Дать задний ход

В дни, когда они с пацанами идут гулять, или в кино, или в Макдональдс, или просто помотаться туда-сюда по набережной, Антон с самого утра себя на это настраивает и чувствует себя, как чучело-хуйлуша, если все происходит спонтанно. Поэтому еще за неделю до днюхи Журавля, когда уже был куплен подарок — они скинулись на компьютерные клавиатуру и мышку — и когда они примерно решили, чем займутся, Антон начал думать наперед. Он не знает, когда это началось и всегда ли так было. Просто раз — и в один момент гулянки и встречи начали его выматывать похуже школы: возможно, причина даже не в том, что они обычно протаптывают весь город от нехуй делать, а в том, что Антон на всю мощь врубает режим клоуна и практически не затыкается. Это, бля, так странно?.. Он думал об этом вечером вторника, стоя на кухне и заваривая себе чай, пока вокруг мельтешил дед и рассказывал что-то про разряженный аккумулятор, — и не пришел ни к какому выводу, кроме как мысли, что он просто ебанутый псих. Неуравновешенный, чокнутый псих. Они с Димкой похожи. Он, естественно, нормальный и адекватный человек — не перебегающий за одну секунду от одного настроения, где весь мир такой хороший, и приятный, и красивый, до состояния, где вот этот камень, на который он наступил по дороге домой, заслуживает самой мучительной смерти. Димка говорил, что он тоже быстро задалбывается и часто хочет слиться (Антон вспоминает осень, когда тот отказывался от предложений пойти погулять), но он… остается таким же Димкой — что в школе, что во время их встреч. Антон — нет. В нем живет шут, которого никто не ждал, но он все равно приходит: разбегается и со всей дури ебашит по мозгу. Какого хера так случается, Антон понятия не имеет, но уже последние полгода как-то охуевше внимательно наблюдает за собственным поведением, а вечером сидит дома и спрашивает себя: ты ебанутый? Нахуй ты себя так ведешь? Это разве смешно — твой громкий голос, кривляния, истеричный смех? Может, никто даже этого не замечает. Но блять. Сука. Антону от себя иногда противно? И, возможно, это то, что не должно его ебать, потому что ему как будто бы похуй на общественное мнение, но его ебет. Похлеще любой другой хероты, которая живет в голове безвылазно. Антон смотрит на фонарики на ограждающем Макдональдс заборе и на проезжающие по дорожному кольцу машины. Макар с Журавлем вызывают такси, а Димка разговаривает с кем-то по телефону, стоя плечом к плечу с Антоном. Антоном, у которого и язык, и мышцы отсохли — от болтовни и ходьбы. — Бля-а, двести рубасов. — Макар стонет. Антон моргает, облизывает пересохшие губы и прячет руки в карманы джинсовки — на улице прохладно. Мама полчаса назад написала, что, если он попадет под обещанный синоптиками ливень, они будут отогревать его горчичниками и ингаляцией, и отправила смеющиеся смайлики. — Я плачу, — гордым голосом произносит Журавль и нажимает что-то в макаровском телефоне. Макар хлопает, свистит и дает Журавлю «пять». Димка рядом смешливо фыркает, уже закончив разговаривать, и комментирует: — Мы сегодня нашли себе шугар-дэддика. — Кого-о? — морщится Журавль. — Че? Антон невольно улыбается, но ничего не говорит. — Это синоним к слову «буржуй», — со смехом объясняет Макар. — А. Тогда да, — кивает Журавль, доставая из кармана слегка помятые купюры. — Но «шугар» — это типа сахар? — Да-да, — еще громче ржет Макар, — сахарный буржуй. — Бля, ну я мощь! — Конечно! Дураки. Антон смеется, переглядываясь с Димкой. Журавль знает английский, конечно, на уровне носителя, но иногда делает ошибки — всем простительно. Такси приезжает через несколько минут, и Антон сразу прыгает на переднее сидение, здороваясь с водителем, — тот что-то тыкает у себя в телефоне, прибавляет радио и спрашивает, не пьяные ли они. Макар, зажатый у левой двери Журавлем, говорит, что они пьяные от счастья — и не врет же, — добавив, что им еще не продают. Еще. На улице пока не очень темно, но на горизонте уже виднеются рыжие отливы садящегося солнца, которое поделилось с их городом лишь слабым лучом, единожды проехавшимся по лицу Антона, когда они после уроков шли вдоль торгового центра. Большую часть времени было пасмурно и прохладно: в такую погоду хочется сидеть дома. С момента, когда Антон был в квартире Арсения, прошло пять дней — и это были самые странные пять дней в его жизни. Даже после поцелуя он не чувствовал себя настолько… странно, не по-настоящему, словно вся устоявшаяся картина его мира, жизни, построенная за столько лет, рухнула, словно эта картина ебнулась об пол. Полотно порвалось, багетная рамка — треснула, а Антон просто смотрит на это, не осознавая, что, блять, Арсений реально пускал их к себе. Позвал к себе. В субботу Антон страдал, в воскресенье — страдал вдвойне. Сейчас — просто в ахуе. Это что-то про стадии принятия, или че это за херня? Как жить с этим дальше? Знать, что у тебя нет машины времени, что ты не появишься в той квартире вновь, — херово. Как будто кто-то забрал у Антона возможность различать цвета: все серое, однотонное, сливающееся друг с другом. Это просто пиздец: Антон знает, что это не конец его жизни, но от этого не легче. Сейчас — точно. После того, как Макар вернулся из туалета, они у Арсения сидели еще максимум полчаса — тот даже предложил оплатить им такси до дома, может, из приличия, а может, потому что он реально такой добряк и ему не жалко этих ста-двухсот рублей, но они отказались и поперлись пешком, по пути зайдя в «Магнит» и купив себе долгожданный лимонад. Арсений не стал молчаливым, не зажался, продолжил смеяться с рассказов Макара и не раз доливал чай, словно ему прямо в кайф сидеть с ними и болтать о старых компьютерах и местах, куда можно сходить летом. Антон практически ничего не говорил — он все думал о гребанном стакане, о том, как даже тут Арсений не наорал и не разозлился. Как его не испортили их школьные учителя за столько лет работы здесь — загадка века. Антон бы наверняка съехал с катушек. Он уже. Он искренне не считает себя нормальным человеком. Странно было прощаться. На лестничной клетке было четкое, громкое эхо. Арсений пожелал им хорошей дороги обратно, поблагодарил и еще раз предложил вызвать им такси — Макар отшутился, что они за экологию и не за выхлопные газы, а Антон тепло улыбнулся. На большее не хватало. Арсений толком не смотрел на Антона. И это очевидно: он постоянно держал рот закрытым. Только иногда Антон чувствовал на себе его взгляд, странный, но быстрый, и чуть ли не ежился. Пиздец. Возможно, в ту пятницу они в последний раз поговорили наедине. Скоро уже линейка. Экзамены. Выпуск. Антон, еще месяц назад более или менее уверенный, что пойдет в колледж, после слов Лены про одиннадцатый класс и после макаровского заявления, что если Ангелина перейдет к ним, то он, скорее всего, останется, уже вообще не знает, что ему делать. Нигде нет пособия с названием «Поможем Антону Шастуну найти предназначение в жизни и покажем, куда ему деваться после девятого класса, потому что он как лох откладывал это решение до самого последнего момента». С другой стороны — они с мамой уже смотрели колледжи и техникумы, Антон мотался на дни открытых дверей, и ему приглянулся юридический, но… но. Не по себе. Еще сильнее его ебашит от осознания, что там не будет Арсения. Он останется в антоновском телефоне в виде фотографий и сотни разных скринов — и, может, в том дурацком диалоге, где Антон попросил его скинуть жопу. Еблан, блять. Спасибо, что хотя бы тут аккаунты не перепутал, придурок. Антон прислоняется лбом к окну, хватаясь пустым взглядом за выученную наизусть вереницу домов и заборов в частном секторе. Успевает даже увидеть лежащую около дороги собаку, с которой разок чуть не подрался, и одну бабушку, убирающую рассаду, которую продает каждый год, начиная с конца апреля. — Не умрите по дороге! — весело произносит Макар, когда Антон отстегивается, а Димка открывает заднюю дверь, намереваясь вылезать. — Ты узнаешь об этом первым, — отвечает Димка. Они еще раз поздравляют Журавля, прощаются с водителем и смотрят, как машина разворачивается и уезжает в обратную сторону — Макар тоже живет в частном доме, но совсем в другом районе. Димка предлагает пойти быстрее, и они практически весь путь до традиционной развилки молчат. Только пожимая Антону руку, Димка говорит: — У тебя как, все норм? — Да. — Иди спать, — улыбается он, — а то щас ебнешься где-нибудь, а нам тебя потом ищи. — Собаки найдут. Димка закатывает глаза. Дома темно и тихо. Антон заползает в коридор, стягивает джинсовку и еле удерживается от того, чтобы грохнуться прямо здесь — жопой на мамины туфли, ногами упираясь в комод. Никого нет: Антон зовет то деда, то маму, но никто не откликается, и это, может, очевидно, раз машины у двора или в приоткрытом гараже не было.

Ты где?

Минуту или две Антон не блокирует телефон — оставляет его около плиты, уходя в ванную, чтобы помыть руки и умыться, пока за ним гурьбой бегают Персик с Чупой, а когда возвращается, сообщение все еще не прочитано. Мама точно не на смене — по графику у нее три выходных. И где она, блин? Возможно, они уехали куда-то вместе с дедом, но почему тогда не предупредили? Ну и ладно. Один побудет. Компьютер включается только через минут десять, с какого-то перепугу решив, что запустить обновление важнее, чем дать позалипать Антону в соцсетях. В комнате горит только настольный свет, оставляющий тени от наполненной чайной кружки с петухом и от зарядочного блока. Антон упирается локтем в стол, щекой — в ладонь, и уставляется в экран, практически не удивляясь, когда первой загруженной вкладкой открывается страница Арсения. На чистом автомате Антон проверяет, когда тот был онлайн — два часа назад через телефон, — выложил ли что-то новое на стену — нет, — и прокручивает колесико мышки назад, пялясь на главную фотографию. Недавно поменял на ту, где он стоит на фоне набережной, — у них аватарки похожи теперь. Блять. Какой красивый все-таки. Залипнув, Антон водит стрелочкой по чертам арсеньевского лица, обводит контуры фигуры. Вздыхает. Может быть, Арсений на свидании со своей дамой, поэтому он так давно не заходил: он внимательный и хороший, он не будет отвлекаться от человека, которого любит. Антон стискивает добела губы. Экран телефона загорается новым сообщением — мама. Мы с дедом уехали к Леше Приедем через час где-то Ты дома?

Ага

Убери в холодильник макароны

Я уже убрал

Мама отправляет ему стикер с сердечком, и Антон, коротко улыбнувшись, отодвигает телефон в сторону. Снова смотрит в компьютер — застывший Арсений с экрана тоже смотрит на него. Следующие минуты три Антон, не зная, куда себя деть, от скуки то расслабляет, то напрягает палец над кнопкой «добавить в друзья», думая о том, как он скучает. Они друг другу буквально никто, но он скучает, будто они не виделись сегодня в коридоре, когда Антон стоял у окна, а Арсений быстрым шагом прошел мимо, даже не повернув головы, пока шея Антона чуть не вывернулась на все триста шестьдесят градусов. Наверное, летом он уже отвыкнет. В прошлое ведь практически об Арсении не думал. Практически. Зимние каникулы не считаются, хотя Антон надеялся отвлечься, но не помогло: он все так же представлял Арсения рядом, все так же крутил его между мыслей, окрашивая каждую в какой-то тоскливый оттенок того самого скучания, которое пропадает только тогда, когда он прямо перед Антоном, — и то не всегда. Антон быстро стучит, не нажимая, кончиком пальца по правой кнопке мышки и замирает, когда вместо привычного «добавить в друзья» кнопка становится бледно-серой и появляется «заявка отправлена». Он широко открывает глаза. Оглядывается на дверь, словно сейчас из нее может выйти кто-то и дать Антону подзатыльник за такую… такое… господи, как это назвать-то вообще? Даже если он отменит заявку, Арсению уже наверняка пришло оповещение. Видеть его лицо сейчас не хочется — вряд ли там будет что-то, кроме «как же ты меня заебал» и «а не охуел ли ты часом?» Заебал. Охуел. Признаюсь. Его девушке тоже это не понравится, если они сейчас вдвоем. Антон кусает заусенец, напряженно пялясь вперед, — через секунду у него точно начнется нервный тик. Сука. Блять. Арсений даст ему пизды, Антон отвечает. Хоть бы добавил. Что угодно, но только не «вы подписаны». Антон сдохнет, нахуй, и не сможет больше никогда от стыда смотреть в сторону Арсения. Заявка в Контакте не сравнится с поцелуем в туалете, но про этот поцелуй, наверное, Арсений уже и думать забыл, как и сам Антон — он клянется: он никогда в жизни не целовался. Это Арсений все. Нет-нет, Антон вообще ничего не делал. Это все Арсений. И это тоже Арсений, когда на телефон приходит бзыкающее оповещение. Антон прикусывает уголок рта, быстро хватая мобильный, и, замерев, пялится на короткий текст около синей иконки: «Арсений Попов принял заявку в друзья». Антон отъезжает на стуле на середину комнаты, скринит экран и нажимает на уведомление — это не глюк интернета и не глюк самого Антона: Арсений теперь реально в списке его друзей. Сидит через телефон. Не был в сети до этого почти три часа. Сразу зашел. Бля-бля-бля. Антон откидывает телефон, проверяет его страницу через компьютер — все то же самое. Он подтягивает к себе ногу, трется носом об коленку и жмурится, в то время как лицо лопается от улыбки — неконтролируемой, с поджатыми губами, закрывающей рот от воя, застрявшего на середине языка. — Ебаный в рот, — шепчет Антон. Он открывает диалог и, не думая, быстро набирает, громко клацая клавиатурой:

Я случайно

Все. Так спокойнее. Так Арсений не будет думать, что он настолько ебанулся. Уйти от компьютера и закрыть список диалогов не получается — Антон вперивается взглядом в монитор, наблюдая за сероватым обрамлением сообщения: прошло уже две минуты, а Арсений, вышедший из сети, пока не прочитал. И нахуй он вообще это написал? Чего он ждет? Только Антон об этом подумал, как под иконкой фотографии Арсения появляется значок телефона, а сообщение мигом читается — и практически сразу вместо него мелькает «печатает…», от которого сердце липнет к позвонкам. Арсений пишет ему сообщение. Он прямо, блять, реально пишет ему. Возможно, он валяется в зале или у себя в спальне, но отвлекается от чего-бы-там-ни-было-возможно-девушки. Отвлекается и «печатает». Под диалогом с Арсением висит их беседа с последним отправленным Димкой сообщением, где он вспомнил про домашку по физике, но Антона это сейчас волнует в последнюю очередь. Если физика у него три раза по сорок пять минут каждую неделю, то Арсений еле-еле наскребает несколько минут в месяц. Антон грызет заусенец — тот кровит, и он присасывается к пальцу, уже несколько раз перечитывая пришедшее пару секунд назад сообщение от Арсения: Мне удалить?.. Боже мой, Арсений. За что ты мне такой.

Нет

Живи с этим. Я уже с этим больше года живу. Завидую тебе — у тебя-то жизнь нормальная. Ты не добавляешь всяких Арсениев Поповых в друзья и не трясешься от этого, как те надутые чуваки перед строительными магазинами, в темноте кажущиеся ожившими Слендерами. Сообщение прочитано мгновенно. Арсений больше ничего не пишет — и скоро его статус онлайна меняется на тоскливое «был в сети 5 минут назад». Не удалил из друзей. Послушал. Конечно. А че теперь делать? Антон открывает диалог снова и набирает: «бляяяя Арсенийййй пиздец аолыжыэхъзуццысдч че ты делаешь со мной это капец я с ума от тебя схожу а ты даже не узнаешь или узнаешь но когда? какой ценой? где ты когда ты не онлайн когда я жду тебя всети какие ссылки перейти? а ты прикинь если сообщение отправится что я делать буду? минус жизнь минус я а я так хотел попялиться на тебя завтра а завтра ты тогда меня ебнешь или не ебнешь ноооооо……… арсееееееениййййй блииинн». С губ срывается прерывистый смех, и Антон ржет в голос, тыкая в рандомные смайлики, не переживая, что сообщение даже случайно отправится — у интернета снова беды с соединением, поэтому можно расслабить жопу. «прикинь а ты вот сидишь красивый у себя дома в квартире своей красивой а я тут как тебе хорошо живется? а я тут это того да в тебя по уши». По уши. По его большие, круглые, торчащие уши. Антон смотрит на последние слова, хмурится и, выделив полностью все сообщение, стирает его одним нажатием. Серьезно? Под сердцем собирается тревожная туча, и Антон дергает плечами, вдруг неосторожно впуская в мозг мысль о том, кто он, кто ему нравится, что это все реальность. Вокруг него. Это все взаправду. И он сам настоящий человек с настоящей жизнью, идущей вперед и никогда не оглядывающейся на то, что было даже минуту назад — когда Антон, хихикая, набирал бессвязную херь. Уткнувшись лицом в ладони, Антон тяжело дышит, трет лоб, надавливая на брови. Что теперь? Словно в ответ на это Контакт пиликает сообщением. Это, конечно, не Арсений, а голосовое от Макара в беседе. Антон надевает наушники, включает его и прикрывает глаза. — Да ебаный ты блять, вы че! Какая физика. Кто ваще придумал физику? Анастейша Павловна? — Антон устало улыбается. — Я не буду ниче делать. У нас праздник. Антох, я видел, ты онлайн, скажи, что ты тоже не будешь, пожалуйста, бля, а то я уже сплю. Антон пишет, даже не зная, что им задали:

я не буду ничего делать, потому что ей жирно будет я за ретро тем более

К ним подключается Журавль и отправляет стикер со ржущим желтым кругляшком. Макар записывает еще одно голосовое, которое Антон слушает, полулежа на столе и щупая пальцами на ногах край пластикового мусорного ведра. Что-то шуршит. — По фактам разнес, как всегда-а. Я ваще тут уже третий сон вижу, вон, тут Димка рыбу ловит, щас жарить будем. Антон коротко смеется, отчего-то ерзая на стуле — скорее всего, он просто заебался за сегодня сидеть. Надо спать лечь. Перезагрузить заевший на одном имени мозг. — Если Димон реа-ально че-то делает, я с ним больше не дружу. Антон видит, что Макар записывает что-то еще, но обещает себе послушать через телефон и вырубает компьютер. В комнате становится темнее. Если бы этому дню можно было подвести итог, Антон бы разревелся — не потому, что все ебано и, вообще, почему все не может быть просто хорошо, а потому что, несмотря на собственные позоры перед Арсением, на собственное лошарство перед ним, он по нему все так же сильно скучает и хочет, чтобы на его «нет» прилетело хотя бы «пидора ответ», а не просто тишина.

***

— Нет, нам это не нужно. — Это тебе не нужно. Арсений отворачивается от Марины и идет к киоску с забавным седым мужичком, бегающим туда-сюда от одного забитого ящика к другому, — Арсений хочет купить драконий фрукт: он ел его когда-то, но это было настолько давно, что сейчас он воспринимается как фрукт, выращенный огнедышащим драконом на небольшом огороде позади большого-пребольшого замка. — А-арс, нас Сережа ждет. Марина встает рядом, скептично — Арсений знает — наблюдая за ним, пока он расплачивается за две ярко-красных питайи и рассматривает апельсины. — Так сложно, блин, меня поддержать? — В чем? В том, что ты скупаешь весь рынок? — У нас дома ничего нет! Они проходят через жужжащую десятком голосов толпу, и Арсений то и дело оборачивается на поспевающую за ним Марину — та тащит пакет с творогом и сливками. На рынке уже самым ранним утром — сейчас даже девяти часов нет — уже куча людей, и все встают в очереди, громко разговаривают, еле-еле протискиваются через друг друга, и Арсений, наверное, только в такие моменты осознает, насколько много человек живет в этом мире — и какая-то часть этого огромного мира каждые выходные собирается на рынке, чтобы побыстрее что-то купить. Это клево. Несмотря на то, что Арсений чуть не поскользнулся на луже и чуть не уронил из ведра засоленную рыбу около палатки с морепродуктами, это правда клево. — Где Сережа стоит? На большой стоянке тяжело не увидеть сиреневую машину, но Арсений, забывший и про очки, и про линзы, ловит только темно-серые пятнышки вместо транспорта. — Не знаю, — хмурится Арсений, медленно шагая по парковке, которая на самом деле не официальная парковка, а просто пустое пространство за рынком, которое принято считать стоянкой. — Но он написал, что приехал! Марина вздыхает и — Арсений даже не успевает моргнуть — вдруг торопливо шагает в противоположную сторону: ближе к выходу, где стоят газетный киоск и шаурмичная палатка. — Ты куда! — Да вон он, — смеется Марина. — Затыркался. И правда: Сережа внезапно обнаруживается прямо напротив шаурмичной. Стоит около приоткрытой двери, роется в телефоне и поднимает голову только тогда, когда они оказываются в двух шагах от него. Арсений улыбается: он так соскучился, что хотелось бы обнять Сережу и провести с ним целый день — но так, к сожалению, не получится. Тот деловая колбаса. — Я уже думал, что вас бабульки затоптали, — говорит Сережа, почесывая бороду и засовывая телефон в один из сотни карманов на штанах. — Че, все купили? — Да, — кивает Марина. — Открой багажник. В салоне пахнет бананами — Арсений принюхивается, оборачивается и видит пакет с фруктами на заднем сидении, которое уже заняла Марина. Она же тыкает Арсения в плечо и произносит: — Ты дома все разберешь, ладно? Точно. Марина же сейчас уедет к Ване на выходные. Блин. У Арсения последнюю неделю не самые хорошие предчувствия на этот счет: кажется, что скоро что-то где-то поломается — Арсений до сих пор помнит ту ночь, когда Марина быстро упомянула, что хочет ему о чем-то сказать, но все замялось. А еще Арсений помнит, как часто собственные чувства в итоге проецируются на чужие, — возможно, что проблемы все-таки у него. Он уже не может игнорировать, что у них с Женей что-то идет не так. — Конечно, — быстро кивает Арсений и поворачивается к Сереже: — Эти бананы выглядят как заначка. — От кого? — фыркает Сережа, заводя машину. — Это я Рите купил, а то она там какие-то салаты свои делает. — Не от кого, а для. — Дай мне очки там. Арсений, спохватившись, лезет в бардачок и достает из серого тканевого чехла солнцезащитные очки, которые Сережа напяливает раньше, чем Арсений успевает даже закрыть замочек на чехле. — Ну че, как у вас дела вообще? Сто лет не виделись. Не сто лет — с конца марта, когда Сережа забирал Арсения с вокзала. С Мариной, блин, они не встречались с ее дня рождения, а это было капец как давно: на дорогах и тротуарах еще лежал снег, морозы ночью были под минус двадцать, а утром было темно-темно, словно на небе забывали включать электричество. Арсений тогда еще не начал встречаться с Женей, а Антон еще его не... Арсений мотает головой, дернув ладонью. Почему он вспомнил про Антона? — Все нормально, — слышит Арсений голос Марины, — работаю. — Все там же? — Ага. — Красава. Нагни там всех придурков. — Моего начальника? Сережа и Арсений смеются. — Можно и его, — добавляет Сережа, смотря то в боковые зеркала, то в зеркало заднего вида, когда они останавливаются на повороте на главную дорогу, пропуская длиннющий поток машин. — Я типа просто слышал, что ваша сеть гостиниц то ли закрывается, то ли ремонт будет. Какая-то такая херь. Арсений достает телефон и открывает Контакт. Женя не появлялся онлайн с двух — тогда он прислал «спок ночи», и оно висит последним сообщением в диалоге, хотя Арсений сообщил, что ушел спать, еще часов в десять. Если быть немножко честным, он потом еще долго не спал, а читал книжку, постоянно поглядывая на телефон: ему приходили сообщения от Сережи, оповещения из Инстаграма, но ни одного — от Жени, и, может, что-то все-таки… идет не так. Арсений пытается об этом не думать — не потому, что правда думает, что что-то происходит, а потому, что накручивать, закручивать, скручивать себя он умеет знатно, только от этого, нафиг, нет никакого смысла: потом хрен раскрутится, будет как спиралька. — Я не удивлюсь, — хмыкает Марина с сидения позади кресла Арсения. — Не хочу про работу, она заебала. — Ладно, тогда приглашаю тебя на ужин с лавашом. — Благодарю, не откажусь. Хихикнув, Арсений ерзает, поправляет съехавший с плеча ремень безопасности и покусывает губу, глядя в телефон. В сообщениях — после диалогов с Мариной и бывшим одногруппником, с которым Арсений иногда списывается, — есть и Антон: пару дней назад тот неожиданно отправил ему заявку в друзья. Она, блин, конечно, была случайной, и Арсений даже расстроился из-за этого, после чего поругал себя и сказал себе перестать об этом думать. Это, безусловно, не помогло! Когда такое было, чтобы запрет на что-то срабатывал — да никогда! Он даже дошел в мыслях до того, что Антон хотел над ним посмеяться — непонятно как, но посмеяться, чтобы потом что-нибудь про него пошутить. Арсений надеется, что это неправда. Он нажимает на страницу Антона и открывает фотографию — жмет на сердечко внизу даже раньше, чем успевает еще раз рассмотреть снимок. — А э-этот сидит молчит. Алло, Арс. — Сережа щелкает перед его лицом, и Арсений, дернувшись, смотрит на него — он почти забыл, что он до сих пор не один. Машина стоит на светофоре, а Сережа глядит на него, и в его глазах Арсений видит веселые блики. — Да? — Ты себя нормально чувствуешь? — Да… да. Арсений закрывает все приложения и кладет телефон на колено экраном вниз, придерживая его ладонью. — С кем-то переписываешься? — улыбается Сережа и шепотом, схватившись за руль, добавляет так, чтобы точно было слышно: — Наконец-то. — С чего ты взял? — Ну я твое лицо видел же. Что?.. Блин. Какое лицо? Что у Арсения было с лицом? Он просто поставил лайк Антону: он еще давно хотел это сделать, но всегда смущался, как будто Антон мгновенно появится перед ним и скажет, что он его заколебал уже, дурачина. Сейчас он сделал это, наверное, бездумно, втихую, словно никто и никогда об этом не узнает — кроме Антона. Вдохнув, Арсений отводит слегка замыленный взгляд и жует нижнюю губу. В боковом зеркале он находит глазами Марину, и та смотрит на Арсения в ответ — непонятно, что у нее за эмоции на лице, но она кажется серьезной и собранной. Когда Сережа останавливается недалеко от района, где живет Ваня — Женя тоже тут в двух шагах, и у Арсения стягивает что-то внизу живота, — Марина вылезает из машины и посылает им воздушные поцелуи со смешной, явно ироничной улыбкой. Арсений смотрит на нее через стекло, надеясь, что у них с Ваней все наладилось — Арсений, да, так и не знает, что там было, но… явно что-то неприятное, о чем Марина выбрала молчать. — Расскажешь щас? Сережа стучит костяшками по рулю. — Серень, мне не о чем… — Не пизди, — перебивает его Сережа. — Мы два месяца нормально не разговаривали, и ты щас заявляешь, что тебе не о чем? Нет никого? — Нет, — сиплым голосом отвечает Арсений и сразу же добавляет более твердо: — Нет. — Блять, я просто… не вкуриваю, че ты постоянно скрытничаешь, как будто я тебя сожру за девушку. Мне же реально интересно. И я, — Сережа взмахивает руками, — ну, волнуюсь, ясен пень. — Но ты только об этом и спрашиваешь! — повышает голос Арсений, уставившись в возмущении на Сережу. — Арсений, а с кем ты, Арсений, а кто у тебя там, я просто… у нас нет других тем? Сережа поднимает брови, и Арсений за одну короткую секунду обливается ведром вины. Сидит перед Сережей мокрый и грязный — в мыслях прокрадывается параллель с бездомным щенком, и Арсению становится его банально жалко. Через секунду он думает, что жалко ему самого себя — он обычно игнорирует это ощущение, потому что оно неприятное и болючее, но сейчас оно так явно мнет ему плечи, что хочется спрятаться. — Есть, и мы… типа общаемся обо всем, но не об этом. Арсений скептично улыбается: — Может, есть причины? — Тогда почему ты не можешь просто мне объяснить? Я вообще без понятия, че у тебя в жизни происходит, потому что ты постоянно сливаешься. — Я не сливаюсь, — отвечает Арсений, зная, что это неправда. — Сливаешься. Открыв рот, но не найдя слов, Арсений сжимает губы и отворачивается, глядя на детскую площадку где-то впереди — там бегают дети, а на лавочках сидят родители, словно практически не обращающие на них внимания. — Ты мне все в последний момент говоришь, — продолжает Сережа спустя примерно минуту тишины. Арсений ковыряет дырку на джинсах и трет коленку. — Как мне не спрашивать, если ты даже типа не говоришь, что не хочешь об этом говорить? Вон, Марина сразу сказала — не хочу, и все. А ты че? В чем проблема послать меня нахуй и переключиться? Какой-то маленький мальчик залезает на металлическую горку и медленно с нее скатывается — Арсений хочет быть на его месте: не в смысле, что он хочет кататься, а хочет, чтобы все было плавным… и спокойным. — Я не хочу посылать тебя нахуй, — эхом проговаривает Арсений, на мгновение зажмурившись, — в этом суть, Сереж. — Ты делаешь еще хуже, когда сводишь все к… бля, буквально к ничему. Я вот помру завтра случайно, а так и не узнаю, че у тебя там в жизни не происходит. — Не надо умирать, — выгибает брови Арсений, взволнованно посмотрев вбок. Сережа машет рукой: — Да не умру я. — Он громко вздыхает и заводит машину. — Если ты нашел себе старую женщину, я не буду тебя осуждать. Арсений громко смеется и закрывает руками лицо. — В любом случае я типа надеюсь, что она норм. — У меня нет никого. Телефон булькает уведомлением. Арсений быстро смотрит в экран, думая, что это Женя, а это просто спам на почте. Сердце словно сковывается якорными цепями. — Блять, просто… ты целибат, что ли, принял? Обет безсексья? — У меня свои методы. — А-а-арс, — смеется Сережа, наконец-то выезжая на дорогу. — Все. Молчи. Арсений трет щеку, улыбаясь, и прикрывает глаза, упираясь затылком в мягкое сидение. На груди точно лежит тяжелый камень, который никак не получается сдвинуть: Арсений только сейчас потихоньку начинает понимать, насколько много всего он утаивает — и неосознанно ведь! Конечно, он не расскажет Сереже, что у него отношения — от этого факта становится странно — с Женей, но и вот так… постоянно «сливаться», вести себя как дурачина, так нельзя. Он правда за него переживает — переживал всегда, начиная еще со времен университета, и Арсений, взбаламученный, местами шебутной, этого часто не замечал. И… еще кое-что: что было на его лице, когда он зашел к Антону на страницу? Сережа пошутил? Или что?.. Хорошо, что перед Арсением не было зеркала. Оно бы пошло трещинами, если бы он увидел там что-то, что вырвалось бы за границы правильного. Дурацкое «правильное» — Арсения от него воротит сильнее, чем от самого себя. Себя, такого уязвимого, потерянного и испуганного перед лицом реальности.

***

— Я тебе отправлю еще варианты сложные, прорешаешь их к четвергу. Антон кивает и, вдохнув яркий сладкий запах от цветущей около аккуратных клумб с тюльпанами сирени, прощается с Леной — та закрывает воротную дверь и оставляет Антона за двором одного. Он надевает наушники, быстро отвечает на сообщение Макара, с самого утра галдящего ему про обновление в Доте, и идет в противоположную от остановки сторону — сто лет пешком от Лены не ходил. Мысли — плавающие, распущенные, такие медленные, что Антон вдруг осознает, что уже минут пять думает про то, как он, господи, рад весне. Да, до ее конца осталось меньше двух недель, а там и экзамены, и выпуск, и вся эта херня, ебущая нервы, но почему-то сейчас похуй. Так похуй, что Антон решает сегодня больше ничего не делать и покупает в «Магните» недалеко от дома чипсы, сок и мороженое в рожке, а дома будет валяться и залипать в телефон. Мама вряд ли будет его дергать, потому что сама утром пришла со смены и проснется только где-то к вечеру. Таких дней не хватало. Всю прошлую неделю Антон чувствовал себя если не белкой в колесе, то белкой на гусенице — аттракционе в их городском парке наподобие американских горок, только гораздо медленнее и ниже, — и ждал выходных, чтобы отключиться от поехавшей крышей реальности. В среду был день рождения Журавля, в четверг — их забрали с трех последних уроков ради репетиции линейки; тот самый Мурат заболел, поэтому Антона единоразово посадили за музыку. Вечером Антон уже думал отказаться от похода в школу в пятницу, но Анастасия Павловна позвонила Ире и сказала, что на следующий день у них будет районная проверка по школе — всем быть обязательно. Антон клянется: когда он, отсидев последний урок у Ирины Николаевны, толкнул дверь из фойе на улицу — он забыл про все, что находится у него за спиной. Ничего ему больше не было нужно: только светящее солнце, голубое небо и сухой асфальт, уже высохший после утреннего дождя. В четверг его спасал Арсений — тот несколько раз забегал в актовый зал, чтобы посмотреть репетицию, и даже поднимался на сцену, чтобы помочь с фотозоной в углу. Антон пялился на него искоса, периферией зрения, отмечая, что и Арсений поглядывал в его сторону — но, возможно, что он просто смотрел на чувака из десятого класса, который играл на клавишных какую-то мелодию. Очевидно, что все было так, но хотя бы на секунду представить, что Арсений повернул голову к нему, было необходимо: вдоль ребер расползлась мягкая бахрома. Если бы сердце могло издать ясный звук, это было бы «эх». Тихое, тянущееся «эх». Антон поднимает руку, проводя кончиками пальцев по листикам рябинового дерева и красным кругляшкам, повисшим над землей, и вдруг замечает валяющуюся около дороги палку — не палку даже, а небольшую ветку с торчащими палочками и опавшими вокруг нее зелеными листами. Идея подобрать ее была второй — после идеи сфотографировать. Антон не знает, каким добродетельным порывом довольствуется, когда затаскивает ее во двор, бросая около забора, как раз рядом с очередной ямой, вырытой Радиком. Тот смотрит на Антона, коротко лает и шевелит коротким хвостом — радостный и довольный, как и всегда, когда кто-то возвращается домой. — Пусть здесь лежит, — говорит Антон Радику, словно тот может что-то ответить, кроме громкого «гав-гав». — Не трогай только. Бывает, что у Антона нет настроения разговаривать — неважно, с животными или с людьми, но сегодня настроение охуенное, поэтому он не только спрашивает у Радика, как у него дела, но и, закинув в коридор рюкзак, идет на задний двор, чтобы обнаружить лежащего на столе в беседке Мишу — тот сразу поднимается, садится и отрывисто, будто бы хрипло мяукает. Антон садится за небольшой круглый стол и улыбается. Миша топчется на месте и прыгает Антону на колени, поворачиваясь к нему жопой. — И тебе привет, — почесывает его за ушами Антон. Он вздыхает, как если бы шел не минут тридцать, а все два часа, и достает из кармана джинсов телефон. Макар прислал еще несколько голосовых, и Антон обещает себе послушать их чуть позже — когда переоденется. — Так, все. Ты че тут. Миша на полном серьезе ложится спать на его ногах и даже ухом не шевелит, когда Антон слегка дергает коленкой — лишь удобнее устраивается и закрывает глаза. — Ла-адно. Сегодня можно. Вообще — можно всегда, но они с Мишей любят выебываться. В крышу беседки утыкается их домашняя сирень — приятный запах разносится по всему двору, словно пытаясь потрогать все поверхности. В ветках поют птички, и Антон снимает на телефон одну, особо активную, сидящую практически на суку: она ходит туда-сюда и клюет кору, смешно шевеля головой при движении. Видео с птицей-лирой, которую Антон называет так, потому что она похожа и на обычного воробья, и на павлина из-за как будто пушистого хвоста (скорее всего, это реально воробей — но Антон не может рассмотреть) в истории грузится долго, поэтому Антон успевает пересмотреть две выложенные утром фотки Милки, королевишной разлегшейся на пороге. Среди просмотревших историю Антон снова видит Арсения и вообще не удивляется, но сердце все равно поддается — и пару раз стучит сильнее. Иногда Антону кажется, что он слишком много заморачивается. Ну типа… Арсению вообще, видимо, похуй. Он просто смотрит. В первый раз Антон заметил это еще в начале февраля, а еще чаще стал — где-то после поездки, когда в нем проснулась тяга к прекрасному и желание выкладывать красивые, по его мнению, фотографии. Сам себя он снимал редко — но видео и фотки с пацанами или с животными кидал часто, в один момент осознав, что ник Арсения в числе его зрителей стал появляться регулярнее. Любопытный какой. Антон улыбается и нажимает на его аккаунт, мысленно прокручивая с разных сторон осторожную надежду, что Арсений за эти сутки зайдет к нему еще раз и посмотрит это видео с птицей — она смешная, и, может, ему понравится. Они даже похожи немножко. Сам Арсений снова пропал. Бля, Антон был бы рад даже одной фотографии в неделю, одной коротенькой истории в день — что угодно, пусть он даже снимает одно и то же, но лишь бы просто… был. Где-то там. Антону просто не суждено оказаться в мире Арсения, но он бы хотел наблюдать за ним хотя бы со стороны — с единственной легальной позиции. Антон пытается не думать, зачем Арсений заходит к нему. Он знает, что, возможно, Арсению просто интересно, потому что он наверняка также смотрит истории и Макара (и даже лайкает его фотки — Антон увидел и охуел, а потом вспомнил, что они подписались друг на друга еще во время их каникулярной поездки), и Иры, и других ребят из школы, но он на них подписан, а Антона, етишкин корень, нет. Ну вот что его останавливает? Почему он просто не может подписаться? Одну кнопочку нажать только надо, ну блять, ну почему. Антон грустно уставляется в середину стола, чувствуя, как Миша слабо царапает ему колени, и облизывает нижнюю губу, водя языком по корочке от запекшейся крови. Зато они друг у друга в друзьях в ВК, и это почему-то екает чем-то теплым внутри — словно Антон пришел после шатаний по морозу домой и положил ледяные ладони на трубу, прикрывая глаза и наконец-то согреваясь. Можно даже представить себя на кухне Арсения, и от этой картинки голова сразу плывет — Антон медленно моргает, едва шевеля бровями, и приоткрывает рот. Миша спрыгивает с его колен, и Арсений, сидящий рядом с ним за собственным кухонным столом, крошится, как щебенка. Антон поднимается, отряхивает ноги от черной шерсти и идет прямо за Мишей домой — тот лучше знает, куда им сейчас следовать, это точно. Макаровские голосовые недлинные, и Антон слушает их, пока разогревает себе макароны с сосисками. Кусает губы и пару раз перематывает, потому что отвлекся, слушая треск включенной микроволновки. — Щас, короче, осознал. Пипец. Я, вот, с Гелей мотался седня покупать ей там че-то для учебы и в какой-то момент посмотрел на нее и такой: бля, а мы ведь можем трахаться. Ты прикинь? Не… — на фоне что-то будто лопается, и Макар выругивается, пока вдалеке слышен голос орущей кошки. — Ой, ща. Я макароны рассыпал. — Антон негромко посмеивается. Сразу же включается следующее голосовое: — Случайно упаковку порвал, ебик. Так вот, о чем я. А-а. Я прям преисполнился. То есть я типа… могу ей прям написать: пойдем ебаться. Вряд ли она согласится. Я бы тоже не согласился. Или согласился. А хуй знает — девчонок не понять. Но-о… типа мы можем трахаться с ней. У нас все для этого есть… В этот момент Макар ржет, и Антон смеется вместе с ним, доставая из микроволновки глубокую тарелку с макаронами и сосиской. Миша орет, сидя на окне, и Антон шикает на него, напоминая, что он недавно ел — он кормил его перед уходом к Лене. Да и мама могла наложить: никто из других котов не бежит сломя голову на кухню, чтобы сожрать все, что видит. — Я имею в виду, что у нас же есть прямо право трахаться… Ты думал об этом? Я нет. Только щас допер. Нет, типа у меня вставал на Гелю, ясен хер, но я не особо… ты понимаешь, короче, не особо всерьез думал об этом. Просто такой: о, круто. А че круто? Когда круто? Непонятно. Но я бы посоветовал поразмышлять над этим вопросом. Антон садится за стол, показывает фак Мише и, проверяя, не слышно ли шагов мамы на втором этаже, вытягивает иконку микрофона, записывая голосовое в ответ: — Макарчик, ты начал важную тему для обсуждения. Мне очень странно от мысли, что можно прямо пойти и… потрахаться. Нет, мне не с кем, — сразу говорит, понижая голос, Антон, чтобы Макар не зацепился за это, — но это так классно, пиздец. Тебе прям везет. Можете марафон устроить. Он отправляет сообщение, накалывает макаронины на вилку и жует, задумчиво глядя в самую нижнюю лестницу. Спустя несколько секунд, прожевав, Антон записывает еще одно: — Я иногда думал, кто из нас четверых потрахается быстрее, — Антон смеется, продолжая посматривать на лестницу, пугаясь, что мама может слышать, что он говорит, — пиздец неловко будет. — Буду орать, если Журавль. Подцепит кого-нить. Оксану. Ой, фу. Представил. — Антон морщится и снова смеется. — Ладно. Или ты. Или Поз. Я че-то себя там не вижу. Без меня разберетесь. Он шутит, улыбается и застывает взглядом на телефоне — потом договаривает: — Димка будет быстрее. Если не уже. Бля, ты прикинь, если они с Катей уже того? Но ладно, я просто реально не знаю. Одно дело — дрочить, когда тебе тринадцать, зная, что ты никого не трахнешь, другое — когда тебе уже… ну, когда ты взрослее — и ты прямо можешь пойти и потрахаться. Трахнуть кого-то. — Шепотом Антон добавляет: — Зуб даю, что моя мама все слышала. Как оказывается, нет: дверь в ее комнату закрыта, когда Антон проходит мимо, и никаких звуков не доносится — значит, она продолжает спать. Возможно, что с ней Чупа: Антон его ни разу не видел по приходе домой. В спальне Антон снова думает про собственные слова. Он не хотел признавать, что, наверное, из их четверки займется сексом последним — просто… в голове не может улечься мысль, что у него будет секс. Настоящий секс. Или вдруг не будет? Всю жизнь будет просто дрочить и стирать себе ладони, чтобы в конце жизни похвастаться наросшими мозолями и отсохшим членом перед кем-то в доме престарелых. Фу. Нет, ему надо будет потрахаться как минимум ради того, чтобы избежать подобного. Антон прикусывает сбоку указательный палец и лупится в окно — на ветки яблони, по которой так любит лазить Персик. Почему нигде нельзя посмотреть, когда у тебя в жизни будет первый секс? Раньше Антон думал, что лет в шестнадцать-семнадцать у него появится девушка и они будут постоянно трахаться. Теперь… Антон прыскает. Девушка-то, может, и будет. Но когда все это? Как, блять? Мысль про Арсения пролезает сквозь гущу витиеватых размышлений настырным червяком и смеется Антону в лицо. Иногда Арсений в его голове насмехается над Антоном его внутренним голосом — поэтому тяжело в реальности вспомнить, что на самом деле Арсений не такой грубый и насмешливый, как тот, что тыкает Антона в собственные позоры-ошибки, делая его настоящим посмешищем в собственных глазах. Макар может потрахаться с Ангелиной, Димка — с Катей, а Журавль все-таки когда-нибудь закадрит Оксанку и будет с ней, пока Антон продолжит пускать слюни по Арсению, секс с которым может ему только сниться. И не снится, ведь, сука: за эти полтора года Арсений приходил к нему в самые уебские сны, полные всякой мистической, жуткой хуйни, или сны, наподобие того с пиявкой, — ноль намека на члены, жопы и… все вот это. Антон, наверное, даже рад. Если бы ему приснился их секс… такой прямо… секс-секс, это был бы пиздец — он бы потом не смог воспринимать Арсения спокойно. Он уже думает пойти пожрать чипсы и поиграть в комп, чтобы отвлечь голову, как вдруг ему пишет Димка и предлагает погулять — ниже он сразу добавляет, что не хочет мотаться далеко, но до набережной можно и допехать. Когда Антон пишет «ок», он не чувствует усталости, желания оставаться в комнате, уже представляя, как начнет пожирать сам себя мозг, — поэтому лучше свалить, пока можно, тем более Димка не отнимает у Антона много сил: он был степенным (другое слово на ум не шло, но, может, таким… медленным?) и спокойным, выравнивающим эмоциональный фон Антона только одним присутствием. С Макаром и Журавлем все всегда иначе, потому что те в принципе гораздо более активные и взбудораженные, точно пьют энергетики без остановки. — Я просто сидел, — рассказывает Димка, когда они заканчивают обсуждать эту бешеную неделю и приходят к выводу, что их учителя окончательно ебнулись, — у меня там домашки куча. Но так не хотелось ничего делать, вот вообще. Я вчера дохера сделал, и как будто суббота не суббота. Подумал, что можно пройтись. Антон смотрит Димке в лицо, кивает, слушая. На набережной не так много людей, дует прохладный ветер и плещется об каменный берег вода. Голос Димки звучит устало — возможно, Антон понимает, почему он позвал только его одного. Вспоминая осень и отсутствие у них нормального общения, Антон чувствует себя ебано. Тогда, наверное, происходило что-то, что должно было произойти — что-то, что в итоге помогло им… оказаться тут? Антон не силен в подобных размышлениях, но он точно чувствует спокойную, не бушующую эмоциями радость внутри, и усталости все так же нет. — Макара с Димой не хотел звать, — продолжает Димка. — Не знаю почему. Антон, пожав плечами, делает уже озвученное мыслями предположение: — Потому что они бешеные? Он улыбается, когда Димка хохочет и кивает. Мимо проходит какая-то держащаяся за руки парочка, и Антон провожает ее взглядом, зависая с непонятным ощущением в груди. — Да. Ты тоже иногда с ума сходишь, но у них это перманентно, — продолжает смеяться Димка. — Думал еще недавно, почему мы не общались с ними так, как щас, в том году. И раньше. — Он некоторое время молчит, и Антон, спрятав руки в карманы толстовки, поглядывает на него. — Наверно, мы с тобой тогда прям вообще обособленные были. А щас все поменялось. Раньше Антон думал, что виноват Димка — что это он влюбился в Катю, что это он первый начал от Антона отсаживаться, что это он перестал ходить с ним гулять. Сейчас Антон знает, что так им даже лучше, потому что общаться только с одним человеком… пиздецки странно. Нет. Тяжело, наверное. Или что-то другое. Он знает, но не знает — и опять что-то непонятное. Димка бы это объяснил, может. Антон смотрит на него. Они медленно идут вдоль одного из импровизированных пляжей — сейчас здесь никого нет, кроме какой-то бабульки с собакой на поводке, но летом тут постоянно куча людей. — Поменялось? — переспрашивает Антон. — Да. Ну ты сам знаешь. Ты больше с Макаром. Я… с Катей. Антон молчит, опуская взгляд в ноги. Дима не звучит обиженно, но Антон допускает возможность того, что в какие-то моменты тот правда мог обижаться? Бля. Или не мог? Антон никогда не замечал за ним подобного — просто в какой-то момент они создали общую беседу, начали часто списываться и постоянно тусить вместе в школе, потому что, как оказалось, так тоже весело. Или даже веселее. — Макар мне говорил, что всегда хотел с тобой общаться. Антон удивленно смотрит на Димку, пока тот с улыбкой глядит вперед — и улыбка эта не грустная. Вот вообще. На плечи ложится расслабление. — Почему. — Откуда я знаю, — хмыкает Димка. — С тобой прикольно общаться, это понятно. Антон не знает, что ответить, поэтому только кивает и покусывает губу. Сухая корка сдирается, и он кривится. Он никогда не знал о том, что Макар хотел с ним общаться и до этого. Макар был тем человеком, которого знает вся школа, весь район, весь ебаный город — у него больше трех сотен друзей в Контакте, куча разных вписок, на которые он из-за школы не может попадать регулярно, но куда его все равно зовут, он весь в центре происходящего, и Антон без понятия, как его взгляд смог переместиться на задний план. Антон себя не принижает. Ему незачем. Просто ему и такой круг общения не нужен — если он когда-нибудь окажется на подобных тусовках, то, скорее, будет тем чуваком, который протаптывает траекторию от дивана до стола с едой и обратно. Но и тут он не уверен: кто знает, как оно все на самом деле. — Мы сегодня с Макаром обсуждали, кто из нас четверых первых потрахается, — со смехом рассказывает Антон, когда они проходят мимо поворота, ведущего в район их школы, и разворачиваются обратно. Димка фыркает и дергает руками, поправляя очки. — Я поставил на тебя. — Ну да. — Реально ведь. — Я бы на тебя поставил, — просто говорит Димка. — Че? Антон приподнимает бровь. Внутри что-то шлепается вниз — от неожиданности. — Антон, ты же нравишься многим девочкам у нас в школе. Я вообще без понятия, почему ты до сих пор ни с кем не встречаешься. У тебя буквально есть шанс кого-то трахнуть. — Да че ты гово-… Димка вдруг хмуро смотрит на него, и Антон затыкается на полуслове. — Захлопнись. Я имел в виду, что ты реально нравишься им и что многие хотят с тобой встречаться. Ты вообще видел? В памяти всплывают все те девочки, долго смотрящие в его сторону, какая-то восьмиклассница, строившая ему глазки на выходе из гардеробной, кто-то еще, подбегающий к нему на переменах и спрашивающий очевидную херь про время звонков, но взгляд при этом — горящий, такой, какой, Антон боится, может быть у него при взоре на Арсения. Пиздец. Он сглатывает. — Да это… угар. Ты че. — Тебе че, сложно принять тот факт, что ты кому-то нравишься? — Че ты пристал ко мне вообще? Димка закатывает глаза, останавливается. Антон встает рядом, уже готовясь к тому, что сейчас его ебнут, но Димка только качает головой. У Антона вырывается: — Если тебя это так волнует все, ты можешь с Катей переспать. Ты вообще с ней спал? — Нет. — Димка снова начинает идти. — Почему? Ему не отвечают, и Антон раздраженно всплескивает руками — он не злится на Диму, но бесится, что его тыкают в вещи, которые он и сам не раз замечал, но предпочитал забывать об этом или списывать на что-то другое: может, это не на него смотрели, а просто за ним шел какой-то красивый одиннадцатиклассник, Арсений или, может, Иван Алексеевич. У всех разные вкусы. Небо затягивается сероватыми тучами. Антон разглядывает их, спотыкается и слышит Димин голос: — Вот они все там хотят с тобой потусить, ну или потрахаться, потому что ты им нравишься. Не потому что они тебя знают. Он явно намекает на то, что у них с Катей все не так — что они друг друга знают давно и… да. Антон хватается за это, чтобы не думать о сути сказанного. О том, что у него, видимо, есть шанс начать отношения хоть завтра. О том, что в него кто-то влюблен. Антон поправляет челку, поднимает голову. Усмехается, думая, что Димка сейчас тоже рассмеется, чтобы разбавить серьезный разговор — Антон не помнит, когда в последний раз он был настолько серьезным, — но тот только цыкает и молча идет вперед. Хочется что-то сказать, но перед глазами, в ушах, в голове — одна фраза. Потому что ты им нравишься. Она звучит эхом, даже когда они начинают разговаривать о потенциальном поступлении в колледж, когда убегают от собаки, уже вернувшись в частный сектор, когда идут вдоль домов и когда останавливаются на привычной развилке на углу. Антона словно распотрошили, и вытащили наружу, на всеобщее обозрение вещи, которые он хотел спрятать. Никто не хочет эти вещи забрать, но все хотят тыкнуть в них пальцем и привлечь внимание Антона. Единственную вещицу только не вытаскивают. Антон хранит ее глубоко внутри, пряча под подушкой сердца, чтобы никто и никогда до нее не добрался. Ни пацаны, ни близкие, ни даже те самые девочки, которым он, оказывается, нравится.