Дать задний ход

— У меня опять все падает! Мимо пробегает Андрей, придерживая красную ленточку, повисшую у него на локте. Это уже в третий раз, когда у него теряется булавка. — Фу-у, почему нас на жару поставили, — тянет стоящая рядом Оксана, обводя ладонью выведенную впереди мелом на асфальте девятку с буквой «А». — А одиннадцатый в тенек. Нас меньше жалко? Оксана в белой блузке и черных брюках — девочки еще в начале весны решили, что не будут арендовать фартуки и платья. Сам Антон прошел через короткий нервный срыв сегодня утром, когда чуть не сжег утюгом края рубашки. Зато выглядит сейчас как человек. Человечище. Не хватает только туфель с острым носком. — Очевидно, — кивает Антон. Он пришел сюда одним из первых: поздоровался с учителями, которых встретил по пути, помог надуть шарики и встал в отмеченный им уголок — он здесь тусуется каждый сентябрь и каждый май перед началом линейки. Потом неспешно подошла Оксана — сказала, что видела Макара и Журавля, но тех куда-то забрали. Сверху накрывает слабым шлейфом дежавю: то же самое происходило год назад, когда пацаны, кажется, сломали колонку. Антон не хочет думать, как быстро пролетело время, потому что успел поговорить об этом с мамой перед сном и впасть в настоящий экзистенциальный кризис, какой только может быть у человека, скоро получающего аттестат об основном общем образовании. Мама с этого посмеялась. Она ничего не понимает — Антон правда страдает. — Почему ты не захотел танцевать? — спрашивает Оксана. Мимо проходят Ира и Дарина, о чем-то переговариваясь и, видимо, не заметив их под увесистой веткой каштанового дерева в тени. — Мне сон приснился. Мне там сказали, что не надо танцевать. Смех Оксаны звучит нарастающе: сначала она негромко посмеивается, закрывая ребром ладони рот, а потом ржет в голос. Говорит: — Как жаль, что это ты один у нас такой избранный... Где твоя молния, Гарри? Антон поворачивает голову, улыбается уголком рта. Оксана тоже глядит на него, и ответная улыбка создает ямочки на ее щеках. — Дома забыл. И я же не один не танцую. Гарри Поттеры плодятся. Оксана снова смеется. — Блин, ну даже грустно, что ты уйдешь. В смысле вы. Скучно будет. — Эпоха меняется, — мудро произносит Антон, сдерживая очередную улыбку, когда вдалеке — вдоль каменной стены школы, мимо окон кабинета химии — проходит Арсений, разговаривающий с кем-то по телефону и активно жестикулирующий. Одна его рука держит телефон, вторая — вырисовывает непонятные картины в воздухе, дергаясь то вверх, то вниз. Красивый такой, сука, пиздец. Антон слюнями обливается от его вида — а Арсений ведь просто в брюках и рубашке. — Лучше бы вы остались, Шаст. — Оксана встает ближе, прячась от яркого солнечного света, проскальзывающего сквозь ветки. — Надеюсь, ты не будешь признаваться мне в любви сейчас. Он смотрит ей в лицо и мысленно скрещивает пальцы, что не увидит сейчас там выражения грусти и обиды — он бы сдох от стыда и неловкости тут же. Но Оксана скептично сжимает губы и коротко усмехается, без слов называя Антона дураком. Он и не отрицает — это его перманентное состояние, в котором он существует в этом мире, пытаясь вывозить все на юморе. — Журавлев повесился бы, если бы я в тебя была влюблена. Или у нас с тобой бы был секретный роман. — У-ужас. — Антон дергает уголком губ, делает шаг назад и упирается задницей в небольшой зеленый заборчик, за которым растет высокий, вечный каштан — Антон помнит его еще с первого класса. После уроков они часто шлялись по заднему школьному двору и залезали на деревья. Один раз Антон порвал тут штаны — потом шел по дождю в одной футболке, прикрывая олимпийкой зад. Антон думает, спросить ли у Оксаны, нравится ли ей Журавль хотя бы немного, но в итоге решает промолчать — он бы и рта открыть не успел, потому что к ним подбегает Диана и говорит строиться, потому что Анастасия Павловна собирается что-то им сказать. Последний звонок — это, наверное, грустно. Антон не хочет плакать, как некоторые девочки у них в классе, во время того, как первоклассники читают стихотворения выпускникам, Антон не хочет оглядывать школу, территорию, как в последний раз, падая в грустную ностальгию, так или иначе царапнувшую изнутри грудь. Антон не хочет провожать долгим взором зеленый шарик, один из многих, которые они отпускают по окончании очередной тоскливой песни о школе, — но все равно застывает с поднятой головой, пока последняя цветная точка вдалеке не исчезает из поля зрения, скрываясь за крышей школы. Это все-таки грустно. Антон большую часть жизни провел в этом месте, и так странно, наверное, уходить отсюда насовсем. Кто-то останется — почти все девочки, кто-то из пацанов, кто-то из параллели, — но Антон же правда уйдет. В колледж, в техникум — куда-то уйдет. Он находит взглядом Арсения — тот прямо напротив, — и понимает, что тот тоже смотрит на него. Между ними — огромная асфальтированная территория, по которой разбредаются танцующие из девятых классов, но Антон отчего-то уверен, что смотрит Арсений именно на него. Высокий, приковывающий взор. Антон залипает, и эта переглядка длиной, по ощущениям, в минуту будит в Антоне знакомую дрожь. Не ту, что касается пальцев или губ, а ту, что внутри — трогающую то низ живота, то около сердца, то затылок, охватывающую тело целиком. От нее могли бы лопаться сосуды в глазах, пересыхать рот, покалывать кончики пальцев. Радужка у Арсения светлая, бликующая, несмотря на то, что он стоит в тени, спрятанный каменным крылом школы. Сейчас Антон сравнивает цвет его глаз с голубым гелевым шариком — светящимся на солнце и отражающим лучи, словно зеркало. Все танцуют: играет музыка, кажется, из какого-то диснеевского мультика, вверх вскинуты камеры и телефоны, сбоку что-то обсуждают Диана и Ксюша. Антон смотрит на Арсения еще раз, думает: «Если он тоже смотрит на меня, я ему улыбнусь». Арсений вертит головой. Антон опускает взгляд, зажмуриваясь и растягивая губы в невольной улыбке. Ну какой он смешной. Может, он видит его сейчас в последний раз. Это заставляет вскинуться, выдохнув, и начать таращиться на Арсения снова. Когда тот случайно ловит его взгляд, Антон забывает про первоначальный план — и просто лупится. Арсений отводит взор в сторону, но буквально через пару секунд глазеет на него опять — Антон аж вздергивается. Медленная песня вальса постепенно заканчивается — слышны затухающие мотивы, девочки уже сидят на выставленном колене мальчиков, — и в этот момент Антон хочет отдать многое, лишь бы стоять напротив и дотронуться до Арсения. Он смущен — это видно по лицу, но Антону так похер: от мысли, что это правда может быть последний раз, колошматит, как молотком по макушке — беспрерывно и сильно. — Оценивай танец по десятибалльной шкале, — подбегает к Антону Макар, запыханный и покрасневший. Антон облизывает губы, медленно переводит на него взгляд и натягивает на губы улыбку-обманщицу: — Одиннадцать. Крутые. Димка с Журавлем поспевают за Макаром, встают рядом, и у Антона начинает кружиться голова. То ли от солнца, то ли от потрясения, шарахнувшего мозг только сейчас. В классе, когда они уже расписываются на ленточках друг друга, его отпускает: получается банально отвлечься. Сука. Пиздец. То есть он просто через полчаса свалит из школы, сдаст в начале июня экзамены и… типа-а все? А Арсений? А как же Арсений? Это так закончится? — Щас Геля все-таки придет, пасаны-ы! — радостно воет Макар, уже нацепивший ленточку обратно. Антон держит собственную в руках — с кучей разных пожеланий от одноклассников и кривым сердечком с ушами как у Шрека от Макара. — У нее свое все закончилось, щас придет! В кабинете все суетятся, ходят туда-сюда, как заряженные. Анастасия Павловна, которая уже провела им классный час, разговаривает с девочками — они о чем-то шушукаются в другом углу. — Кайфы, — комментирует Журавль, высасывающий остатки из маленькой коробочки яблочного сока. — Че, вместе гулять пойдем? — Я хз, — пожимает плечами Макар, — если у нее получится. — А, то есть ты не с нами? — Да с вами. Я про нее. — А. Антон в диалог не влезает: пялится на открытую дверь в кабинет Арсения, высматривая, что он делает. Как оказывается, он разговаривает с кем-то из старшеклассников — те сидят за его столом, видимо, смеются и что-то бурно обсуждают. Антон хмурится, непроизвольно сжимая кулак в кармане брюк, и сильно прикусывает губу. Когда приходит Ангелина, Макар трясет Антона за плечо — он и не заметил: пялился в пол, перебарывая порыв треснуть по парте от мешанины из злости и ревности. — Это Геля! Ангелина гораздо ниже, чем они с Макаром — это первое, что замечает Антон, поэтому опускает голову, улыбается и протягивает ей ладонь. Она пожимает ее всем из пацанов, а потом что-то шепчет Макару на ухо — диалог у них сразу не строится. Антон рассматривает ее: она худенькая, щупловатая на вид. С распущенными волосами, с заколотой челкой и совсем ненакрашенным лицом — по крайней мере Антон ничего такого не увидел, но он может ошибаться: девочки у них в классе иногда красятся едва заметно. — Приятно познакомиться, — говорит Димка. — Добро пожаловать в прайд. — Спасибо, — кивает Ангелина, тихо посмеявшись. Голос у нее обычный — девчачий такой. Антон пытается придумать, на чей он похож, но голова пустая. Просто голос. Просто Ангелина. Антон не знает, чего он ждал, честно. С Макаром они смотрятся точно — тот похож на бугая рядом с ней, но это определенно изюминка. К ним подбегают Оксана, Катя и Ира с Дариной и удивленно уставляются на Ангелину — Антон опять играется с сравнениями и вспоминает, что так же Миша с Персиком пялились на Милку и Чупу, когда мама неожиданно принесла их пару лет назад. — Меня зовут Ангелина, — улыбается она. — Та самая, — понятливо кивает Оксана. Рвется вперед и пожимает Ангелине руку: — Теперь ты с нами. — Она же еще не перешла, — недоумевает Макар. Антон вспоминает их разговор две недели назад и напряженно уставляется на них от осознания, что Ангелина реально может перейти в эту школу, а Макар реально может остаться. — Я вообще не про это! Оксана не успевает закончить, как Дарина интересуется, наклонив голову: — Так ты к нам перейдешь? — Возможно... Еще с родителями поговорю. Катя спрашивает что-то еще, Оксана смеется, а Ира молчит — Антон переглядывается с ней, понимая, что на ее лице нет ни капли радости: только недоумение и настороженность. — Переходи к нам, давай! — улыбается Катя. — Да-да, будем без этих чувырл, — Оксана показывает пальцем на них четверых, — пусть валят. — А ты разве не остаешься? — удивленно поднимает голову Ангелина, глядя на Макара. Антон прищуривается. Это момент истины, да? — Пока не знаю. — Пипец ты, — добавляет Журавль, и все смотрят на него. — Я тогда тоже останусь. — Да вы че-е! Антон устало прикрывает глаза и массирует кончиками пальцев виски. Все, его заебал этот день. Скоро уже первый экзамен еще. Пизда. В коридор они выползают всей оравой, и Антон специально замедляется около кабинета Арсения. Тот уже один-одинешенек, собирает какие-то бумажки и носится от компьютера к сумке на столе. Антон делает вид, что у него развязался шнурок на кроссовках, и садится на корточки прямо напротив триста восьмого кабинета. Арсений его замечает через несколько секунд и, когда Антон поднимается, осторожно, будто смущаясь, машет ладонью. — Здрасьте. — Привет. Они молча уставляются друг на друга. Антон хочет его поцеловать в эти тонко-мягкие губы. Он почесывает затылок, делает короткий шаркающий шаг к кабинету, точно собирается зайти, и застывает. Прикладывает ладонь к дверному косяку — к условной границе между ними. — Что-то случилось? Арсений волнуется. Антон за последний год научился различать некоторые его эмоции — сейчас, судя по прямому взгляду, согнутым бровям и кончикам пальцев, трущих край стола, он правда волнуется. — Да нет, — тихо отвечает Антон. Ничего не случилось. Просто смотрю на тебя. Дай мне минуту. Пожалуйста. Лицо Арсения меняет выражение с переживательного на ласково-спокойное. Сердце делает отрывистый кульбит. Антон ведет костяшками по дверному косяку, облизывает губы, когда Арсений еще раз смотрит на него — до этого он стучал стопкой бумажек по столу, выравнивая их, и засовывал себе в сумку. Антон продолжает молчать, не зная, что на него нашло, — но уйти уже не получается. Пригвоздило к полу. Не ноги — мозги. — Точно все хорошо? — Угу. — Антон дергает головой, прикрывая глаза. Негромко говорит: — Извините. — За что? Голос Арсения такой мягкий и нежный, что Антон чуть не падает на пол и не начинает реветь: он не заслужил такого обращения к себе после того, как целый год трепал Арсению нервы. Даже сейчас не может спокойно уйти, словно Арсений стоит рядом и держит его за руку, не давая уйти. Прикол в том, что Арсений даже в декабре не держал его за руку — это делал Антон. Все Антон. Арсению это ничего не нужно. — Просто простите. — Антон… — Арсений бегает глазами по его лицу, и Антон снова прячет собственный за закрытыми веками. — Все хорошо. Ты всегда так говоришь. Видимо, это есть у Антона на лице — Арсений считывает это в один момент и добавляет тихо: — Правда. «На счастье». Какое счастье, Арсений, если сейчас, когда я уйду, все закончится? — Хочешь воды? — Давайте. Арсений подносит ему бутылку — Антон делает несколько коротких глотков и громко выдыхает. Говорит: «Спасибо». Арсений стоит рядом и кусает нижнюю губу — свою тонкую, влажную губу, которую Антон трогал языком. Ох, блять. — Я спросить хотел, — негромко начинает Арсений, и Антон смотрит ему прямо в глаза: сердце в груди переворачивается. — Что? — Ты… вы правда уходите? — Из школы? Арсений быстро кивает. Глазища — огромные, и Антон видит в них себя. Бледного и удерживающего от падения в очередную яму. Они стоят слишком близко. Когда Антон это мысленно подмечает, Арсений делает шаг назад — ставит булькнувшую бутылку на стол и прикладывает к губам большой палец. Эта его старая привычка. Почти возвращает куда-то в осень: в тот период, когда Антон еще не знал, что поцелует Арсения в марте. — Вроде уходим. Я вообще пока не знаю. Не хочу думать об этом. — Хорошо. Прости. Мне просто было интересно. Антон соскальзывает взглядом на арсеньевские губы, только-только сомкнувшиеся после последних слов. Прямо посередине, на полоске между верхней и нижней виднеется блестящее пятнышко от слюны. — Все нормально. Я реально не знаю. — Антон ведет рукой. — Лучше бы вообще не нужно было выбирать. — Выбирать всегда придется. Фраза тихая и красивая — соответствует Арсению. Еще немного пафосная. Антон коротко усмехается: — Мы как будто в фильме. Через секунду до него доходит, что он сказал, и он сжимает кулак, смотрит Арсению в лицо — на оставшуюся улыбку, призрачное, может, удивление и растерянность, растекающуюся по краям радужки. «Мы». Блять. Блять. Зачем он вообще это сказал. Они вообще не «мы». И «нами» им вообще не стать. — Чур я главный герой, — улыбается Арсений. Антон поднимает на него похожий удивленный взгляд. По губам плывет очередная улыбка — он уже себя вообще не контролирует. И совсем не ожидает, что Арсений подхватит ерунду, которую он сморозил, потому что снова не фильтрует свой поганый рот. — А я тогда тот бомж с коробкой от холодильника, мимо которого вы пройдете, когда пойдете покупать кофе перед работой в небоскребе. — Не-е-ет, — смеется Арсений. Антон расслабляется — по плечам проходится волна спокойствия. — Давай ты не бомж. — Ладно. Я продам вам кофе. Когда Арсений закидывает голову и хохочет, Антон забывает, что его ждут внизу, что эта встреча последняя, что этот разговор последний и что нельзя так долго завязывать шнурки. Но это последнее, о чем он будет волноваться, когда перед ним Арсений и когда тот проводит пальцем у глаза, продолжая улыбаться так искренне и открыто, что у Антона не остается сомнений: Арсению правда нравятся его шутки, и Антон напишет целый стендап, если будет надо и если Арсений будет единственным его зрителем. Это просто пиздец. Но он подумает об этом — снова — потом.

***

Макар — тот человек, который постоянно навеселе. Антон не помнит, когда в последний раз видел его грустным, или хмурым, или в плохом настроении. Ощущение, что он пришел в этот мир, чтобы делиться радостью и счастьем, — от таких веет чем-то… что можно назвать «легкостью». Да, точно. У них завтра первый экзамен, а этот смешной дурак позвал его на кухню, чтобы сделать салат из помидоров и огурцов, вместо того чтобы готовиться. Антон доволен — ему все равно не нравится тестовая часть по русскому. — С кайфом сейчас маслом полью, — комментирует Макар, порхая от холодильника до кухонных ящиков, как стрекоза, у которой вставлен в крылья пропеллер. — Или ты с мазиком ешь? — Да пофиг, — отмахивается Антон, садясь на край стула, отодвинув его от круглого стола с вазой посередине и стоящей рядом тарелкой фруктов. Прямоугольный свет, отражающий контур оконной рамы, падает на светлые столешницы и спину Макара, перемешивающего лучший салат. Около его ног сидит Буся и, видимо, чего-то ждет, хотя миска с едой у нее полная — даже Антон меньше ест. — Готовиться мы не будем, да. Макар прыскает, ставит на стол стеклянную салатницу и чешет нос, шмыгая. — Одного задания хватит. — Он дает Антону вилку и садится рядом, шаркая ножкой стула (на вид — пиздец буржуйского) по полу. — Я попытаюсь ответы найти. — Да разве будут? Антон уже не верит в этот мир… И Наталья Валентиновна сказала, что даст им по жопе, если они нормально не напишут изложение и сочинение — «столько тренировались, практиковались, не подведите меня». Пиздец. Антон до сих пор не знает, можно ли писать немного больше семидесяти слов, потому что постоянно о таких мелочах забывает, а от него требуют такой объем. Вчера на консультации она раза три повторила, чтобы они внимательно читали и перечитывали задания, а Антон, уперевшись подбородком в ладонь, рассеянно думал про Арсения, которого встретил по пути в школу — тот уже шел обратно, красивый, улыбчивый, в светлой футболке и темных джинсах; время было обеденное. Антон вякнул единственное, уже скрипящее на зубах «здрасьте» и случайно соприкоснулся с ним пальцами, когда они проходили мимо. Подушечки будто бы до сих пор пульсируют — Антон вытягивает перед собой ладонь и смотрит на них, словно может увидеть прозрачную решетку отпечатков пальцев Арсения. — Будут, конеш. Я уже все у Сереги узнал. Антон секунду хмурится, вспоминая, кто такой Серега, а потом кивает — это чувак из другой школы, который сейчас учится в десятом. Обещал им помочь найти нормальные ответы и скинуть их утром прямо перед экзаменом. — Я бы на географию взял их, — жмет плечами Антон, прожевав две полусоленые помидорины, — а то прям страхово че-то. — Ты все норм напишешь. Умный как черт. — Я? — Антон скептично улыбается. — Не в этой херне школьной. — Закройся. Еще и напишешь все лучше всех. — Неправда. Макар шутливо тыкает в него вилкой, и Антон смеется, уклоняясь. — Я так же нихуя не понимаю, зачем тебе на русский шпоры искать, — вкрадчиво вставляет Антон, дернув бровью. Макар хватается за сердце и делает вид, что падает со стула — Антон невольно тянется к его плечу, чтобы реально не пизданулся. — Русский хромает у меня. — Ногу сломал? — сочувствующе кивает Антон. — Да. Жизнь поломала пацана. — Жаль его. Буся внезапно прыгает на столешницу, садится около плиты и смотрит на них дикими глазами — будто впервые видит. Ее хвост свисает с края тумбы, пушистый и лохматый. Смешная. Антон изначально думал, что они реально что-то будут делать. Маме и деду так и сказал: иду готовиться. Ну да. Конечно. Он даже толком не переживает — если и будет, то только перед математикой, потому что знает, что Лена ждет от него пятерки, на крайний случай — четверки, хотя Антон обещал, что напишет на сто баллов из тридцати двух. Куда мир катится? Где его первый класс? Что будет дальше — где Антон будет через год? Он просто поорет, если в итоге останется в школе и все будет то же самое. Может, где-то учителя поменяются и вместо консультаций по ОГЭ будут консультации по ЕГЭ — и все? Да уж. Если не идти в колледж, есть шанс кайфануть — как Антон слышал, десятый класс очень лайтовый и спокойный: восьмой, версия два-ноль. Телефон Антона, лежащий около обмазанной маслом вилки на столе, вдруг начинает беспрерывно жужжать от приходящих сообщений — Антон тянет телефон к себе, хмурится и закатывает глаза. — Че там? — спрашивает Макар, доедая салат. — Девочки в беседе. Пишут про экзамен что-то. — Бля, я видел, как они вчера дергались. — Антон тихо угукает, читая поток сообщений, написанных то капсом, то нет. — У Дианы чуть ли не истерика была, крыша поедет. Ты слышал, че она в коридоре говорила потом? Антон поворачивает телефон Макару и показывает выделенное сообщение как раз от Дианы: «Я вообще ничего не знаю и ничего не запомню на изложении». Макар ничего не говорит, но его лицо меняется — веселость превращается в серьезность за один момент. — Слышал, — отложив телефон, говорит Антон. В затылке высверливает дыру чувство вины, что он ничего не делает перед экзаменом и даже не собирается — а вдруг реально не сдаст? Не сказать же, что он в русском гений. Все, что он знает, ограничивается двумя правилами: «жи-ши» пиши с буквой «и», перед «а» и «но» ставится запятая. Все. Антон, конечно, утрирует, но, блять, не хочется ему сидеть и судорожно повторять все правила, когда в этом уже нет особого смысла — все равно ничего не запомнится. — Я не знаю, че бы я делал, если бы мне родители давали пизды за плохие оценки, — говорит Макар, вздохнув. Антон смотрит ему в лицо несколько секунд и молча кивает. — Нет, не типа что меня вообще не ругают, ясен хер, нет, но… не как ее. И соревнования эти вечные. Пиздец. — С Ирой, — договаривает Антон. Он замечал, как Диана рвется за Ирой — или Ира за ней: там непонятно, они вроде нормально общаются, но в учебе могут бросаться друг на друга, как две обозленные собаки, у которых из-под носа вырвали еду. Макар встает, берет салатницу и вилки со стола, загружает их в посудомоечную машину — Антон смотрит на ряд стоящих там тарелок и отвлеченно думает, что ни Ира, ни Диана никогда не были спокойными — относительно спокойными, как Катя или Оксана, например. Они постоянно гоняться куда-то вперед, пытаясь поскорее занять себе место получше и повыше — будто кто-то у них его отнимает. Возможно, они сами друг у друга или у самих себя — хер поймешь. Антон никогда не торопится. Даже когда он был ударником и от него ждали хороших оценок и нормального поведения, он мог творить клоунаду, просто потому что иначе не получалось: ему нечего делать в их классе рядом с Ирой, Дианой и Димкой — даже если бы он мог стать отличником, как ему говорили, желания делать это чисто ради выстроенных в ряд журнальной строки пятерок не было. — Мне просто интересно, че в головах у этих родителей, которые так детей загоняют. Еба. — Макар снова садится за стол и возмущенно дергает рукой. — У нас мамы тоже не лайтовые, но чтобы вот так… Антон вспоминает, как мама иногда забывает, в каком классе он учится — «а» или «б», — и улыбается. — Прикинь быть ребенком информатички, — кривится Антон, вспоминая, как Светлана Владимировна рассказывала историю про свою дочь, которая как-то раз случайно перевернула в их машине Хэппи Мил, пока снимала видео, а на нее наорали. — Можно сразу в психушку. — Реально. В шестую палату. Макар смеется, а Антон быстро дергает бровью, тоже улыбается, не понимая, почему в шестую, и соскальзывает расслабленным взглядом на телефон, экран которого обрамлен блестящими краями чехла с Хэллоу-Китти — тем самым подарком Макара на день рождения. Антон вообще теперь никогда его не снимет. Проходит, может, полчаса. Час. Антон не считал. Макар зависает в переписке с кем-то, валяясь в хрустящем кресле-груше, Антон лежит на диване в их зале, смотря в натяжной потолок. Думает про Арсения. Спрашивает себя: думает ли тот о нем хотя бы иногда? Ну, уходя от реальности. Так — совсем немного. Может, он чистит вечерами зубы и вспоминает, как днем Антон с ним поздоровался?.. Или наливает себе на кухне чай — Антон буквально может это представить, даже не фантазируя, и от этого что-то в солнечном сплетении вспыхивает, — мимолетом размышляя об Антоне. Об их разговорах. О том «мы как в кино». Антон улыбается краем рта, прикрывая глаза, и плавится от осознания, что они с Арсением уже несколько раз за этот месяц говорили наедине и даже не о чем-то школьном. Он такой приятный. Боже. И как Антон вообще может думать, что Арсений наорет на него, ударит, что он пошлет его нахуй? Ощущение, что он даже матом не ругается — Иван Алексеевич и то как-то раз при них сказал слово «хрень», когда у него тупил проектор. Это норм. Он на их волне. А Арсений? Он же вообще не ругается — ни на них, ни сам. Какой-то идеальный человек, ебаный в рот, есть ли что-то, что с ним не так? Антон ловит мысль: наверное, есть. Просто об этих вещах не суждено узнать человеку, который с Арсением не близок — ни эмоционально, ни физически. Антон не попадает ни туда, ни сюда: он даже не в середине, он вне арсеньевского мира — сливается с другими чуваками в школе, которые здороваются с Арсением в коридорах и о большем даже не думают. Антон думает. Много думает. Уже полтора года думает. Он закидывает ногу на ногу, бросает взгляд на молчащего Макара — тот с широкой лыбой что-то быстро печатает в телефоне, — и снова пялится в потолок. Молчит, водит языком по нижнему ряду зубов. Если Антон сливается со всеми, почему Арсений говорит ему… разные вещи? «Ты так смешно шутишь». «Чур я главный герой». «Я подумал, ты любишь историю». И что-то еще. Антон не помнит. Но знает: каждый диалог с Арсением он обсасывает со всех сторон, выкручивает их и несколько раз мысленно переворачивает, будто это что-то материальное — какая-то игрушка или фигурка. Может, он всем такое говорит? Но он не отмечал, что Макар тоже смешно шутит — хотя это правда так. Арсений стесняется — Антон давно это видит и понимает, но… вот тогда. На кухне. Почему он не выделял в чем-то Макара, а просто вел диалог, перескакивая вместе с ним, Макаром, с темы на тему, пока Антон тихо сидел рядом и водил кончиком пальца по краю пустой чашки. Ладно. Антон не знает, до чего он пытается докопать. Нет у этого ни двойного, ни тройного дна — Арсений просто захотел сделать комплимент Антону. Пиздец. С такой формулировкой еще хуже. Антон чувствует, как краснеют щеки и наливаются кровью уши, и закрывает предплечьем глаза. В голове всплывает воспоминание о том, что Арсений практически сразу его добавил в друзья, хотя до этого несколько часов не заходил в сеть, и становится еще хуже — в живот будто вставляют что-то инородное под анестезией: не больно, но и распирающее ощущение не очень. Хочется его нащупать, но оно невидимое, ускоряющее сердцебиение. Бля. Прошло полтора года, серьезно, а сердце все еще дрожаще дергается, когда Антон думает об Арсении, — это вообще когда-нибудь закончится? — Братишка, о чем думаешь? — слышит Антон Макара. Об Арсении Сергеевиче. Вряд ли ты хочешь это услышать. Он ничего не говорит пару секунд, а потом, вяло шевеля губами, негромко отвечает: — Что хочу съесть банан. — Не верю, — улыбается — Антон слышит — Макар. — Щас я подойду и буду тебя щекотать, пока ты не скажешь, о ком думаешь. — Да почему сразу о ком. О банане. — Антон убирает руку от лица и от непривычки щурится, приподнимая голову. — Желтом и длинном банане. С наклейкой. — А лыба такая была тоже от него? — Спрашиваешь. Вряд ли Арсения кто-то называл бананом, но Антон будет первый. Банан Сергеевич. Антон садится на диван, потягивается и, медленно, будто сонно моргая, смотрит на Макара. — Щас будет пытка. Раз… — Я тебе руки откушу. — Они вкусные, давай. Одновременно в зале раздается смех. Макар разваливается на груше, зевает и смешно причмокивает — Антон в этот момент снова ложится на диванную подушку и закрывает глаза. Время переваливает за три часа дня: скоро надо домой шуровать. Вот бы поспать… и завтра не забыть паспорт — Антон так внезапно об этом вспоминает, что мозг начинает болеть. — Не хочешь во дворе посидеть? — предлагает вдруг Макар. Антон мычит, приоткрывает один глаз — Макар уже стоит на ногах и водит кончиками пальцев правой ноги по груше. Поглядывает на Антона и лыбится. Становится похожим на антоновское кресло-панду, которое навевает приятные ассоциации: те, от которых не хочется стыдливо бежать или которые не хочется забывать. — Да пошли-и, — Макар подходит ближе, тормошит Антона за ногу, вздергивая ее. Антон протестующе поднимает руки и прячет лицо, отвернувшись к спинке дивана. — Ша-а-аст, пойдем. Там погодка прекрасная. Птички поют. Я тебя в бассейн брошу. — Там воды нет, — бурчит Антон. — Я ради тебя ее налью, погнали. Антон вздыхает, дергает ногой, садится. Макар возвышается над ним, как огромная гора, и продолжает плюшево улыбаться — скоро вместо глаз у него будут пуговки, настолько он похож на самую добрую в мире игрушку. Это так умиляет, что Антон улыбается в ответ — губы будто по команде разъезжаются в стороны. — Ну че ты? — спрашивает он. Антон издает какие-то нечленораздельные звуки, не желая открывать рот, и ложится виском на мягкую спинку дивана. Одна нога упирается в пол, вторая — вытянута вдоль, и Макар тыкает в нее пальцем. — Жизнь доконала? — Угу-у. Еще несколько минут Макар скачет вокруг него, а потом, растрепав Антону волосы, убегает на кухню, чтобы налить им газировки. Антон громко, будто до этого не мог нормально дышать, вздыхает и представляет, что Арсений тоже бы мог трогать его волосы. Антон бы разрешал. Даже не разрешал: намекал бы, чтобы Арсений погладил ему голову… это же так… приятно. Было бы прикольно. Антон тоже бы мог пошерудить у него в волосах. Господи, от этого так плавится сердце, что Антону кажется, что скоро на его месте просто будет пустота — но он все равно продолжит думать об Арсении, представлять его, чувствовать то-самое-нечто внизу живота, что бухается от одной стороны к другой, никак не останавливаясь. Чувствует ли Макар то же самое к Ангелине? Димка к Кате, а Журавль — к Оксане? Или это иное? Может, даже не влюбленность? Помешанность? Антон хуй знает. Наверное, он все-таки влюблен. Он никогда не влюблялся до этого, но то, что происходит с Антоном внутри, снаружи, просто со всех ракурсов — похоже на чувство, которое принято называть влюбленностью. А любовь? Это что? Что-то сильнее?.. Куда сильнее, блять? Антон так сильно хмурится, что у него болит лоб, и он растирает его кончиками пальцев, после чего открывает глаза и опять уставляется в потолок — возможно, кто-то оттуда скептично пялится на него в ответ, осуждающе качая головой. Конечно. Влюбиться в мужика. Пиздец. Антон бы очень хотел себе внушить, что это все не так, что ему просто показалось, но это была бы самая отвратительная, самая жалкая и самая бесполезная ложь в его жизни — он бы ничего от этого не получил, а только загрустил бы и загнал себя в угол, где кроме паутины ничего не будет. Даже Леопольд не посидит рядом. Никого не будет. Арсения тоже. Зачем ему антоновский угол, когда у него есть целый дом? — Щас странный вопрос будет, — начинает Антон, медленно заползая на кухню к Макару. Тот сидит на корточках и гладит Бусю, практически сразу поднимая голову. На столе стоит полупустая бутылка Фанты. — Че такое? — Ты вот… Мне просто интересно, — зачем-то останавливается Антон, но сразу же собирается. Медленно, вдумчиво проговаривает: — Когда ты влюбился в Ангелину, что ты первым захотел? — Бля. Ну и вопрос. — Макар ловко поднимается, чешет макушку и смотрит в сторону, пока Антон глядит в его посерьезневшее лицо, и будто ощущается, как Макар перебирает разные мысли, какие-то отбрасывает, а какие-то думает озвучить. И вдруг резко переводит взор на Антона: — Поцеловать ее, наверно. Антон облизывает губы. Вспоминает: собственный язык, скользнувший в чужой рот на одну торопливую секунду, зажмуренные глаза и крепкие плечи под ладонями. — Там еще че-то было. Нет, поцеловать ее точно первое было. — Макар ходит по кухне туда-сюда, пока Антон застывает на пороге и молча, внимательно наблюдает за ним, пока внутри словно бульдозером проезжается тоска по Арсению. Внезапно очень хочется к нему. Куда угодно, но к нему. — Погулять, короче. Видеться с ней. Получше узнавать. — Угу. — И такое чувство… я прям не знал даже, с кем поделиться, — смеется Макар, но его щеки — розовые, и это, наверное, говорит об искренности его слов: до этого Макар если и говорил об Ангелине, то только фактами, а не тем, что внутри. — Чувство большое такое. Я бы его поднять не смог, если бы оно, — он трет между друг другом пальцы, — было реальным. — Красиво сказал. — Губы слегка приподнимаются в улыбке. — Поэт. Антон уже думает, что Макар ничего не спросит и не узнает, как тот вдруг вкидывает: — Ты точно в кого-то влюбился, чертила. Только попробуй сказать про банан, — добавляет Макар, когда Антон уже открывает рот, чтобы, действительно, пошутить про банан — и про тайную в него влюбленность. Дома, уже собравшись на завтра и улегшись в постель, Антон еще раз вспоминает слова Макара и понимает: он описал буквально то, что произошло с Антоном. Не в одно мгновение — если только мгновением нельзя назвать растянутый на полтора года период, когда чувство влюбленности из зародыша в виде пары странных мыслей и короткой дрочки превратилось в дерево, огромное и такое высокое, что Антон бы, если бы попытался, залез на самую высокую ветку только через сутки. Возможно, он уже почти там. Снимет ли его кто-то? Слезет ли он? И опять: изменится ли что-то? …ночью ему снится, как Арсений сидит на его кровати и будит его, щупая его колено и голень. И что-то тихо-тихо говорит.

***

Отношения до Жени были самыми длинными в его жизни. Арсений считает. Вспоминает других людей. Девочку из школы, с которой провстречался одно лето после одиннадцатого, а потом они расстались, потому что... наверное, ей не были нужны отношения с человеком, который уедет в другой город. Она была хорошая и милая: Арсений ни разу больше с ней не виделся, но если бы встретил ее — сердце бы точно вспорхнуло былой симпатией и, может, даже чем-то большим, если бы общение затянулось. Одиннадцатиклассника, в которого Арсений влюбился, еще находясь в десятом, и который… обманул его прямо перед собственным выпуском. Об этом не больно вспоминать сейчас, не обидно, вообще не обидно, как было раньше — в тот июнь, когда Арсений думал, что то, что ему не отвечают на звонки и сообщения, из-за того, что он такой плохой, странный и вообще… ужасный: не подходящий, некрасивый, слишком зацикленный на родительских установках и... господи, не умеющий делать минет. Блин. Первое время казалось, что дело именно в этом — но тот парень кончил: Арсений помнит, и это было так… по-странному увлекающе, удивляюще, что он даже и не думал, что этот Дима больше никогда ему не напишет, никогда никуда не позовет и никогда не позвонит ему, а Арсений никогда не выйдет на балкон, чтобы их разговоры никто не слышал. Другие… интрижки. Арсений не хочет вырисовывать точную цифру — ему даже иногда неловко (непонятно перед кем — никто же не знает об этом!), что у него было довольно много партнеров для секса, и гораздо чаще подобное заканчивалось раньше, чем Арсений даже уходил из чьей-то квартиры или кто-то уходил от него. Столько дурацких мыслей, останавливающих его от «серьезных отношений», столько страхов и волнений, но в то же время — исполинского количества чувств внутри, которых было слишком много для него одного. Арсению иногда чудилось, что он — как стеклянная ваза, которую залили водой, но не поставили в нее никаких цветов, оставив ее в углу стола, пустую и ненужную. И Лева. Арсений давно о нем не думал. Сердце сгладилось, выровнялось. Перестало цепляться за Леву, того человека, который сейчас так далек, что его, блин, впору назвать незнакомцем — и это так странно! Арсений до сих пор не понимает, как так случается, что люди, которые когда-то были так близки, внезапно становятся чужими — как те, мимо которых проходишь на улице и понятия не имеешь, какая у них жизнь. Арсений наблюдает за людьми. Смотрит на их лица, краем уха подслушивает их разговоры, испытывая сильное-сильное, искреннее желание узнать, какие они — эти люди, которых жизнь никогда с Арсением не сведет. Слушает, разглядывает, улыбается им, если чувствует, что хочется. Кому-то это кажется чем-то странным: Арсений часто замечал, как в ответ на его улыбку люди хмурятся, подбираются, как дождливая тучка, и сжимаются, пытаясь поскорее пройти мимо. А кто-то — расцветает, и от этого у Арсения все вспыхивает блестящим счастьем внутри. Отношения с Женей стали неожиданными. Арсений до сих пор не осознает, что у него есть парень — буквально: парень, его возлюбленный. Называть так Женю даже мысленно получается трудно: словно каждый рычажок скрипит при формировании этой мысли, точно до последнего отрицая возможность того, чтобы это слово выпорхнуло наружу. Поэтому Арсений еще ни разу не говорил Жене, что он в него влюблен. Тот говорил, говорит, показывает это практически каждый день, и Арсению так перед ним стыдно, что на кончике языка повисает погибающая правда, от которой горчит и жжет небо. Он не заслуживает такого отношения. Арсений злится на себя, хочет все разорвать и вернуться туда, где он был — без отношений и без Жени. Или даже… в первую очередь без него. Женя неплохой, но есть вещи, которые Арсения отталкивают — и отталкивали еще с самого начала, но он не придавал им особого значения. Они по-разному воспринимают ценность времени, у них разный режим сна (несколько лет назад Арсений осознал, насколько ему важно, чтобы они хотя бы немного да были похожи!), Женя не любит много гулять и предпочитает большую часть времени передвигаться на машине, пока Арсений обожает мотаться по городу! Женя бывает прямо-грубоватым, не обрабатывающим собственную речь, и порой это выливается в такие… неприятные ситуации, из-за чего Арсению хочется оказаться где угодно, но не рядом с ним. Убеждать себя оставаться не хочется. Но и расставаться — тоже, потому что, блин, страх-червяк ползает по сердцу, нашептывая, что у Арсения больше никого и никогда не будет, что Женя — последний человек, который в него влюбился. Этот склизкий, настырный червяк напирает с убеждением, что в этом мире нет человека, который полюбил бы Арсения еще раз — и так, чтобы Арсений полюбил в ответ. Женя целует его, трогает, ласкается с ним, и у Арсения все сворачивается от нежности, но эта нежность — общая, такая, какая возникает при одной мысли, но не при касании конкретного человека. Ее можно было бы разделить, отдать нескольким людям, а потом забрать, чтобы вновь осознать, что все эти люди — не те. И Женя — тоже не тот. Арсений не хотел бы его обижать, но в голове постоянно вертится фраза, которую он когда-то услышал в какой-то лекции о взаимоотношениях с людьми: «Вы боитесь обидеть всех, но никто не боится обидеть вас». И это, блин, так ломануло что-то внутри, что каждая арсеньевская мысль с посылом «я еще немного посмотрю и понаблюдаю» в итоге обрывается цепочкой импульсивного протеста. Самое грустное: Женя все это видит. Арсению кажется, что они скоро расстанутся. Не произнося этого вслух, он подталкивает их двоих к этому сам, и поэтому от себя становится очень противно: хочется с собой поругаться и дать себе затрещину за такое безалаберное, местами даже, блин, мерзкое поведение. Арсений ведь знает, как работает механизм его психики: когда не можешь сказать прямо, сделай все, чтобы человек ушел от тебя сам. И… Женя правда многое замечает. Может, не так детально, как копается в этом Арсений, потому что он и его мысленная лопата — самые лучшие друзья навек, но… все же. Сегодня, когда Арсений после работы приехал к нему и предложил куда-нибудь сходить, Женя разозлился, что Арсений никогда не может просто сесть и посидеть. В его взгляде между собой игрались раздражение и непонимание. — Не хочу я мотаться постоянно, — говорит он, пока Арсений, постепенно вспыхивая, пристально глядит ему в лицо. — Не хочу, и все. Это звучит… не грубо. Не равнодушно и, наверное, не обидно, но Арсений ловит каждое слово навостренным ухом, готовым услышать что угодно, но не «постоянно» и «и все». Будто бы Арсения в его жизни настолько много, что Жене это просто перестает нравится — он «постоянно», он «и все». Это так разнится с его поведением… в другое время: когда у него хорошее настроение, когда он игривый и флиртующий, когда Арсений не становится помехой для его спокойствия. Это то, что он слышит в его словах — в этих словесных плевках, от которых хочется провести рукой по лицу и отвернуться. — Мы не ходим никуда толком, — разводит руками Арсений, сводя брови, и садится на край кровати, пока Женя выдает что-то вроде скептичного «ну да» и быстро клацает беспроводной мышкой. Бросает: — А посидеть в квартире мы не можем? Внутренний голос шепчет: «Надо уходить». Женя не кажется опасным, не кажется кем-то, кто может Арсению сделать больно, но он делает это сейчас — даже не поворачивая головы, одними словами. Такой небрежный и неаккуратный, такой не похожий на себя обычного: того Женю, который зовет его кататься по ночному городу, который предлагает остаться у него с ночевкой и который намекает на летнюю поездку на море. Точно. Море! Какое море, ты что!.. Хочется насмешливо сказать: «Как же ты собираешься ехать со мной куда-то, если ты так не любишь куда-то ходить? Будешь сидеть в номере, скажешь мне, что я достал и тебе нафиг это все не нужно?» Насмешливо — но с толикой упрямой обиды, сейчас стиснутой между зубами. Арсений шумно выдыхает. Женя все еще щелкает мышкой так усиленно, будто хочет ее сломать — Арсений же хочет выбросить ее прямо в открытое окно. — Ты постоянно отказываешься! Что происходит? — У нас? Ничего. — Женя дергает правой бровью, до сих пор не смотря на него, и у Арсения почти сжимаются кулаки от желания встать и дернуть его за плечи на себя, чтобы он, блин, перестал делать вид, что нифига не происходит, что это Арсений здесь такой глупый и повернутый на «гулянках», а увидел — увидел хотя бы что-то! — У тебя надо спросить. — Жень, ты… — Арсений не находит слов, и ему кажется, что кто-то невидимый машет за его спиной белым флагом, разгоняя сквозняк. Не флагом «я сдаюсь», а флагом «я больше не хочу». Это, наверное, звоночек. Второй, двадцатый, сотый. Почему Арсений до сих пор здесь? Он может вызвать такси и уехать — дома Марина, и ему было бы легче хотя бы первые пару часов до того, как он беспокойно и прерывисто заснет. В собственной спальне, несмотря на некоторые неприятные вещи, которые там происходили, есть теплая постель, плавно переливающаяся цветами гирлянда на стене и уверенность, что никто не придет и не скажет, что он — полный дурак, раз хочет мотаться, а не сидеть на месте. Ему хватало родительских «ты будешь дома, Арсений», когда он просто не мог пойти им наперекор — пока не стал втихаря уходить ночью и возвращаться под утро, когда был одиннадцатый класс и когда папа уезжал в командировки, и пока он не привык сжимать ключи в ладони так сильно, что они разучивались издавать хотя бы какой-то звон. Арсений может остаться с Женей: дома, в квартире, с ним в отношениях — но только будучи уверенным, что его предложение не будет принято в острый и наточенный, как недавно купленный нож, штык. — И че, ты... эм, реально уходишь? Бляшка ремня звонко стукается об пуговицу на джинсах. Арсений поворачивается лицом к настольной лампе, затягивая ремень, и ощущает, как Женя застывает удивленно-растерянным взглядом на его щеке — неужели он настолько Арсения не слышит, что даже не может собрать его слова в одну смысловую картинку? — Да. — Ты обиделся? Арсений молчит, натягивает толстовку поверх Жениной футболки, на несколько секунд замирает, словно пытаясь понять, кусается эта футболка или нет, а потом резко все стягивает — и бросает ее ровно в середину кровати. Это не что-то истеричное, разозленное, выпендривающееся — это бесконтрольный порыв поскорее выйти за пределы этой квартиры без ощущения чужой одежды на себе. — Ну извини, — слышится за спиной голос Жени, будто искренне раскаивающийся. В ушах все еще барабанит его «у нас ничего не происходит», и хочется бросить этой фразой ему в лицо, чтобы ему стало так же обидно, если он вообще умеет чувствовать что-то, кроме веселья, злости и желания пофлиртовать. — Я идиот. Придурок. — Прекрати, — просит Арсений. Мысленно считает до трех, трет кожу над губой и поворачивается к Жене через плечо — тот все еще сидит на стуле, но напряженно смотрит на него. — Ты мне все сказал. — Я просто заебался сегодня. А еще ты гулять хочешь. Не хочу я, понимаешь? У Арсения закончится словесный лимит, если он опишет все, что крутится внутри него мертвой каруселью — и самым заметным там становится чувство, что его обманывают даже сейчас, непонятно зачем пытаясь удержать. Арсений же пытается держаться за это чувство, чтобы не провалиться еще раз, не будучи уверенным, что сможет оказаться на поверхности, — и выкинуть эти все замыливающие розовые очки. — Вот что ты молчишь? Хватит так на меня смотреть, будто я тебя ударил, — Арсений удивленно поднимает брови. — Не ты один себя плохо можешь чувствовать. Мне тоже плохо. Он говорит такую… муру, чушь, несвязную, вытащенную кривым крючком из его разума и никак не совпадающую с реальностью. Арсению кажется, что он этого человека видит впервые, что все слова, глухо стукающиеся об пол, разбиваются, попадая осколками в Арсения. — Что ты говоришь вообще?.. — тихо спрашивает Арсений. Женя хмыкает, отворачивается к компьютеру снова. Между ними в очередной раз появляется стенка, в которую Арсению не хочется стучать, — она даже не пошатнется от толчка. От «извини» до всплеска злости, полощущей Жене лицо, проходит всего… минута? Арсений даже забывает, что собирался сделать: в нем не осталось раздражения, желания гневаться, а только… что-то небольшое, колющееся, как репейник, что-то, что обычно прячется за всеми остальными эмоциями. То самое неозвученное: тебя и здесь не принимают, тебе лучше уйти, ты здесь не нужен, ты достал и этого человека. Арсений ненавидит эти условные знаки внутри себя — знает, что они есть, и ненавидит их, хотя всегда думал, что он просто не умеет этого делать. Он никогда не мог испытывать ненависть по отношению к другим людям, сделавшим ему больно, неприятно, обидевшим его, но мог перенаправить ее на себя. Так было всегда, и сейчас Арсению, стоящему перед Женей, который, бросив ему дурацкий, совершенно несуразный набор слов-обвинений, больше всего на свете хочется, чтобы ни одна из этих фраз не осталась в голове, а вылетела оттуда изогнутой стрелой из лука. — Закрой за мной, — просит Арсений, чуть повышая голос. В коридоре тихо и темно; когда на пороге спальни появляется Женя, Арсений сразу же уводит взгляд в сторону и смотрит на приоткрытую дверь в ванную, где включен бледно-желтый свет. — Я хуйни наговорил, — снова, снова говорит Женя, но Арсению сейчас уже нет до этого дела. Блин, завтра, может, он остынет, перестанет чувствовать искреннюю, просыпанную на сердце обиду, но в этот момент, когда Арсений поворачивает в замочной скважине ключ, дергает дверь и вылетает на лестничную клетку, игнорируя лифт и убегая по лестнице, Арсению все равно, просто все равно, все равно. Если это проблема в нем, то это он истеричный, он ненормальный, он неудобный, то тогда и правильно, что он ушел — нечего Жене вообще от него ждать чего-то другого. Если проблема не про него, не его, то… Арсений выходит из подъезда, останавливается и оглядывается, словно не знает, куда ему идти. На лицо ползет что-то тоскливое, жгучее грустью, и не получается это стереть, даже когда он шагает вдоль небольшого цветущего парка, полного играющих, гуляющих и смеющихся детей. В этот парк Арсений выходил иногда по утрам, когда оставался у Жени, сидел на лавочке, может, занимался пробежкой и думал, какой же это клевый район — сейчас он кажется чужим и отталкивающим, как если бы он пришел на ночевку домой к человеку, которого знает всего несколько минут. Не хочется плакать, кричать, что-то говорить и с кем-то этим делиться, но уголки губ все равно опущены, подрагивают, а рукам неудобно висеть по швам — словно им нужно что-то, за что можно подержаться. Наверное, чьи-то другие руки. И вот! Даже сейчас. Арсений не уверен, что существует что-то, что способно это желание в нем истребить — оно с ним было всегда, поэтому Арсений хочет держаться за руки абсолютно всегда, что бы он ни делал. Возможно, он бы не хотел этого делать только с одним человеком сейчас. С тем самым, который написывает ему извиняющиеся сообщения, когда Арсений уже успевает вернуться к себе в район, зайти в квартиру и завалиться на диван к Марине. Держать за руку Женю не хочется даже на следующее утро, когда он предлагает встретиться перед его работой и поговорить. Поцеловать, приобнять, но не касаться руки. Это сто первый звоночек. Арсений обещает себе не идти дальше, если прозвенит сто второй.