, и тот кривится. Выдавливает, блокируя телефон: — Извини… забыл. — Потом коврики все с пятнами, — продолжает бурчать дед. Он заводит машину, и Антон мимолетом оглядывает задние сидения — там валяются пустые ящики из-под овощей, бутылка с давно выпитым лимонадом «Дюшес» и целлофановый пакет с непонятными из-за отсутствия как такового света инструментами. — А я вчера мыл! Антончик, че за херня! — Прости-и. Телефон вибрирует, и Антон смотрит в экран. Он не нажимает на оповещение, быстро читает сообщение Димы прямо так и вздыхает. Время — тридцать четыре минуты. Антон уже как почти пять должен быть в классе. Она специально пришла проверить Лучше не приходи ближайшие минут десять… Антон нажимает на сообщение, заходит в диалог, и буквально через секунду Макар, появившийся в сети, тут же добавляет: димону пизда… она его отчитывает

:)))))

Дед, как назло, начинает напевать: «Собака бывает кусачей…» — и Антон трет ладонью лоб, другой рукой убирая телефон в карман. Пиздец. Вторая неделя после каникул. Он, сука, уже успел проспать. Мысль, что не нужно было до поздней ночи переписываться с Макаром о потенциальных белках-убийцах и ковыряться в галерее, рассматривая фотки Арсения, тут же им отметается: да пошло оно все нахуй, он имеет право развлекаться так, как хочет. Анастасия Павловна, конечно, так не считает. Но да ладно. Выпутается. — Во сколько у тебя уроки заканчиваются? — Э-э… Где-то к трем. — Антон переводит взгляд на деда. До этого он пялил в окно — на заснеженные улицы, по которым он обычно шароебится, когда специально оттягивает дорогу до дома. Иногда туда он соваться не хочет вообще: была бы его воля — тупо вышел из класса и оказался у себя в комнате, чтобы не пересечься с мамой, которая сейчас не берет дополнительные смены и чаще сидит дома, или с дедом, постоянно имеющим намерение его куда-то затащить. Дед сигналит стоящей впереди машине, потому что уже загорелся зеленый, а она все стоит, кричит ей: — Товарищ, жми на газ! Антон моргает, улавливая теперь крутящуюся в мыслях строчку «только от жизни собачьей собака бывает кусачей», и думает, что лучше бы он сегодня вообще не просыпался. Еще ведь дома убираться придется: Антон не сделал этого на выходных, потому что вылетел, разбираясь с репетиторской домашкой по математике, с которой тянул ебаную вечность, и потому что он ублюдский распиздяй, конечно. — К нам придет Семеныч, мы будем чинить его ласточку, а ты пока гараж уберешь. — Дед, мне же уроки делать надо. Да, блять, а еще ему нужно красный аттестат получить и на максимум баллов сдать все экзамены. Его могут вообще на урок не пустить — какая ему успешная учеба, нахуй? — А ну прекращай отлынивать, — дед быстро смотрит на него и тут же переводит взгляд на дорогу, — надо помогать всегда. — Я все делаю. — Ты в компьютерах этих ваших сидишь до потери пульса, — говорит дед и громко смеется. Антон хмыкает: да, все, что он делает — жрет, сидит в компе, дрочит и спит. Все как всегда. — А надо гулять больше, свежим воздухом дышать. Как горбыль сидишь! Антон раздраженно вздыхает. Хочется ответить что-то резкое и неприятное: Антон почти чувствует, как отвратительная хуйня почти срывается с языка, застывая на кончике, но затыкает себе рот. Просто… завали ебало, Антон, замолчи. Пусть лучше ему сейчас читает нотации дед, чем он встретится с Анастасией Павловной и получит по самое «не звоните маме, пожалуйста». Из машины, стоит ей остановиться напротив школы, Антон чуть ли не вываливается. Только он хочет захлопнуть дверь, кинув быстрое «пока», как дед вдруг останавливает его: — Антончик! Антон наклоняется и заглядывает в салон, вопросительно смотря на деда. Тот улыбается, из-за чего его усы приподнимаются, и протягивает: — Хорошего тебе дня! Не нахватай двоек! — Угу, — мычит Антон, махнув рукой, — вам тоже. Подходя к воротам, Антон достает из кармана куртки телефон и слышит, как отъезжает дедовская машина. Время на экране показывает уже без пятнадцати девять, и Антону сильнее всего на свете хочется провалиться сейчас под землю — холодную, промерзшую и покрытую хуевой тучей снега. Он идет по широкому школьному двору и почти ненавидит себя — если ему сейчас не влетит, это будет невероятное счастье. Журавлю уже дали пизды: он всю ночь отправлял смешные картинки и видео в беседу, поэтому сегодня наверняка проспал. Антон его понимает и уже ненавидит этот день. Сильнее, чем самую малость ненавидит себя в этот момент. Когда Антон почти доходит до лестницы, взгляд невольно скашивается в сторону окна на третьем этаже. Свет не включен, жалюзи закрыты. Антон очень надеется, что это не значит, что Арсения сегодня не будет — он заебался каждую неделю целых три дня не видеть его. Вспоминая тяжелое и бренное время, проведенное в деревне без реального Арсения, который ничего ему не делает и который вообще ему никто, да, Антон все равно начинает испытывать грусть. Неужели так сложно постоянно быть на виду?.. Тетя Зоя качает головой, когда Антон бросает ей короткое «здрасьте» и летит в гардероб. Он быстро хватает с крючка пакет со сменкой, которую вчера не забрал, стягивает куртку и переобувается. В коридоре слышатся цокающие шаги, и Антон замирает, так до конца и не завязав шнурки на кроссовках. Если это та, о ком он думает… Мимо открытой двери гардероба проносится учительница начальных классов, и Антон облегченно выдыхает. Он встает с места, хватает рюкзак и несется в сторону лестницы, надеясь, что на пути он никого не встретит. Нет, можно Арсения, конечно, но тут будет сложнее уйти — Антон просто-напросто захочет его съесть, чтоб наверняка. Сегодня еще алгебра ебаная седьмым уроком. Спасибо, что хотя бы без физики, но Анастасия Павловна отыграется на них уже завтра — среда, блять, лучший день на свете. Надо будет снова опоздать: на химию идти не хочется. Вообще, Антон признает: урок физики хорош тем, что перед ним и после него у Антона есть возможность беспалевно полупиться на Арсения. На прошлой неделе в четверг, когда Антон выполз из триста седьмого кабинета, отсидев как настоящий герой физику, он умудрился попялиться на Арсения целых несколько секунд, пока с Макаром и Журавлем ждал Димку, разговаривающего с Анастасией Павловной. Арсений ел шоколадную конфету и поливал кактус, стоящий в небольшом горшочке на подоконнике, с настолько невозмутимым и совершенно увлеченным видом, что Антон быстро улыбнулся уголком губ. Для полного удовлетворения не хватало только привлечь его внимание и что-нибудь сказать — либо шуточку вкинуть, чтобы Арсений посмеялся, блять, уже наконец, либо наговорить рандомной херни, факты там, например, всякие. Про рыб-удильщиков, которых еще называют рыбой-чертом… Она на Антона похожа. Про себя рассказывать что-то нечего, конечно, но вот про Арсения он бы с удовольствием послушал. — Шастун! Антон дергается, почти поднявшись на третий этаж, и сразу оборачивается. На него, вскинув брови и укоризненно поджав губы, смотрит Анастасия Павловна. Приплыл, нахуй, рыба ебаная. — Здрасьте… — Я не поняла, — начинает она, остановившись на лестничном пролете между вторым и третьим этажами, — почему я вижу тебя здесь сейчас? — Простите, я опоздал. — Скажи давай, как Журавлев, что в пробку на маршрутке попал. Антон фыркает от смеха, но тут же перестает улыбаться и серьезно смотрит на Анастасию Павловну. Сука, ну почему, почему он просто не может спокойно приходить в школу и не ловить кринж со всего, что происходит. То в столовке чуть чай на себя не прольет, то на лыжах ебнется в сугроб, то хуйни Арсению наговорит всякой, то… — Доброе утро! Бля-я-я. Ну вот нахуя сейчас? — Здравствуйте, Арсений Сергеевич, — кивает Анастасия Павловна, смотря на Арсения, спускающегося с третьего этажа и остановившегося рядом с Антоном. Он кидает быстрый взгляд на Арсения и мысленно просит того съебаться. Он, блять, успеет съесть его потом — пусть бежит, куда бежал, и не слушает, как Антону пизды дают. — Здрасьте, — негромко бурчит Антон, сжимая ладонь в кулак. — Мне маме звонить? Арсений сразу немного хмурится — Антон все-таки наблюдает за ним боковым зрением, — а потом тихо извиняется и улетает вниз по лестнице. Так хочется удержать его, и это желание тут же сталкивается с собственной мыслью, что, да, без него сейчас будет лучше: все еще не хочется позориться перед ним. В очередной раз. — Не надо, — кривит губы в жалкой гримасе Антон. Синий цвет все еще не снятых с окон гирлянд врезается в глаза, когда Антон быстро поворачивает голову, чтобы посмотреть на школьный двор, с высоты третьего этажа напоминающий безразмерное снежное поле. — Тогда в чем дело? — слышит Антон голос Анастасии Павловны и снова переводит взгляд на нее. Его передергивает: он вспоминает, как ему удавалось в прошлом полугодии спасаться от ее ругательств, когда он постоянно опаздывал, и думает, что теперь ему пиздец. — Еще одна такая выходка — и я звоню маме. Иди на урок. Облегченно выдохнув и кивнув, Антон сразу же разворачивается и убегает на четвертый этаж. Эхом в ушах раздается звук цокающих шагов Анастасии Павловны, идущей вслед за ним, но, кажется, сворачивающей на третий — идет в кабинет их родимый, физика, блять. Ну или в учительскую — там тоже, может, ей весело будет: чай попьет, в журналах чужих пороется. Светлана Владимировна, только Антон стучится в дверь и дергает ручку на себя, сразу же бросает на него взгляд и наклоняет голову. Мел, которым она только что писала непонятную херобору, почти соприкасается с доской — расстояние между ними очень маленькое, почти такое же, сколько осталось до конца антоновского терпения. — Здравствуйте, — говорит Антон, — извините за опоздание. Он быстро смотрит на сидящего на второй парте второго ряда Макара: тот пялится на него с сочувствующей улыбкой. Бля, кажется, на него лупятся так почти все — кроме Иры, наверное, та только рада будет его страдания увидеть. — От уро-ока уже полчаса прошло-о, пока ты соизво-олил дойти-и, — произносит медленным и негромким голосом Светлана Владимировна и кладет мел на место. Она разводит руки, и ее кофта, накинутая на плечи, чуть не падает. Антон трет ладонью лоб и еле-еле сдерживает желание зевнуть. — Можно зайти? — За журна-алом как раз сходи. — Светлана Владимировна, так и не отреагировав на его вопрос, машет рукой в сторону коридора. Никогда нормально слушать не умеет. Тут же резко развернувшись, Антон выходит из кабинета, не проронив ни слова. Его бесит, что все внезапно стали такими, сука, принципиальными и правильными, что аж в жопе свербит. Удивительно, что они все от этого не лопнули еще. Сами, блять, опаздывают постоянно, могут молча уйти посреди урока и не вернуться к концу, а как, нахуй, ученик опоздал, то все — вызывай подмогу в лице мамы. Чтоб уж наверняка, да? Антону же этого не хватает. Оров, ругательств, замечаний постоянных. Он спускается в максимально раздраженном состоянии на третий этаж. Возвращаться ему вообще не хотелось. Да, там пацаны, почти конец урока, возможность позалипать в телефоне, потому что на информатике Антон в последнее время пинает хуи, но… не хочется. Все, блять, отбили желание хотя бы что-то делать. Слышится тихое копошение. Повернув голову, Антон видит, как Арсений ковыряется в замке, пытаясь, наверное, открыть кабинет. У него смешно торчит челка, а еще на нем яркие носки. Арсений кидает на Антона секундный взгляд, очень быстрый, будто его и не было, прикусывает губу и заходит к себе. Его дверь остается открытой, словно он так… и зовет Антона. Нет, блять. Блять. Никуда он не пойдет. Его никто не звал. Ему даже не сказали ничего. А что Арсений мог сказать? Он уже пожелал ему доброго утра. Бля-я. Он же не ему одному даже пожелал, ну пиздец. Делая небольшие, медленные шаги в сторону учительской, Антон думает, что у него совсем уже… крыша поехала. Он будто не может… ни дня прожить, ни часа, ни секунды без Арсения. Это уже ненормально, это ебаный перебор, его точно скоро в психушку загребут. Вообще, ладно. Ладно. Хватит. Не хватит. Нет, все, реально. Захлопнись. Арсений — женатый человек. У него два ребенка. А если даже Антон там, сука, приукрасил и у него не две, а одна жена, дело лучше не становится. Потому что, ну, как у него не может никого не быть? Он же такой… классный, прикольный, забавный, интересный. Красивый очень, милый. Особенно когда носится по коридорам и улыбается всем подряд. Здоровается со всеми, желает доброго утра, спрашивает, как у них дела, хотя ему могло бы быть похуй… Он еще и слушать умеет — когда Антон на прошлой неделе с пацанами шутил про персиковый чай, тот улыбался и никуда не уходил. Хотя мог. То же он мог сделать и в конце декабря — когда Антон держал его руку в своей. Но он не ушел. Хуй знает, почему, но Антон подозревает, что дело в том, что он Арсения просто напугал. Выдохнув и перестав пялиться на приоткрытую дверь в триста восьмой кабинет, Антон подходит к учительской. Заглядывает и тут же встречается глазами с Ксенией Олеговной — та сидит за одним из столов к нему лицом, а перед ней, кажется, Ирина Николаевна, их учительница по математике. — Что, Шастун? — За журналом. — Бери иди. Антон заходит в кабинет и шагает прямиком к полке, на которой стоит папка с журналами. Он медленно скользит взглядом по квадратным табличкам, прикрепленным к этим папкам, и ищет девятые. Он толком не прислушивается к тому, что говорят Ксения Олеговна и Ирина Николаевна позади, но, услышав отдаленно «Сергеевич» и «кафе», тут же распахивает глаза и будто специально начинает искать журнал медленнее. — Да видела его, что ли, — тихо говорит Ирина Николаевна. — На свидания ходит. — Губа не дура, — смеется Ксения Олеговна. Антон стискивает челюсти, ощущая, как тут же разгорается внутри чувство, что его снова обвели вокруг пальца. Или он сам себя. Стоп. Может, он реально с женой ходил куда-то. Сука. Пиздец. Пиздец. — Холостой да недолго, — шушукается с Ириной Николаевной Ксения Олеговна. Они затихают как раз в тот момент, когда Антон щупает корешок их журнала — с покоцанной обложкой и криво написанной цифрой «9». — Тебе помочь найти? — Нет. Антон хватает крепче журнал, хмурясь, и вылетает из учительской, хлопнув дверью. Он не смотрит в сторону кабинета Арсения, а несется на четвертый этаж. Думает: пиздец. Сука. Какие, нахуй, у него там свидания. Он не знает, надо ли этому верить, но отчего-то ударившая по мозгу мысль, что это правда, теперь не хочет его покидать совсем. Арсений молодой, Арсений красивый, Арсений интересный — кто вообще, блять, на него не клюнет. Антон, вот, клюнул и теперь варится в этой вечно кипящей жиже на большом огне уже почти… Ебаный стыд. Полгода. Нет, стоп. Даже, нахуй, полтора. Все пошло не так, все пошло по пизде еще с декабря восьмого класса — он точно помнит, да, он помнит, как стоял на дискотеке, он, сука, этот вечер никогда не забудет. Он ненавидит этот день еще сильнее. Лучше бы он этого не слышал. Хотя… нет, пошли они все нахуй, хорошо, что он это услышал: может, теперь получится окончательно уяснить для себя, что все это бессмысленно. С Арсением его ничего не ждет хотя бы потому, что он гетеро. Это самый ясный и очевидный факт — мужики ему не нравятся. Утопия, нахуй, если да. У него девушка. Ебучая девушка. Жена. Еще одна жена. Дети. Трахался много, наверное. Ну да, конечно, как такому вообще откажешь. Он только посмотрит — и ты тупо сдох. Это, конечно, схема, работающая только на Антоне, наверное. Ебанутый. Ебучая-блять-нахуй-девушка. Почему Арсений вообще с кем-то встречается? Почему Антону нужно об этом срочно знать? А если бы он знал — что бы было? Нихуя бы не было. Он бы просто продолжал пялиться, что он будет делать и дальше, ведь он, разумеется, не успокоится, но уже с осознанием, что его мысли про две жены — это чистая правда. В кабинет Антон возвращается максимально взвинченный. Он кладет журнал на стол прямо перед Светланой Владимировной и идет ко второй парте, не говоря ни слова. Сидящие на первой перед ним и Макаром Димка и Журавль тут же бросают на него короткий взгляд. — Живой? — тихо шепчет Макар. Перед ним лежит телефон с включенным экраном — кажется, он снова переписывается с той девчонкой, — и закрытая тетрадь по информатике. Нарисованный ручкой в углу обложки дракон смотрит на Антона огромными глазами. — Угу. — Нам алгебру отменили, — говорит Макар, довольно улыбаясь. — Заебись, — коротко отвечает Антон, встречаясь взглядом с Макаром. Тот смотрит на него с доброй улыбкой. — Че? — Ниче. Спать больше надо. — Ты такой же. Макар тихо смеется, а потом снова утыкается в телефон. Антон зажимает рюкзак между животом и партой и упирается в него подбородком. На часах на стене время пересекло девять утра — уже семь минут. Побыл на информатике, охуенно. Лучше бы дома остался. — Опять на свиданку ее зову, — тихо произносит Макар и двигает к нему телефон. Антон, не поднимая головы от рюкзака, кидает быстрый взгляд на открытую переписку. Выхватывает отдельные фразы — «кино», «на выходных», «пойдем» — и усмехается уголком губ. В голове все еще вертится Арсений. Его любовные интрижки, то, с кем он проводит время, где он его проводит, каким образом. Вопрос, почему он просто не может быть один и ни с кем не встречаться, встает поперек антоновскому желанию отвлечься — он даже Макара слушает только одним ухом. Ебанутый. —…Если и в этот раз не выйдет ничего, я даже не буду больше пытаться. — Макар дергает головой вверх, сразу выключая экран телефона, когда Светлана Владимировна начинает заполнять журнал. До этого она, кажется, как обычно залипала в пустоту — странная она. Половину урока может молчать просто, пока все занимаются своими делами. Сидящий впереди Димка вообще, кажется, домашку по химии делает, а Журавль у него скатывает. Антон нихуя не делал. — Надеюсь, все норм будет, — негромким голосом бурчит Антон, толком не открывая рта. Его губы прижаты к рюкзаку, и он, наверное, сейчас вырубится. Злость начинает постепенно иссякать. На ее место приходят апатия и грусть — самое бедственное для Антона сочетание эмоций. Он вообще ничего делать не может и не хочет, когда его окутывают печаль и… иррациональная обида. Как будто ему что-то должны. А ему никто ничего не должен. Не объяснять, не говорить. Как и он сам. Все, больше вообще с Арсением говорить не будет. Пусть идет нахуй. — Ага, — шепчет Макар, — буду соблазнять ее. Антон фыркает от смеха и улыбается. Он кладет руки на стол и утыкается в них подбородком, чуть поворачивая ее в сторону Макара, чтобы можно было говорить. Макар тут же продолжает: — У нас погулять ни с кем не походишь все равно. — Ну, у него, — Антон кивает на Журавля, почти вплотную подвинувшегося к Димке, чтобы легче было скатывать домашку, наверное, — есть с кем. — Оксанка отказала ему. Опять. Антон начинает ржать, и на него обращает внимание Светлана Владимировна. Она несколько секунд молча смотрит на него, а затем опускает взгляд в журнал. «Правильно, не надо меня сейчас трогать», — думает Антон. — Такого мужика упускает… Журавль оборачивается. Глядит сначала на Антона, потом на Макара. Они оба пялятся на него в ответ и улыбаются. — Меня обсуждаете? — Конечно, — кивает Макар, вновь разблокируя телефон. Смотрит пару секунд в экран и добавляет тихо: — Ты самый важный в наших разговорах. — Самый лучший. — Антон лениво растягивает губы в улыбке. Димка быстро поворачивается к ним, смеется и начинает листать лежащий перед ним учебник химии. А не надо было всю ночь в Контр-Страйк играть. — Пиздите. — Журавле-е-ев, — тянет Светлана Владимировна. Она сидит прямо перед ним: наверняка все слышала. — Что-о за выраже-ения. — Простите. — Лошара, — беззлобно бросает Макар и с улыбкой жмурится, дергаясь назад, когда Журавль снова оборачивается, словно замахиваясь. Антон наблюдает за ними с приподнятым уголком губ. Сам он, несмотря на уже заметно приподнявшееся настроение, все еще думает про Арсения. Когда его посылаешь нахуй, он почему-то из мыслей никуда не девается все равно — ощущение, что он только сильнее прижился в разуме Антона. Купил теплый плед, тапочки и микроволновку. По утрам греет себе кашу, в которой Антон варится изо дня в день, а вечером смотрит телевизор, пока Антон ходит рядом и будто рассматривает его с новых сторон. Жаль, что только… у себя в голове. Сука. Заебало все. Когда урок заканчивается, Антон медленно выползает из кабинета и, хватаясь за плечо Макара, плетется за ним. Как проходят химия с историей — он не помнит, честное слово, нихуя не помнит, будто в тумане был непрекращаемом. И даже не Ежиком — это, скорее, Арсений, за которым Антон пытался слепо следовать у себя в голове. На краеведение они поднимаются с первого этажа, потому что из кабинета химии они сразу пошли в столовку, чтобы Макар с Журавлем купили себе пожрать. Они вроде перестали бесплатно выпрашивать котлеты и чай, поэтому уже через десять минут они всей компашкой приперлись к кабинету Ксении Олеговны. Той на месте, как обычно, не было — опять всю перемену стоять. Макар садится на лавочку, Журавль падает рядом с ним, и они лупятся в телефоны — снова делают ставки, постоянно заглядывая в экраны друг к другу. Димка, как и Антон, бросает рюкзак на окно и посматривает в сторону девочек. Антон зависает на блестящем рюкзаке Дарины и мотыляющемся пушистом брелке, издалека напоминающим его Милку: такую же маленькую и мохнатую, с огромными глазами. — Мне разонравились «Мертвые души», — говорит вдруг Дима, и Антон переводит на него взгляд. — Почему. — Чичиков — хер с горы. И вообще, тяжело читать. Антон улыбается и смотрит на Диму. Тот поправляет очки и тоже глядит на него. У него нет челки, в отличие от Антона, поэтому можно увидеть мелкие прыщики на лбу. — Ты читал? — спрашивает Дима через мгновение. Рядом слышится крик Макара: в момент, когда Антон кидает на него мимолетный взор, он вырывает телефон из рук Журавля и что-то увлеченно в нем тыкает. — Гоголя. — Ну нахуй… — смеется Антон. — Я пытался осилить «Героя нашего времени». Дошел до… ну, до момента, где там главный чел… — Печорин, — подхватывает смех Дима. Он смотрит на него с улыбкой, и Антону, который еще недавно переживал, что они с Димой стали хуже общаться, вдруг становится так… легко. Будто вот оно — так и должно быть. Истина великая, нахер, открылась. — Ага, он, — тут же быстро кивает Антон, — короче… че он там. А. Его из лодки выбросили. — А-а-а. Антох, ты далеко ушел! — А я говорил — я не такой простой. Они смеются, и Антон переводит плавный взгляд на дверной проем, ведущий к лестнице. Когда он видит Арсения, в груди что-то бухается вниз, словно Антон — это новогодняя хлопушка, неудачно использованная ребенком и в итоге выброшенная в мусорку. Нет, мир, блять, не перестает существовать, Антон все еще слышит оры, смех и громкие голоса, но не может оторваться от Арсения. Сердце, наверное, не удар пропустило — оно просто сдохло, окончательно потеряв возможность функционировать. Он не моргая смотрит на него. Почему ты, блять, не уходишь из моей головы вообще? Почему ты встречаешься с кем-то, ходишь на свидания, трахаешься наверняка, целуешься? Ты же целуешься, да, Арсений? С кем? Что… сука. Сука. Антон так сильно хочет поцеловать его — это пиздец. Коснуться его губ. Медленно… может, быстро. Антон не знает. Ему лишь бы просто прижаться к арсеньевскому рту и… все. Больше ничего не надо. Идиотские мысли. Совершенно ненужные и молотящие его мозг в крошку, они только делали хуже. Арсений заходит на этаж и, уже намереваясь свернуть, наверное, к своему кабинету, вдруг останавливается и идет в сторону их класса. Антон опускает голову, сжимает плотно губы и смотрит на него исподлобья, не обращая внимания на щекочущую лицо челку. Если он сейчас пойдет к ним — Антон пошлет его нахуй. Прямо тут. Потому что не надо быть вот таким, ладно? Но Арсений не идет: он останавливается около девочек. Улыбается им, что-то спрашивает — Антон не может разобрать сквозь гул голосов, как бы не пытается напрячь слух, — а затем отдает в руки Иры бумажки, которые до этого держал сам. Нахмурившись, Антон видит, как на мимолетную долю секунды их пальцы соприкасаются. Димка вдруг берет рюкзак с окна и, обойдя Антона, толкает в плечо Макара, чтобы тот подвинулся. Садится на край лавочки и утыкается, нагнувшись, в телефон. Один Антон, моргнув, остается на месте и, быстро повернув голову в сторону Арсения, вновь зависает на нем. Блять, ну какой же, сука, пиздец, нахуй. Сложив руки на груди и сильнее прижавшись к подоконнику поясницей, он смотрит на двигающиеся губы Арсения, не различая слов, которые вылетают из его рта. Наверняка такого жаркого, тесного… влажного. Горячего, мокрого. В член тут же ударяет кровь, и Антон прикрывает глаза. Он хватает рюкзак, прислоняет его к груди, чуть опуская, и жмурится. Выглядит он, блять, он уверен, как настоящий придурок — со скривившимся лицом и наверняка покрасневшими от приливающего возбуждения щеками. Лишь бы только Ксения Олеговна сейчас не пришла: ему надо несколько минут, всего несколько минут, чтобы угомонить себя ебанутого. — Спасибо, — слышит он голос Иры и открывает глаза. Косит на нее взглядом, тут же переводя его на Арсения — какого хуя тот все еще рядом стоит? — Пожалуйста! Кстати, зайдете тогда ко мне на следующей переменке, хорошо? Я вам отдам грамоты. Арсений прижимает к груди красную папку, которой до этого у него не было, и растягивает губы в мягкой улыбке. Антон пытается вспомнить, улыбался ли Арсений вот так ему, и хмурится, понимая, что не может вспомнить ни одного такого раза. Да, он мог улыбаться так ему с Макаром, ему с Димой, всей их компашке. Но лично?.. Разве такое вообще было? Антон ненавидит этот день. — Антох, давай присоединяйся, — Макар вытягивает руку так, чтобы достать до бока Антона и тыкнуть его. Антон вздрагивает и коротко улыбается. Говорит, быстро облизнув губы: — Не-е, это вы без меня, — отвечает он, — я лучше себе чипсончиков куплю. — Да ты щас в ударе будешь! Как Димон, — Макар ржет, кивая на Журавля, широко раздвинувшего ноги и уткнувшегося локтями в колени. Он не отрываясь глядит в экран. — Выиграли, что ли? — Полтинник! — Как мно-ого. Антон улыбается, расслабляет плечи и опускает рюкзак ниже. — Я тоже не понимаю, че они так радуются, — бурчит Дима, поднимая взгляд на Антона. — Сейчас же и проебут. Журавль, резко подорвавшись, кричит: — Сплюнь! На них, кажется, смотрят все в коридоре. И одноклассники, и другие классы, и физрук, внезапно вышедший из учительской, и Арсений. Тот уже стоит рядом с туалетами и разговаривает с Мартой Олеговной — улыбается ей и активно кивает, видимо, очень-очень внимательно слушая. Антон наклоняет голову, прищуривается, надеясь, что не выглядит еще более придурковато, чем было до этого, и смотрит на него. На ямочки, на приоткрытые губы, на руку, упирающуюся в бок, и на светлую рубашку — ну почему он весь такой. В груди все вновь стягивается, и Антон приоткрывает рот, чтобы сразу выдохнуть, а затем высунуть язык и медленно провести им по нижней губе. Если бы он мог — он бы так же коснулся губ Арсения. На секунду повернув голову, Антон натыкается на Иру. Та, прижавшись боком к стене, не отрываясь смотрит на него. У нее странный взгляд. Он Антону не нравится — ясно же, что она его вновь покрывает в мыслях. Бесит он ее чем-то. Антона она тоже бесит — поэтому за эти два дня и прошлую неделю он обмолвился с ней всего десятью словами как максимум. Как минимум — Антон вообще с ней не говорил. На всю школу раздается звонок. Многие тут же расходятся по кабинетам, и только их класс стоит напротив триста шестого, ожидая Ксению Олеговну, любительницу опаздывать, а потом им пизды за подобное же и давать. Арсений все еще в коридоре, но стоит один. Если Антон не ебнулся, а он ебнулся, он находится на том же месте, где стоял, когда Антон трогал его руку в декабре. Только сейчас он… Блять. Арсений, немного наклонив голову, смотрит на него. Антон не знает, что ему делать. Он уставляется в ответ и думает, что, возможно, он действительно выглядит как настоящий дебил — поэтому Арсений все еще не двигается с места и даже не отворачивается. У него красивые глаза. Антон видел их, когда на них падает свет — они приобретают особый мягко-голубоватый оттенок, напоминают летнее безоблачное небо, по-настоящему… завораживающее. Антон видел их, когда вокруг темно — они заметно поблескивают, в них отражается свет синей гирлянды, и почему-то не хочется переставать смотреть. У Арсения добрые глаза. И улыбка, которая медленно ложится на его губы, тоже добрая. Светлая такая. Антон не замечает, но, кажется, на его лице тоже появляется улыбка. Она быстрая, возможно, даже незаметная, но Арсений ловит ее, смотрит еще пару мгновений и отворачивается. Он дергает ручку своего кабинета и залетает в него, прикрывая дверь. Сука. Зачем… зачем Антон вообще улыбнулся? Вдруг Арсений даже не на него смотрел, а просто задумался. Ну пиздец. Снова хочется провалиться на первый этаж и убежать из школы нахуй — на улицу, домой, к себе в комнату, куда угодно. Лишь бы не находиться здесь. Лишь бы не ощущать, как вновь возвращается чувство, что он сам себя наебал, что… напридумывал себе неясной хуйни и поверил в нее. Арсений ему улыбнулся, ну да. Конечно, блять. Может, он сразу сосать тебе полезет? Прикрыв на секунду глаза и выдохнув, чтобы заткнуть поехавший внутренний голос, Антон слышит Ксению Олеговну. Смотрит, как она открывает дверь и громко говорит им всем заходить. Макар дергает его за плечо. Лыбится: — Погнали. Щас будем удивлять ее нашими знаниями. — Угу. — Или их отсутствием, — добавляет Журавль, хватая рюкзак и накидывая на плечо одну лямку. — Не, ты же гений, — говорит Макар, и Антон слышит тихий смех Димки. Тот заходит в класс следом за Антоном и кидает рюкзак на вторую парту. Журавль приземляется рядом с ним. — Всей школы, — улыбается Антон. Несмотря на мельтешащего в голове Арсения и мысль про то, что он ходил с кем-то на свидание, вроде становится… полегче. Нет, он, конечно, себя обманывает, но пусть он делает это и дальше — хотя бы до конца этого дня. Когда заканчивается шестой урок и они точно получают разрешение идти домой, потому что алгебру реально отменили, Антон вылетает из школы чуть ли не первый. Он идет пешком, попрощавшись с Журавлем и Макаром еще на развилке, потому что те пошли на тренировку, а с Димкой — на ближайшей остановке, так как тот поехал к репетитору. Антону на математику идти только в воскресенье — опять будет с горящей жопой делать все вечером субботы. Всю дорогу он пинает снег, прячет руки в карманах куртки и слушает английский рэп, как в крутом грустном клипе. Идет по улице, где в далеком ноябре встретил пьяного Арсения, морщится, вспоминая вдобавок к сегодняшнему все еще не улетевшее никуда из памяти «волнуется», адресованное, наверное, одной из его жен или девушек, и снова пинает снег. Тот ни в чем не виноват, но Антону очень грустно и в то же время до раздражения обидно, что… а вот ничего. Все. Он заебался. Весь день пытается проглотить злость, что до него доебываются, когда можно не доебываться, ревность, непрекращающийся шквал чувств, вызванный Арсением. Это только вторая неделя. У Антона ощущение, что никаких каникул в деревне не было, что после той дискотеки он снова пошел в школу и все завертелось в бесконечном дне сурка. Он хлопает входной дверью, включает свет в коридоре и медленно стягивает с себя ботинки. Радик, который забежал в дом вместе с ним, начинает кашлять, но он выглядит… до того довольным, что Антону хочется задушиться нахуй. Всем сегодня хорошо, кроме него, да? Шмыгнув носом, из которого от мороза текут сопли, Антон вешает куртку, выключает свет, хватает рюкзак и заходит на кухню, ставя у проема стул, чтобы Радик не забегал. Он делает пару шагов, но тормозит у стола: смотрит на противень, накрытый длинным вафельным полотенцем — там еще осталось немного пирога с картошкой, который мама пекла вчера вечером, — а на этом полотенце, прямо в пироге, лежит Миша. Он что, спит в еде?.. — Миш, — громко говорит Антон. Миша дергает головой, глядя на него, и Антон в чистом ахуе продолжает просто стоять, шмыгая носом. — Ты нормальный? — Он улыбается, подходя ближе. Хватает кота на руки и опускает на пол. Он не хочет его ругать, потому что… тот старый, ладно, Антон просто уважает его возраст. — А ну пиздуй нахуй отсюда. Миша уходит в неизвестном направлении, а Антон приподнимает полотенце, рассматривая пирог и, видимо, пытаясь найти в нем какие-то ответы. Он ощущает нескончаемую тоску, желание тоже вот так поспать в пироге и не получить по жопе от мамы, а… чтобы его кто-нибудь спустил на ручках, сказал идти куда он хочет спать дальше. Но все, блять, не так. Вокруг происходит неведомая хуета, и по жопе дает не только мама, но и все вокруг. Обстоятельства, мысли, чужие разговоры, сраный Арсений и вообще весь этот ебаный день. Антон… Да, Антон просто ненавидит этот день.

***

Антон хлопает дверью, быстро облизывая губы, и проводит ладонью вниз по косяку. Шумно втягивает носом воздух, успокаивая дыхание после бега вверх по лестнице, и разворачивается, подходя к столу. В комнате, единственной, видимо, во всем доме, не воняет. Он пытался пожарить курицу, но в итоге отвлекся на смешные видосы, которые скинул Макар, потом пошел посрать, там продолжил смотреть, завис у раковины, а когда вышел — уже все сгорело. Он дергает занавески, щелкает кнопку на настольной лампе и подходит к зеркалу, стягивая футболку. Та пахнет жареным — наверное, как и вся его одежда сейчас. На небольшом детском кресле в углу спит Чупа, который громко и, кажется, вопросительно мурчит, когда Антон быстро проводит по нему рукой. Антон подходит к кровати, хватает с нее плед и медленно подплывает к шкафу, на высокую дверь которого прихуярено зеркало на всю ее длину. Попялившись на отражение, он развязывает шнурок на спортивных штанах, стягивая их. Наклонившись, Антон укладывает плед на пол, садясь на него, то и дело глядя на себя. Рука медленно скользит по колену. Антон облизывает губы, ерзая и пялясь на все подряд. Настольная лампа светит не очень хорошо, отражаясь в зеркале и немного размываясь из-за не совсем сфокусированного взгляда. Антон пережил эту неделю, и он чувствует себя настоящим героем. Его заслуженный приз — дома никого нет, потому что мама еще на работе, а дед уехал к Семенычу: у того, кажется, какой-то праздник. Антону никто не будет мешать. Хотя бы пока. Он сгибает ноги в коленях, снова расставляя их, и разглядывает очертание члена, видимое через неплотную ткань светлых серых трусов. Упирается руками позади себя, смотрит на отражение внимательно, долго. Член не стоит. Антон вообще из-за этого выглядит как человек, который решил разглядывать прыщ на жопе, а не дрочить. Вздохнув, он закрывает глаза, поднимая лицо в потолок. Хорошо, давай, что тебя возбуждает. Кончик языка цепляется за острый уголок зуба, пока Антон пытается поймать какой-нибудь образ, может быть, что-то из порно, которое он смотрел недавно, и медленно скользит по небу дальше в рот, когда Антон наконец вылавливает подходящую картинку. Конечно, да. Кто же еще. Он распахивает глаза, вновь поворачивая голову к зеркалу, и немного приподнимает бедра. Цепляется совершенно отсутствующим взглядом за наклейку блестящей собаки на фоне леса, криво прилепленную на шкаф. Наверное, если бы Арсений был тут и… хотел сделать Антону хорошо, то коснулся бы его ушей — Антон подтягивает к себе правую руку и щупает кончиками пальцев ухо, — а потом, Антон надеется, повел бы ниже. Погладил подбородок, потрогал по кругу кадык и — мягко — грудь. Да, в голове Антона Арсений точно хочет сделать хорошо. Им двоим. Что бы он потрогал? Такой… наверняка очень опытный. Возможно, гладил бы там, где Антон раньше этого не делал. Арсений из его головы теперь сидит перед ним — прямо между разведенных ног. Антон смотрит на отражение, выгибает спину и ведет рукой по груди. Задевает пальцами сосок и думает, стал ли бы Арсений тут его трогать. Стал бы. Он обводит сосок по кругу, гладит быстро, медленно, оттягивает, скользит вверх и вниз, представляя, как все это делает Арсений. Сам факт, что для него сейчас он бы делал все это, заводит. Антон облизывает несколько пальцев, раскрывает рот и думает, что Арсений хочет целовать его кожу. Хочет провести мягко влажными губами по шее — Антон ведет слюнявым указательным пальцем от уголка челюсти к ключице, мажет тремя от нее ниже, к соску, когда — его — Арсений ведет так же языком. Антон лижет их снова, быстро опуская к соску, потому что Арсений коснулся того губами. Член твердеет. Антона хотят: это… пиздец как возбуждает. И пусть его хочет фантазия. Она его хочет. Он его очень хочет. Оттянув влажными пальцами сосок, Антон, медленно моргая, смотрит в зеркало. Уши, щеки и плечи с шеей покраснели. Он шумно дышит ртом, прикрывая на секунду глаза. Антон садится ровнее, кладет вторую руку на колено и давит на него. Арсений бы сделал так, надавил бы, чтобы Антон раздвинул ноги шире. Если бы Антон мог — закрыл бы глаза. Но он не может просто потому, что представлять что-то так у него вообще не получается. Все размазывается в голове, как вонючие дедовские масляные краски — по холсту. Он смотрит куда-то вперед, уже даже не на себя: наверное, чувствует, как глаза вот-вот скатятся куда-то в сторону, и быстро моргает. Мама как-то напугала его, что баловаться глазами, сводя их одновременно в сторону носа, нельзя — вдруг кто-то треснет по голове, и он навсегда таким останется. Страшно теперь даже дрочить. Хотя не так и страшно. Антона вообще мало что остановит перед лицом оргазма и ощущением себя куском ваты. Хотя он все еще не совсем понимает, для чего вообще сел дрочить перед зеркалом. Ну типа… какая-то странная статья в Яндексе сказала, что для уверенности в себе нужно помастурбировать перед зеркалом. Вот Антон и… А вообще ему правда интересно, как он выглядит, когда дрочит. По его ощущениям — ужасно. Хотя бы из-за того, что он постоянно облизывает будто бы километровым языком быстро сохнущие губы, потому что так он… слышит себя. Вдохи, выдохи, тихие стоны. Его самого это возбуждает, ладно? Антон промаргивается, цепляясь взглядом за собственное лицо, и медленно облизывает губы. Ну… ладно, не такое и уебище. Он снова оттягивает пальцами сосок и, чуть улыбаясь, вновь лижет раскрытые губы. Его рука скользит ниже, щупает теплый живот, ложась на член. Антон проводит по нему прямо через ткань трусов и прижимает палец к маленькому влажному пятну у головки, тихо выдыхая. Антон почти ясно видит, как Арсений поглаживает его ноги под коленями, улыбается тепло, глядя в глаза, и это… пиздец. Пиздец. Пиздец-пиздец. Пиздецовый пиздец. Если… если представлять, что Арсений мог бы… видеть его сейчас, это… Ужас, блять, какой ты невыносимый, Антон. Но так хочется не пыхтеть, двигая в удобном, приятном и понятном только для себя темпе, а показать… как ему нравится. Что он… возбужден? Хочет, чтоб на него смотрели? Трогали? Хочет… Арсения он хочет. Так, блять, нет. Пидора ответ. Антон вздыхает, засовывает ладонь в трусы и пытается повернуть мысли в нужное направление. Он покусывает губу, еще не начав ласкать член, и перетирает пальцами вьющиеся на лобке волосы, рассматривая отражение. Оно достаточно возбуждающе выглядит?.. На пробу Антон шире раскрывает губы, выдыхая. Блять, ну что за кринж. Он плотно сжимает зубы, обхватывая ладонью член, и втягивает носом воздух. Дрочи и не выебывайся, окей? Антон неторопливо водит рукой по основанию и прикрывает глаза. Трусы мешают, и он медленно скидывает их, отбрасывая в сторону. Облизнув пальцы, Антон оттягивает крайнюю плоть, водя указательным по головке какое-то время, пока с губ не срывается тихий стон. Он открывает глаза, рассматривая себя, и немного выгибается в спине, набирая в грудь побольше воздуха. Пиздец. Пиздец, он реально выглядит… нормально. Бедра словно сами приподнимаются, толкаясь, когда Антон обхватывает член, проводя по всей длине, но в какой-то момент все равно приходится притормозить из-за уставшей руки. Антон поглаживает кончиками пальцев головку, спускаясь к основанию, и коротко ведет по яйцам, мнет, перебирает, совсем вылетев из реальности — до того момента, пока ему не начинает нравиться. Ладонь сжимает уже не так бездумно. Второй Антон обхватывает член под головкой, продолжая трогать яйца, тихо постанывает, двигая обеими руками, и пялится на отражение. Он надеется, что если бы у Арсения не было двух жен, а вместо них было желание ебаться с мужиками — у него бы встал. Антон очень на это надеется. Пиздец. Антон так хочет его возбудить. А какой у него член вообще? Большой или маленький? Ровный? Кривой? Какой? Антону нужно знать. Но он не узнает. Не сможет никогда. Ну и пошел он нахуй тогда. Антон сам себе представит что надо. Большой красивый член, который у — его — Арсения стоит только на него. Реально, это же голова Антона. Какие жены? Пошли в сраку. Антон думает, о чем хочет, его вообще не ебет. Боже, если бы Арсений сейчас подрочил на него. Блять, блять. Антон стонет, тут же сжимая губы, чтобы снова распахнуть их, жадно вдыхая горячий воздух. Пиздец. Он бы делал это быстро? Медленно? Он хотел бы его? Трахнуть? Выебать? Заняться сексом? Любовью? Антон четко очерчивает в голове границу между этими… действиями. Он цепляется всеми возможными мыслями за Арсения, который в расслабленной позе водит по члену рукой и смотрит прямо на Антона. Если Арсений попросил бы его что-нибудь сделать — Антон бы сделал. Он закрывает рот, сглатывает, пытаясь немного смочить горло, и смотрит пристально в зеркало. Скользит взглядом по рукам, темному из-за волос лобку и задерживается, словно затупив, на… очке, медленно проводя по тому пальцем. Ой, нет. Антон оглядывается, растягивая плед дальше по полу, и ложится, сводя ноги. Да, если бы Арсений сейчас был тут, он бы… вероятно, посчитал его придурком, который боится собственной жопы. Но он не придурок. Просто… не готов, наверное. Антон упирается затылком в пол, который все равно жесткий, даже несмотря на плед, лежащий на нем, и выгибает спину, приподнимаясь. Сжимает сильнее яйца, быстро водит по члену, не давая головке выскользнуть за пределы кулака, и жмурится, продолжая представлять дрочащего Арсения. С губ срывается тихий скулеж, смешивающийся с быстрым дыханием и всхлипами. Антон был бы не против, если бы тот кончил на него. На живот, грудь или даже выше. Он представляет, как Арсений с удовлетворенным видом спускает на него, глядя из-под ресниц с небольшой ухмылкой, и кончает сам, коротко простонав. На потолке бледно-зеленым светом горят несколько еще не отвалившихся звездочек для малышни, которые укоризненно смотрят на Антона. Он ведет ладонью по низу живота, немного поглаживая, собирает указательным пальцем сперму, медленно поднося ее к губам, и, высунув язык, широко лижет подушечку, ловя стекающую капельку. Пиздец, какой же ты… распутный. Че, блять? Ты дурак? Антон, укладывая руки по швам, продолжает разглядывать потолок. Хочется продолжить игнорировать все, что происходит. Постоянное желание на Арсения смотреть, желать его внимания, желать его самого — это все… Антон прекрасно понимает, что это такое. Уже как-то тупо говорить себе, мол, чувак, да какая разница, на что дрочить. Как-то по-детски. Тупо даже говорить, что Арсений прикольный и Антону нравится он как человек. Забавный такой. Потому что ему Арсений не нравится. Он в Арсения, похоже, влюбился. Антон облизывает губы, закусив нижнюю, и чувствует себя полным идиотом. Как он вообще мог? Арсений же мужчина. Парень, блять. Что ему вообще делать? Здравствуйте, Арсений Сергеевич, прикольный у вас след от ручки на лице. На вашем очень красивом лице. А вы, кстати, знали, что вы мне нравитесь? Вот я сел дрочить однажды, представил, как вы на меня кончаете, и осознал все. Прикольно, правда? Придурок, боже. Он же еще и трогал его. Вцепился как ебанутый в руку. Антон вдруг слышит шаги на лестнице и резко дергает плед, накрываясь. Поворачивает голову в сторону двери, задерживает дыхание, пытаясь понять, показалось ему или нет, и чувствует бешеное сердцебиение. Напугался, нахуй. Он пялится на оранжевую полоску света из коридора, которая ложится на пол, растекаясь по нему огромным пятном. Дверь открывается, становится еще светлее, и Антон разглядывает маму, стоящую у входа в комнату с ладонью на ручке. — Ты че в темноте… — она замолкает на секунду, разглядывая его, и продолжает: — Лежишь? Антон выдыхает, прикидывая насколько тупо выглядит. Чупа подрывается с кресла, топает лапами в сторону мамы и громко мурлыкает. — Ну… во-первых, потому что я теперь как наши коты, — говорит Антон будто очевидные вещи, смотря на маму снизу вверх, — буду лежать там, где захочу. А во-вторых, я голый. Закрой, пожалуйста, дверь. Мама чуть приподнимает брови, почти сразу уходит вместе с котом, бросив негромкое «понятно», и, кажется, спускается по лестнице. Пиздец. Антон откидывает плед, морщится, задевая на нем пальцами следы от спермы, и медленно поднимается с пола. Тащится к кровати, откладывает подушку, доставая из щели между матрасом и изголовьем упаковку салфеток, и вытирает живот. Кошмарно: хорошо, что мама не зашла раньше. Когда она вообще успела вернуться. Антон, самозабвенно дрочивший, даже не слышал, как мама зашла в дом, хотя входной дверью она всегда хлопает сильно. Антон вытягивает из ящика в шкафу чистые трусы, напяливает их и спортивные штаны, которые до этого швырнул на постель, и хватает, нахмурившись, футболку. Та все еще воняет, но Антон все равно надевает ее, а потом прячет трусы, которые уже надевал, в шкаф. Отнесет их в стирку позже. — Почему окно открыто? — спрашивает мама, когда Антон спускается по последним ступенькам. Он отрывает взгляд от телефона и смотрит на нее, агрессивно носящуюся по комнате. Бля, ну все, ему пиздец. — Прости, тут воняло просто. — Ничего, что тут цветы стоят? — говорит она, громко хлопая пластиковой дверцей. Вот она, блять, специально ждала, когда он спустится, нельзя же раньше было закрыть. И ведь цветы ради ора не жалко ей! — Я сколько раз просила это окно не открывать! Они сдохнут все, надоело уже. — Извини. Мама шмыгает от холода, наверное, и шуршит у раковины пакетами. Антон подходит к столу, засовывает телефон в карман, поднимая Милку, держит ее как ребенка, но та выворачивается, ложится на его руки животом, обхватывая лапами над локтем и вцепляясь в него когтями. Антон тихо шипит, отрывая ее лапища, и перекладывает ее удобнее. Милка вытягивает конечности вниз, оставляя их просто висеть, и утыкается в сгиб локтя пушистой щекой. — Я картошку сварил. — Вижу, молодец, спасибо. — Масло не нашел только. — Как не нашел? — Мама быстро смотрит на него, а потом снова отворачивается. — Ну типа нашел, но в морозилке. В холодильнике не было. — Ну из морозилки и надо было брать. — Угу, — тихо соглашается Антон, щупая кошачью спину. — Только курица подгорела немного. Я случайно. — Рукожоп, — говорит спокойным голосом мама. — Я случайно! Мама вздыхает и включает на плите газ. Антон только сейчас замечает, что она помыла сковородку, которую он бросил грязной на произвол судьбы. Ну типа… стремно. Че он, помыть не мог, что ли? Милка вертит головой, и Антон наклоняется, аккуратно ставя ее на пол. Она отскакивает от него и бежит к раковине. До Антона доходит — мама возится с рыбой. — Жарить будешь? — Да. Весь день карасей хотела. — Фу… — тихо тянет Антон, подходя к холодильнику. — Ну и не ешь, — хмыкает мама, наливая в сковороду подсолнечное масло. — Я и не ем. Антон достает из холодильника яблоко, проводит им по ткани темной футболки и кусает, зажмуриваясь. Холодно, сука. — Ты почему в уличной одежде, я не поняла. Она не спрашивает. Она просто сейчас как въебет ему. — Ща переоденусь, — бросает Антон, отодвигая от стола стул. На него тут же смотрит Персик, который на этом стуле дрых. Антон извиняется, задвигает его назад и тянет другой. На нем лежит Миша, который сонно поднимает голову, медленно моргая. Ясно. — Мне куртка мала становится. Антон упирается бедром в стол, продолжая грызть яблоко. Мама смотрит на него, выкладывая пару рыбин на сковороду. — Как я заебалась это слушать. — Я не специально расту. Коты, которых потревожил Антон, садятся в кривую линию рядом с мамой. Ему очень хочется пошутить про удивительное космическое явление: впервые за тысячу лет вот-вот четыре — Чупа материализовался из ниоткуда — планеты выстроятся в ровную линию, но мама его опережает: — Блять, это и весенняя сейчас мала будет. — Да купим… Че ты ругаешься… — На что купим? Денег нет. Антон придирчиво разглядывает косточку, которая вывалилась из яблока прямо в его ладонь. — А алименты. — Январь, вообще-то. — А-а-а… — негромко протягивает Антон, глядя на маму, которая стоит напротив и также смотрит на него. — Что за тупая система у Минобороны. В январе зарплаты нет. Странные эти военные… — Это потому что они все ебнутые. Как папаша твой. Антон прыскает. — Да, точно, я помню, — он выставляет с улыбкой перед собой указательный палец, — а-а-аха, гондон штопаный. — Че за слова. — Цитата великих, — улыбается Антон. — Твоя, между прочим. — У нас дома может ругаться только мама. — А дед? — И дед. — Все кроме меня, да? — Да. Антон облизывает губы, которые чуть пощипывает из-за яблочного сока, попавшего в мелкие ранки, появившиеся из-за того, что он их кусает, и подходит к раковине, чтобы выкинуть в мусорку под ней огрызок. — А в рифму можно? Мама смотрит на него недолго, а потом вытягивает ногу и дает Антон поджопник, когда он наклоняется к ведру. — Ау, — Антон выпрямляется, прикладывая руку к заднице. — Ты чего… — Я тебе дам в рифму. Антон моет руки, вытирает их фиолетовым полотенцем с баклажанами и смотрит на маму. Она подходит к кошачьим мискам, кидая какие-то рыбьи штуки в тарелку. Коты подрываются, с дикими орами подбегая к еде, и тут же растаскивают куски в разные углы. Опять от кровищи следы будут… Свиньи. Мама встает, сгорбившись, к плите, обваливает рыбу в муке с солью. Антон подходит к ней со спины, укладывая ладони на плечи, разминая их через тонкую ткань синей рубашки. — Да-а, молодец, сынок. — Антон широко улыбается, массируя ее плечи. — Шею помни еще. Он слышит по голосу, что она тоже улыбается. Наклоняется к ее уху, говорит негромко, водя руками по спине: — Пойдем на звезды смотреть… Романтично… Радика с собой возьмем… — Кстати, да, выпусти его. Если он там нагадит, убирать ты будешь. — Да, блин, ма-а-ам. Ты вообще, блин. — Ну что? — смеясь, спрашивает она, поворачивая голову. — Такой момент говном портишь… Мама выкладывает на сковородку рыбу, которая тут же начинает шкварчать. Антон чуть приподнимается, утыкаясь подбородком ей в затылок. — Мороженое хочется, — тянет негромко он. — Иди снег поешь. Желтый не надо только. Антон, снова начиная фукать, отстраняется, продолжая держать руки на плечах. — Какая-то ты сегодня… — он хочет добавить «игривая», но просто молчит, разглядывая блестящие в свете лампочек недлинные волосы, а потом утыкается в них носом. — Пахнешь прикольно. — Потому что голову мою. — Я тоже, вообще-то. — Антон, — мама немного дергает плечом, — не виси на мне. Он отходит, хватает со столешницы стакан и наливает в него воду из-под крана, пьет, громко булькая, споласкивает и, потягиваясь, зевает. Перешагнув через табуретку, которая лежит у выхода в коридор, Антон чуть не наступает на Радика. У него уже слух какой-то плохой стал: иногда на голос не сразу откликается. Крипово стоит спиной и даже ухом не ведет. Антон выпускает пса на улицу и, поежившись, заходит назад на кухню. — Впусти его только. — Впущу. Кивнув, он плетется к лестнице, снова зевая, говоря негромко: — У тебя тут воняет. Я к себе пошел, короче. — Ага, на полу не надо лежать только. Заболеешь. Сжав губы, Антон угукает, быстро поднимаясь по ступенькам. Бля, она вот по-любому знает, че он там делал. В коридоре на втором этаже все еще горит лампа. Антон хватается пальцами за перила, отталкиваясь, и скользит взглядом по картинам на стене, которые уже отпечатались на обратной стороне глаз — так часто он их видит. Он подползает к двери в комнату, пялясь на ручку, цветом похожую на бронзу, зависает на пару секунд, задумавшись о рыцарских доспехах, а потом дергает ее на себя. Плед все еще валяется на полу. Бля-я… Забыл. Подхватив его, Антон придирчиво разглядывает пятна и, недовольно цокнув, тащит к кровати, доставая салфетку, чтобы попытаться все оттереть. Телефон в кармане жужжит. Антон достает его только через пару минут, когда уже откидывает от себя и плед, и салфетки — грязную на пол, — ложась на постель. Он вытягивает ноги и чувствует, как в груди что-то холодеет, стекая вниз к жопе. arseniyspopov только что опубликовал(-а) фото arseniyspopov дополнил(-а) свою историю Молодец, Арсений эс Попов. Мы рады. Антон снимает блокировку, заходя в Инстаграм, и залетает на другой аккаунт с фоткой котика на аватарке. Вообще, профиль какой-то левый и пиздец палевный. С него он подписан на Гордона Рамзи, Ларису Гузееву, Тревиса Скотта, Филиппа Киркорова и Арсения. Набор, блять, не для слабонервных. Первым делом Антон смотрит фотографию. Разглядывает дом за спиной Арсения, снег, который падает на него с елки — специально тряс ее, видимо, — и, конечно, облизывается на ямочки от улыбки на щеках, зажмуренные веки и темную челку, с прилипшими к ней хлопьями снега. Почему без шапки? Антон пролистывает вниз, смотрит на уже сто раз обсосанную черно-белую фотку с котом на лавочке, к которому Арсений, видимо, пристал, и решает, что обсосет ее еще раз перед сном. Вместе с новой. И остальными в профиле, конечно. Он возвращается к только опубликованной фотке, скринит ее и нажимает на розовый кружочек истории. Она долго прогружается, и Антон уже, кажется, успевает отгрызть себе все заусенцы на большом пальце. — Тряси ее, Арс, — врывается в комнату из динамика женский голос. Арс. Нихуево так он развлекается. Арсений на экране дергает, смеясь, ветку. Он одет в то же, что и на фотографии. Один день, видимо. Вечер. — Она не трясется! На голову Арсению вдруг падает огромный снежный ком, девушка за кадром звонко смеется, а сам Арсений, постояв пару секунд, начинает дергано стряхивать с себя снег. — За ши-и-иворот попа-а-ало, — тянет Арсений под непрекращающийся женский хохот, продолжая смеяться сам. Антону хочется этот женский смех выключить, убрать куда-то, потому что он хочет слушать, только как смеется Арсений. Мягко, приятно, немного… хрипло. У него самый красивый смех, который Антон вообще когда-либо слышал. Сам он ржет как… какая-то хрень. Но дорожка истории заканчивается, сама она выключается, и Антон, сидя в полной тишине, рассматривает вызубренный профиль. Арсений Попов, один хайлайт, сто девяносто две фотографии, триста сорок пять подписчиков, восемьдесят три подписки, «оригинал, одна штука в наличии». Про оригинал это даже не Антон решил, а сам Арсений. И не поспоришь… Кошмарно. Антон снова нажимает на историю, просматривает ее несколько раз, скринит, останавливает, пересматривает еще пару раз и наконец выходит. Чтобы опять посмотреть на фотографию, да. Он только сейчас замечает короткую подпись «Смежные ели ))» и, проморгавшись, фыркает от смеха. Да, он правда оригинал. Антон выпускает телефон из рук через… Он не знает через сколько. Потому что он даже на время не смотрел, когда лез в Инстаграм. Боже, Арс, просто охуеть. Она зовет его Арсом, его жена, девушка, дочь, Антону похуй. Она зовет его Арсом, ходит с ним на свидания, у них там по-любому романтик, любовь, объятия, поцелуи, секс… А Антон… Он такой невыносимый дебил. Полный идиот. Как он вообще мог влюбиться в мужчину? Блять, он не натурал, получается?.. Но ему нравятся девушки, нравились, да, Антон в этом уверен. Он не застрял в этом навечно, он, наверное… би? Ему нравятся и парни, и девушки, да. Арсений вообще случайно ему понравился. Просто тупое стечение обстоятельств. У Арсения все хорошо, у него жены, девушки, дети, наверняка куча любовниц. Да, у него все просто охуеть как заебись. Антон поджимает губы, пялясь в потолок. Какой дурак. Ему хочется заорать, зареветь, сделать хоть что-то. Внутри неприятным комом растет чувство собственного идиотизма, который накапливался в нем уже… боже, блять, полтора года. Он полтора года занимается ебучей хуетой и… И в любом случае представляет или… представлял, как заебись им бы было. Разве Антон не лучше жен и детей?.. Разве он не может звать его Арсом? Разве не может снимать его, такого классного и забавного, на видео? Почему это делает не он? Пиздец. Антон сползает с кровати, чувствуя себя лужей растаявшего мороженого, которое слизали его коты. Хотя тогда надо чувствовать себя разбитым яйцом. Милке с Чупой нравятся сырые яйца… Но у Антона из яиц только его собственные, которые он периодически опустошает, думая о примерном семьянине Арсении. У него еще и дети Арсеньевичи… Или Арсеньевны. Это просто ужасно… Так, ладно. Надо… сделать что-нибудь. В голове всплывает репетиторская домашка по математике, с которой в воскресенье придется тащиться хер знает куда, но Антон ее уже сделал. Не ребенок, а мечта. Он бездумно ходит по комнате, выключает светильник, зачем-то плетется к тумбе у кровати, разворачивается в сторону шкафа. Кто-то с силой будто давит на его плечи, заставляет упасть на пол, но Антон продолжает мотаться туда-сюда глупым маятником… дебильной… дебильной чем-нибудь, что само себя не контролирует. Антон достает из шкафа грязные трусы и вываливается из комнаты, чуть не спотыкается на лестнице, зависая взглядом на маме, которая жует рыбу, печатая что-то в телефоне. — Приятного аппетита, — выдавливает из себя Антон, обходя ступени, чтобы свернуть в зал и пройти в ванную. Мама только кивает, продолжая смотреть в телефон. Антон вздыхает. Ей вот тоже не прикольно, он уверен, рыба — единственная радость для нее в данный момент. Пишет ей наверняка какой-нибудь дебил с сайта знакомств, на которых мама, кажется, сидит уже больше по приколу. Из адекватного она там, видимо, общается с женщинами, обменивается рецептами и вообще, Антону тоскливо от того, что она проводит свой вечер так. Ему кажется, что они с ней чем-то похожи. Он проходит мимо стола, на котором стоит компьютер, думает, что его давно пора забрать отсюда к себе, мама-то им больше не пользуется, и чуть не падает, наступив на кого-то. Антон щурится, видит светлый хвост и, нахмурившись, размышляет, что Персик совсем охуел бросаться под ноги. В ванной прохладно, Антон закрывает дверь и подходит к раковине. Упырь какой-то. У Арсения жены по-любому красивее. У них уши не торчат и носы симметричные. Но разве Антон не лучше? Он же… Антон не знает, в каком месте он лучше. Дернув крышку корзины с грязным бельем, Антон закидывает туда трусы, все еще воняющую футболку, штаны и два темных носка с зелеными полосками, которые все покрылись маленькими катышками. Антон стягивает с себя трусы, понимая, что не взял другие. Ладно, эти типа чистые. Он забирается в каком-то идиотском тумане в ванну, настраивает воду, глупо моргая, и… пиздец. Ничего, что у него жены, что он их любит и зовет на свидания, а потом они все втроем довольно ебутся на огромной кровати. Боже, только не это, нет. Похуй. Срать, да. Жены и жены. У Антона все равно не было шансов. Ни одного.