Дать задний ход

Антон — главный герой этого дня. Он улыбается, дергая головой, чтобы очки со лба скатились ему на переносицу, и довольно щелкает уголком рта, когда выходит за пределы школы, в которой они сдавали русский. Димка и Журавль, оказывается, уже ушли, отписавшись в беседе, что у них был «изичный вариант» и они оба закончили через полтора часа, на что Макар отправил им смайлики-факи, назвав их бросившими их падлюками. Было ссыкотно: Антон не переживал на входе в ППЭ, но в аудитории, когда им раздали тесты и бланки, раз десять перепроверил серию и номер паспорта, а потом еще чуть не уронил ручку. Из цацок напялил только одно кольцо с внутренней гравировкой — остальное оставил дома, чтобы не греметь и не беситься на себя за лишние звуки. С утра дед предложил ему — наверное, в шутку — бахнуть пятьдесят грамм, а мама показала им обоим кулак, сказав, что она запрещает спаивать сына. Антон рассказал об этом Макару — тот в ответ поржал и предложил все-таки подумать над словами деда-мудреца. Сам он вроде не особо волновался, но, когда они ждали, пока их отведут в их аудитории, у него слабо тряслась нога, и он, что было непривычно, практически ничего не говорил — возможно, потому что их развлекали Милуш с Андреем, хвастающиеся тем, что у них есть ответы на все варианты. — Все написал? — спросила Анастасия Павловна, дожидавшаяся их в маленьком кабинете, похожем на подсобку. Антон вышел раньше Макара, поэтому еще минут пятнадцать сидел тут и мысленно прокручивал все задания, которые сделал, будто это поможет исправить ошибки. Те точно были: в тесте, где нужно было написать синоним к слову «вранье», он выбирал между «клеветой», «брехней» и «пиздежом», совсем не подумав про существование двух нейтрально-окрашенных — «лжи» и «обмана». Написал в итоге «клевета», и, ну, это определенно успех. Гений. — Да, — кивнул Антон и, засмеявшись, сказал: — Все на максимум будет. — Не сомневаюсь, — проговорила Анастасия Павловна. — Вы с Ильей в одной аудитории были? — Не-а. Я был с Катей, Андреем и Ксюшей, кажется. Антон точно знает, что в кабинете напротив были Оксана и Журавль — просто совпало. — Тебе еще повезло. У нас Ира вообще одна была — вышла вся напуганная. — Почему? — Антон поднял брови: Ира не выглядела взволнованной, наоборот, казалось, что она лучше всех все знает и в себе уверена, как если бы загрузила всю нужную информацию за ночь по блютузу в мозг, в отличие от той же Дианы, которая чуть ли не на линзах очков уже хотела правила себе писать. Утром Ира пожелала им всем в беседе удачи — ей ответили несколько девочек и Макар. Антон почему-то промолчал: несмотря на то, что идиотский «топор войны» между ней и им был не то чтобы зарыт, но выброшен куда-то за пределы горизонта, лишний раз разговаривать с Ирой не хотелось. Да и нахер это все — скоро Антон вообще уже ни с кем общаться из школы, кроме пацанов, не будет. — Сказала, что изложение прослушала. Или что там у вас? — Изложение, — снова кивнул Антон. — Она ушла? — Была здесь где-то. Антон зачем-то обернулся, глядя в дверной проем, где виднелся коридор и одна одинокая лавочка у окна: Иру он, пока спускался со второго этажа, не видел, но если бы встретил — спросил бы про вариант и тему изложения. Ему чисто интересно. Сейчас Макар рассказывает, что им мужик-диктор нудным голосом зачитывал текст про детские игрушки, и шутит, что, к сожалению, обошлось без упоминания секс-игрушек — было бы более увлекательно. — Я бы дописал это, — улыбается Антон и засовывает паспорт в рюкзак. Надо не забыть включить телефон — мама ждет отчета. — Я то-о-оже хотел, — воет Макар, шагая чуть ли не вприпрыжку. Его лицо веселое и радостное — так, наверное, выглядят люди, которые вечером уедут с любимым человеком отдыхать. Под ложечкой слабо тянет. — Но че-то… не. А у тебя о чем было? — Да хуета какая-то про воспоминания. Как они важны и… типа как память работает. — Это сложнее, — делает вывод Макар. — Публицистика, вся херня. — Надеюсь, мне не поставят ноль баллов, — Антон тихонько улыбается и трет уголок брови. — У меня почти девяносто слов получилось. — Это норм! Макар быстро-быстро кивает и хлопает Антона по плечу. В этом весь Макар — оптимистичный, расслабленный и яркий, готовый поспорить с освещением в туалете школы, где они сдавали: Антон еле-еле смог на кривом квадратике рассмотреть ответ на последние задания из-за тусклой лампочки. Остальное он все делал сам — сложно правда не было, хотя вчера казалось, что все будет гораздо хуже. Вспомнив о внезапном сообщении Арсения, Антон облизывает губы, чувствуя, как краснеют кончики ушей, и прячет руку в карман. Макар резво идет рядом и воодушевленно перечисляет причины, почему Антон все-таки должен поехать сегодня с ним за город с Ангелиной и ее родителями — утренний аргумент Антона про то, что его там на самом деле никто не ждет, он успешно смывает в унитаз вместе со шпаргалкой по чередующимся гласным в корне слова. — Тебе разве не хочется отдохнуть на природе? Антон вздыхает. Щупает выпирающие точки-блестки на чехле телефона в кармане и — в очередной раз за первую половину дня — думает про Арсения. — Хочется, — признается он, не пытаясь отнекиваться. — Но я не хочу ехать с вами, просто потому что я никого там не знаю. Даже, — выделяет Антон, видя, что Макар, готовый возразить, уже вздернул палец, — если ее родители не против. — Но мы никогда не выбирались на такие тусовки! В воздухе булькает антоновских смех. Он чуть стопорится на месте, притопнув, а потом с улыбкой поднимает взгляд на Макара: — Но это не тусовка. Ты че. Я буду знать только тебя. — Тебе этого мало? — напирает Макар, глядя на него так, будто Антон говорит ему, что Макар херовый друг. — Ну Антох! Гелю ты уже знаешь! — Прекращай. Антон отмахивается и, повернув голову, вдруг замечает на другой стороне дороги Иру и Дарину — они идут прямо параллельно им, о чем-то разговаривают, и у Иры, кажется, заплаканное лицо. — Я для Ангелины вообще левый чел, — продолжает он — тише, чем было. Он не знает, видели ли их девочки, но почему-то не хочется, чтобы они знали, что они тут. Им в любом случае минут через десять придется перейти дорогу, чтобы оказаться в районе школы, откуда они уже разойдутся, но было бы неплохо этот момент максимально оттянуть. Антон не знает, в чем его проблема, но — Ира плачет, а Дарина достает уже вторую салфетку из небольшой бело-зеленой прямоугольной пачки. — Да я понимаю, — бурчит Макар, пиная камушек под ногами. Кожа в районе его висков покрывается блестящей испариной от солнца. — Мне просто не по себе. Я так типа… легко согласился, а остаться с ней прям наедине на ночь… бля. Звучит как сон. — Но ведь надо же с чего-то начинать, — улыбается Антон самым уголком, опять сжимая в кармане телефон. — Первые шаги, все дела. — Не-не, мы уже лапали друг друга, — подмигивает Макар. — Дело… в антураже. Ночевка. Я очень хочу с ней… — Антон, приподняв бровь, смотрит, как у Макара лицо окунается в красную малярную краску, — бля! Чего-нибудь типа секса. А за стеной ее родители. И она… она не хочет пока. — Боится? — спрашивает Антон. Взгляд скашивается в сторону девочек — они довольно далеко от них ушли, поэтому вряд ли они уже столкнутся. Антон не знает, заметил ли их Макар, но, судя по тому, как тот загрузился скорой встречей с Ангелиной, вряд ли его вообще интересует хотя бы что-то еще кроме этого — наверное, если бы Макар писал сочинение «15.3», а не «15.1», то он бы умудрился упомянуть Ангелину как пример из жизни, не смотря на тему. Антон упрямо отталкивает из мыслей Арсения — у него до сих пор сердце подбирается и сжимается, когда он думает о том, что он, такой хороший, внимательный, вчера с чего-то решил пожелать ему удачи. Антон так удивился, что потом еще несколько минут просто пялился в экран и не мог перестать улыбаться — спрятал в руках лицо и терся дрожащими ресницами об основания пальцев. — Наверно. Мне не… мне норм. Мы с ней постоянно все равно что-то делаем, поэтому все супер. Она очень классная. Пока по губам растягивается небольшая улыбка, в груди Антон удерживает кое-что другое — может, опасное желание, говорящее о том, что Антону где-то подсознательно, наверное, тоже хочется вот так: говорить о человеке, который ему нравится, и «постоянно с ним что-то делать», — и иметь в виду не абстрактного человека, а одного, чье имя все-таки начинается на «А», а не на «Р», как предположил вчера Макар. Антон не знает, почему не может просто сказать, что на Раю ему все равно — они не общаются, не видятся, и Антон не будет спорить с собой, если подумает о том, что, может, при знакомстве она правда ему немного понравилась. Но что это за «понравилась», сука, — ему точно так же нравятся красивые люди на улицах, цветы и ласковые коты, лежащие на лавочках в парках. Это не то «нравится», когда сердце зашивается от стука, когда от одного только имени внутри все лопается маленькими и большими пупырышками — это вообще не то, блять! Макар все рвется его с кем-то познакомить, но какой в этом смысл, если Антон посмотрит на эту потенциальную девочку, которая могла бы стать — где-то при других условиях — его возлюбленной, и просто кивнет в ответ, представившись. Пока перед глазами — лицо Арсения, в ушах — его голос, а в памяти — все моменты, когда они разговаривали, виделись и… что-то делали, да. — Но страхово, пизда. Вот ваще облошариться нельзя. Тем более перед ее родаками — скажут еще, что я придурок какой. И что мне с ней нельзя общаться. — Не ска-ажут, эй. — Антон смотрит Макару в лицо, удерживая себя от желания дернуть его за нос — чтобы на нем не возили воду, и неважно, что он всего лишь грустный, а не обиженный. — Всем ты понравишься. — Мама тоже так сказала. — А-а-а! Она знает? — Антон широко открывает глаза и так же широко улыбается — удивление застывает в уголках рта. — Да, прикинь! Батя тоже. — Тогда точно скоро уже свадьба. Покупай кольца. — Ладно. Между их плечами — сантиметров десять, и каждый наполняется смехом. Они останавливаются около пешеходного перехода, и Антон думает о том, что, если бы можно было выбрать, где он проведет сегодняшний вечер, это бы был не дом Ангелины за городом, не собственная комната, а кухня Арсения — с ним под боком, таким теплым, добрым и улыбчивым. От ментальной картинки, где Арсений хочет еще чая, а Антон сам подрывается и хватает его чашку, он чуть не становится лужей, которой и дождь не нужен. И… господи. Он вчера правда написал ему. Писал ли он кому-то еще? Или увидел, что Антон в сети, и решил вот так — спонтанно, наверное, даже не задумываясь? Может, его сегодняшнее везение — это и арсеньевская заслуга тоже. Это звучит пиздецки слащаво, но Антону так хорошо, что он улыбается, а в ответ на вопросительный взгляд Макара лишь качает головой. С неба по земле рассеиваются широкие солнечные лучи, и Антон, поправив очки, неожиданно чувствует себя так хорошо, как никогда раньше. Может, Арсений правда своего рода… волшебник. Антон позволяет этой мысли и дальше плавать по голове.

***

Сука! Антон вот, блять, с самого начала знал, что так будет. Мама только машет рукой и уходит вниз — на ее лице не было никакого удивления, какого Антон ожидал, когда сообщил, что ни в какой колледж он не пойдет, а останется в школе. — Это все Макар начал! — басит в динамик Журавль. Антон фыркает и открывает ПДФ-файл с формулами, который скинула ему Лена. — За юбкой! Предал пацанов. — Э-э, ты там попридержи, алло, — раздается следом голос Макара. — Я бы и без Гели вряд ли ушел бы. — Ты ваще другую шнягу зимой говорил, — бубнит Журавль. Димка молчит, и Антон догадывается почему — наверняка рыскает в поисках ответов на биологию, которую он сегодня писал. На их вопросы он отвечал односложно — недовольный и хмурый. — Прикинь, мнения могут меняться? Вас никто не заставляет оставаться со мной. Антон чуть морщится — лезть не хочет. Он сам понимает, что его окончательное решение было принято благодаря тому, что Макар сегодня в обед написал в беседу, что он не будет забирать документы из школы и будет сдавать ЕГЭ. Спустя час метаний Антон отправил короткое «я тоже», посчитав, что это — лучшее, что он может сейчас сделать. Он не знает, кем он хочет быть, не знает даже приблизительно, в какую сферу углубляться, а остаться в школе и дать себе еще год на примерные раздумия — наверное, нормально. Мама пожала плечами — в начале девятого она часто спрашивала Антона о том, какие предметы он решил сдавать, куда он хочет потом поступать, но затем внезапно перестала. Антон во многом не уверен, он боится — просто пиздец, и хочется, чтобы это все решили за него, но он же типа уже взрослый, он должен, он обязан, чтобы потом не жить ту жизнь, в которой не может найти себе места. Как за год «найти себя»? Как вообще понять, что ты хочешь? Почему кто-то идет в медицинский, а кто-то — на мехмат? В инженерию и на журналистику? Что происходит с людьми, что они осознают, куда их тянет больше всего? Антону уже шестнадцать, и он думал, что все произойдет в один момент — он моргнет и поймет, что он знает, чего ему надо от жизни, но все совсем не так. Ему уже шестнадцать, а все, что у него есть, — это тонкое портфолио в школе, обычные результаты в будущем аттестате и совершенно полное охуевание от того, что его ждет. — Ты как каблук, — продолжает Журавль. — Мы же не так хотели. — Блять, Дим, — резко перебивает его Макар, и звук его голоса прерывается сорвавшимся дыханием, — ты не охуел? Че ты вообще говоришь? Я че, заставляю тебя идти в десятый? Иди куда хочешь вообще. Журавль не отвечает, но то ли громко дышит, то ли хрипит — Антон видит, как пару раз моргает кружочек вокруг его аватарки в Дискорде. — Ну вы че там, — негромко вставляет Антон, забив на то, что скинула Лена, и перещелкивая вкладки — не хочется пока вникать во все эти бесконечные формулы, тем более еще неделя впереди для подготовки. — Да ниче, блять, — пыхтит Макар. — Меня просто заебало это уже. — Меня тоже, — добавляет Журавль. — Харе уже на всех ответственность перекладывать. — Дима, — внезапно зовет Журавля Димка, — тебя правда никто не заставляет идти в десятый. И сдавать ЕГЭ тоже. — Да я… — Серьезно, — настойчиво продолжает Димка, и Антон подтягивает к себе ногу, приближает к лицу большой палец и рассматривает погрызенный заусенец — ранки уже нет, но новая кожа еще не выросла до конца, покраснение до сих пор видно. Антон даже не помнит, когда жрал себя так, — дни сейчас похожи друг на друга. — Мы с Антоном остаемся не потому, что Макар остался, а потому что нам так лучше. Да ведь, Шаст? — Угу, — мычит он. И сразу следом в голове возникает: «Насколько лучше? Правда лучше?» Не врет ли Антон себе? Ему иногда слишком страшно узнать ответы на все бесконечные вопросы, которые пульсируют между его мыслей. Может, даже хорошо, что в его голове больше никто не живет и не пытается его обмануть — Антон и сам с этим неплохо справляется. — А ты? Ты днем тоже написал, что остаешься, но ты сам чего хочешь? — Не знаю я, — говорит Журавль и шмыгает. Макар молчит — он на связи, но микрофон у него отключен. — Ты на Макара наехал ни за что. — И на Ангелину тоже, — вставляет Антон. — Так нельзя делать. Рядом с иконкой макаровского ника пропадает значок отключенного микрофона — к общему фону звуков добавляется еще один, едва слышимый, но хрустящий чем-то. — Прости, Макар, — буркает Журавль. Антон вздыхает и чешет нос об плечо. К внутренней стороне щек липнут зевки, которые Антон почти проглатывает. — Я хуйлуша. — Это факт, — отвечает Макар. А потом смешливо фыркает: — И ты еще получишь пизды за «юбку». — Да я не хотел так говорить! Антон коротко улыбается, двигает к себе пластиковую бутылку от воды с лаймом и утыкается подбородком в крышку, потираясь об нее. Какое-то время Макар разговаривает с Журавлем — Антон особо не вслушивается, потому что читает про синдром Пархона, выпавший ему на Википедии, когда он нажал на «случайную статью». Он снова зевает, трет глаза и стукается пару раз об крышку бутылки. — На биологии пиздец был. Ебал я все это в рот. — Серьезно? — удивленно откликается Макар, когда Димка начинает рассказывать про экзамен, который сегодня сдавал. — Че там? — Не хочу мусолить. Но пошло оно все нафиг, про химию восьмого думать тоже не хочу. Журавль минут десять назад отошел, сказав, что ему нужно помочь с чем-то маме, — они только втроем, и Антон, помолчав, тихо спрашивает: — Ты поэтому так легко… отказался от медколледжа сегодня? — Можно сказать и так, — отвечает Димка. — Я почему-то еще в мае сомневаться начал, что пойду туда. Предчувствие какое-то было. Не зря. — Ну это… ты все равно самый крутой, Поз, — с явной улыбкой произносит Макар. Антон кивает, словно его видят, и, покарябав подбородок об край крышки, отставляет бутылку в сторону. — Не грусти. Кому нужен короткий член? — Макар, — со смехом говорит Димка, и Антон тоже смеется — и правда, зачем вообще грустить. — Поэтому ты всегда такой веселый? — Ну так. Валына. — Иди ты. А когда-то Антон на полном серьезе сказал Арсению фразу «кто грустит, тот трансвестит». Как он себя там на месте не закопал — загадка, как и то, почему Арсений на праздновании был грустный. Антон до сих пор об этом помнит. А ровно через год он трогал арсеньевскую руку в коридоре, помогая вытащить из его куртки шапку. Или шарф. О большем можно и не мечтать. — А ты, Шаст? — Что? — спрашивает он. Перед глазами почему-то открыт диалог с Арсением — он даже не заметил, как открыл его. «Был в сети сегодня в 8:32». И где его носит? — Почему не хочешь уходить? — уточняет Димка. Макар сопит в динамик и ест — слышно, как он чем-то шуршит и негромко чавкает. — Я… — Антон запинается, прочищает горло и, подумав, продолжает: — Мне что там, что здесь — одно и то же. — Че-то как-то грустно звучит, — говорит Макар. Антон с ним согласен, но иначе он мотивацию собственного решения не опишет — он не сделал это только из-за пацанов, но и другой разумной причины отыскать не может. Наверное, он все-таки реально сильно боится — обычно он себе в этом не признается, отшучивается и достает из шкафа маску клоуна, но бывают и такие… брейкдауны, или как там на этом рязанско-английском. — Тохе нужен толчок, — посмеивается Димка. Антон мысленно добавляет: «В жопу», и почти себе аплодирует. Стикер, отправленный вчера Арсением после антоновского «спасибо», с покрасневшим котом Персиком из ВК сейчас кажется насмешкой. Хотя в момент, когда Арсений его прислал, Антон завыл себе в ладонь, ощущая, как грохочет в грудной клетке сердце, разрываясь от влюбленности — такой большой и неподъемной. Арсений все еще не появился в сети, хотя время уже почти десять. Он берет детокс-дни от интернета?.. Не залипает в них сутками?.. Антон скучает. Арсения стало гораздо больше в его жизни, чем было раньше, — но он очень по нему скучает. Как будто он его близкий друг, с которым они давно не списывались, потому что заняты. Как будто он его давний знакомый из деревни, с кем Антон раньше выходил играть вечерами в футбол и с кем Антон ходил в лес. Как будто он — его любимый человек, который уехал в другой город на несколько дней, которого хочется поцеловать и обнять, подержать его за руку и послушать, что он тебе расскажет. Расскажи мне что хочешь, Арсений. Расскажи, почему ты грустил, почему тебе было хорошо, с чего ты сегодня смеялся, а с чего вчера — был на грани слез. Я так хочу слушать тебя, я так хочу тебя, ты так сильно… так сильно мне нравишься. Ты веришь, что это чувство просто огромное? Ты бы поверил, если бы я сказал? Антон смотрит на набранное в окошке для текста «привет» и закусывает нижнюю губу, в то же время надавливая на нее большим пальцем — тем самым, пораненным. В наушниках — голоса Димки и Макара. Для Антона они сливаются в один, пока он гипнотизирует взглядом диалог с Арсением, не представляя, что могло бы произойти, что бы они стали регулярно общаться — хотя бы как друзья. Как, сука, просто друзья. Он бы даже не смог стать ему хорошим другом. Хороший друг — не тот, кто тайно на тебя дрочит, сильно ревнует тебя и мечтает, чтобы ты тоже перестал быть для него этим… хорошим другом. Он бы даже дружбу их порушил. Антону с себя смешно. Какая дружба, а? Арсений… Арсений не для него. Но — несмотря на все эти отговорки, миллионы причин, выстраивающихся в голове башенкой мыслей, отнекивания — Антон продолжает скучать. Последние две недели это чувство льется на него дождем тоски. — Че делаешь, Тох? — спрашивает Макар. Антон вдруг обнаруживает, что в Дискорде они остались только вдвоем — Журавль так и не вернулся, а Димка отключился пару минут назад. — Дрочу. Он перезагружает страницу, надеясь, что Арсений будет онлайн, но половина девятого остается половиной девятого — вряд ли он сегодня вообще зайдет. — Бесстыдник. — Немножко. Макар смеется, потом замолкает — дышит тихо, что-то клацает на клавиатуре. Антон вдруг дергает мышкой, ту клинит, и он случайно нажимает на «видеозвонок» в диалоге с Арсением — перед ним появляется окошко вызова, и Антон понимает, что звонит ему. Блять, блять, блять. Антон выпрямляется, напряженно уставляется в экран и уже в тридцатый раз, наверное, жмет на обведенную красным овалом трубку, чтобы отменить вызов, ругает себя под нос, пока Макар лишь быстро спрашивает, что у него случилось. — Да случайно тут кнопки перепутал. — Я так однажды чуть в беседу класса член не кинул. Не свой. — Я не буду расспрашивать подробности, — сипло произносит Антон, неотрывно пялясь на появившееся в диалоге «сегодня» и «исходящий видеозвонок» — ниже. Арсений его убьет. И ведь даже не удалишь его никак, ну сука! Сука! — Да я хотел пранкануть чела одного. Ваську. Помнишь такого? — Нет. — Ну который еще сожрал восемь бургеров за один присест. Замечательная характеристика. — А че не десять? — Не смог… Антон отвечает на автомате — у него язык прилип к небу, губы еле размыкаются, и палец напряженно застывает над кнопкой мышки, как будто вот-вот появится возможность удалить оповещение о собственном звонке. Спасибо, господи, что Арсений не ответил — эти десять секунд были адом, в который Антон успел наступить обеими стопами. Устав разговаривать, Антон просит Макара расходиться — ему надо побыть одному. Пускай волк и нуждается в стае, но иногда волку важно побыть одиноким — как сейчас, когда он стаскивает с головы наушники, отключает компьютер, вырубает свет и ложится в кромешной тьме на кровать. На телефоне он сразу открывает диалог с Арсением и с замиранием сердца смотрит на «online». Блять. Приподнявшись, он выдыхает и отправляет ему сообщение:

Извините, пожалуйста, я случайно нажал

Прикусив костяшку, Антон водит по ней кончиком языка и чуть не подпрыгивает, когда Арсений читает — буквально через пару секунд! — сообщение. «Печатает…» появляется, только когда Антон оттаскивает ладонь ото рта и видит мелкие следы от зубов, сжавших кожу. Как много вещей в жизни происходит случайно )) Ебаный… блять. И о чем ты, Арсений, говоришь? Антон пытается не искать второго дна, но случайно натыкается и на пятое — вдруг он про поцелуй? Вздрогнув, Антон проводит языком по губам и медленно набирает:

Это как знаки судьбы?

Да. Молодец. Знаки судьбы. Арсений в ахуе с тебя будет. Может быть )) Я подумал, что что-то случилось и ты мне позвонил

Нет, все нормально Я просто пальцами иногда не управляю Они обособленные

Антон жмурится, улыбается и снова смотрит в диалог. Арсений уже ему ответил — никуда не уходит, не исчезает из сети. Аккуратнее! А то вдруг это буду не я [Стикер] И снова — кот Персик. Какой же ты милый, пиздец. Антон уже набирает «лучше бы это были всегда вы», но тут же стирает — это выглядит слишком… по-гейски. Слишком неправильно и нереалистично для диалога с человеком, который не больше, чем педагог из школы, где Антон учится.

Буду стараться)

На это Арсений молчит, и Антон, наверное, предполагал, что так будет. Внутри вяжет чем-то горячим, словно Антон бахнул три кипяточных чашки чая подряд, и хочется жмуриться, кричать, стучать телефоном об матрас, подскочить и протоптать поскрипывающий пол — Антон никогда такого окрыляющего, блять, в буквальном смысле шквала чего-то приятного не испытывал. Арсений, Арсений, Арсений. Ты так сильно мне нравишься. Антон ставит телефон на зарядку, проверяет еще раз центр уведомлений и быстро, чуть не хлопнув дверью, спускается вниз — мама смотрит на него, приподняв бровь. Откуда-то сбоку закрадывается мысль, что Антон делает точно так же практически постоянно. — Ты че такой дикий? — спрашивает она. Антон ничего не отвечает, но подходит ближе и наливает себе в стакан из графина воды — хочется охладить как будто бы горящий от эмоций рот. Кажется, что, если он произнесет хотя бы что-то вслух, что-то всколыхнет огнем — занавески, столешницы или вся чертова кухня, где пахнет капустой, томатной зажаркой и вареной курицей. Антон допивает воду, сглатывает и поднимает на маму взгляд. — Монстр из-под кровати сбежал. — Как жаль, — смеется мама, отворачиваясь. Она делает короткий шаг к плите и деревянной ложкой помешивает шкворчащую зажарку. Потом снова смотрит на него: — Поймал? — Нужна подмога. — Бери Радика, коты тебе не помогут. — Хорошо. Антон улыбается, хрипло посмеивается и льет себе еще воды. Из зала слышится вступительный «опенинг» вечернего выпуска новостей. — Когда у тебя экзамен следующий? Я что-то забыла. — Э-э… Шестого. Во вторник только. — Дима сегодня биологию писал? Маму его встретила. — Ага, — кивает Антон и садится на стул, боком повернувшись к маме и уперевшись подбородком в сложенные на спинке локти. — Настрадался пацан. — Да уж. Мама выглядит спокойной — медленно режет капусту, не ругается на что-то, не бубнит на котов, которых она наверняка выпустила на улицу, чтобы они перестали выпрашивать у нее еду, и Антону так от этого хорошо: редко бывает такое, чтобы мама не казалась подготовленной миной-ловушкой, готовой взорваться от одного шевеления воздуха. Антон сам не знает, почему прибежал сюда. Скорее всего, он просто не выдержит нахождение наедине с собой после переписки с Арсением. Настоящей, блять, переписки с Арсением, где Антон — не не-турок с котиком на аватарке, и где он не просит скинуть Арсения жопу. Антон никогда не думал, что его сердце настолько слабо и падко на такие… вещи. На такого человека, как Арсений. У него краснеет лицо, и он сразу же отворачивается в сторону лестницы. Кто знает, может, мамы настолько всемогущи, что могут и мысли читать. — А че ты спать не ложишься-то? — Монстр, мам, — очевидным тоном говорит Антон. — Пойду ловить щас. — Ну какой ты у меня… — она запинается, улыбается и — совершенно неожиданно — треплет его по голове. Антон смотрит на нее так удивленно, что аж замирает. Проводит ладонью по челке и вытаскивает из прядей обрезок шинкованной капусты. Его пометили. Антон улыбается уголком губ, закидывает капусту в рот и вздыхает. Почему так не может быть всегда?

***

— Арсений? Арсений, дернувшись, оборачивается и чуть не роняет из рук корзинку — перед ним стоит бывший парень Марины. Тот самый, который любит тыкву. Который бросил Марину, не объяснившись и даже наверняка не подозревая, что она потом еще несколько дней выходила из комнаты, только чтобы пойти на работу, и много-много плакала — как никогда раньше, Арсений, блин, клянется, что он до этого ни разу не слышал, чтобы Марина захлебывалась в слезах. Сжав покрепче пустую корзинку, Арсений выдавливает: — Привет. Их вообще ничего не связывает — он даже не помнит имени этого молодого человека. Он как будто даже никогда его не знал!.. Сейчас есть Ваня, и они встречаются уже… полгода? С ноября или декабря? Но у парня перед ним нет даже имени, и у Арсения в голове он числится как ошибка в программе — когда пытаешься достучаться до компьютера, хочешь выбить из него хотя бы что-то, а он только издает неприятный звук и зависает. — Вот так встреча, — говорят ему. Арсений невольно кривит губы, скептично глядя вперед. — Как Марина? — Лучше всех. Арсений вздергивает подбородок ровно в тот момент, когда парень перед ним чуть склоняет голову вбок — выглядит так, будто хочет победить его в нелепой словесной схватке, в которой Арсений вообще не собирается участвовать. У него в планах — купить продукты, дождаться Женю и уехать на выходные к нему, несмотря на колющее отсутствие желания это делать. — Мы что-то с ней это… не по-людски разошлись. Она что-то тебе говорила? — Не много ли ты на себя берешь? — Арсений делает шаг назад. Отворачивается, скользит копошащимся взглядом по стеллажу с конфетами и печеньями — он бы съел сейчас «Джека», и этот новый, не такой, как раньше, «Джек» был бы, блин, в сто раз лучше, чем разговор с этим человеком, упрямо считающим, что его слова и действия заслуживают хотя бы капельки внимания. — В смысле? Тебе сложно ответить на мой вопрос? Губы склеиваются липучкой: Арсений кладет в корзинку упаковку овсяного печенья и набирает в целлофановый пакет ирисок, не обращая внимания на кусающий его мысли иррациональный страх, что он испортит себе зубы прямо перед ежегодным осмотром у стоматолога — он и так не особо любит там появляться, но, елки-палки, он сам решает! — Ясно. — Периферией зрения Арсений видит, как бывший парень Марины уже отворачивается, чтобы уйти, как вдруг он бросает: — У вас у обоих какие-то проблемы. Он пропадает — где-то за другими полками, за голосами внезапно оживших рядом людей, обсуждающих подорожавший хлеб и запрятанное свежее масло, за пределами арсеньевского восприятия, которое вдруг застывает, ужаленное, потерявшееся, готовое обороняться, но в то же время испуганное. Арсений сглатывает слюну, быстро моргает и еще раз смотрит в сторону, куда ушел тот парень — теперь на его месте стоит маленький мальчик, разглядывающий ценники на шоколадки, и Арсению почему-то становится еще более грустно. Насколько люди… иногда мелочные. Неприятные и злые, бросающиеся едкими словами и оскорблениями, не знающие, как себя еще защитить — Арсению никогда не было с такими по пути, он… он просто не мог представить себя, обзывающим кого-то, просто потому что этот человек не последовал его хотелкам. Он сам — вообще не подарок! В нем столько тараканов, жуков, летающих насекомых, от которых не избавится ни одна санэпидемстанция, но он пытается не вытаскивать их наружу, лишь бы только выставить себя самым хорошим — так же нельзя! И сейчас ему правда обидно. В последние пару месяцев все более или менее наладилось, устаканилось, перестало трястись, как вода в стакане, когда хватаешь его в руки, — и теперь все внезапно сереет: всего от пары чужих слов. И так тоже нельзя. Выдохнув, Арсений накидывает кучу продуктов — фасоль, сметану, спагетти, — идет на кассу, где достает телефон, дожидаясь своей очереди, и пишет Жене: «Я уже почти все». Того не было в сети час, но Арсений надеется, что он все равно увидит его сообщение и скоро приедет — на небе собираются тучи, что вовсе не медведи, а настоящие киты, готовые вот-вот пролить дождь на город: пока Арсений бежал в магазин, он был раз десять готов к тому, что вся одежда промокнет насквозь. Арсений еще раз улыбается, когда видит «я постараюсь» со скобочкой от Антона, отправленное неделю назад, и, сжимая губы, чтобы не хихикнуть, убирает телефон в карман. Антон хороший и веселый — Арсений рад, что у него был шанс познакомиться с ним, несмотря на накатывающую, как при прибое, грусть, что они больше уже, наверное, не увидятся. Возможно, он привязался к нему чуточку, совсем немножечко сильнее, чем ко всем остальным выпускникам и девятиклассникам, которые уйдут из школы. Антон ассоциировался со смехом на переменках, со столкновениями в коридорах и невольной улыбкой, когда в ответ на «привет» звучало либо короткое «здрасьте», либо медленное «здравствуйте». Столько разных людей! Каждый год Арсений наблюдает, как одиннадцатиклассники уходят из школы, прощаются с ней и шагают в другой мир, взрослый и местами пугающий, но в этот раз ему отчего-то еще сложнее — он общался с ребятами-выпускниками, желал им удачи, говорил, что будет рад встретиться еще разок, но почему-то постоянно держал мысль про Антона — с ним он бы тоже хотел встретиться. Это классно, что… они выбирают сами дорогу. Правда. Арсений совсем не лукавит, не пытается себя обмануть — он так за них всех счастлив! Просто… конечно, конечно, это не отменяет, что по некоторым… он будет правда скучать. Арсений выходит из магазина, застопорившись у автоматической двери, шмыгает и встает под небольшим козырьком магазина — Женя пока не ответил. Капли дождя скатываются по углам газетного киоска напротив, по ярко-зеленым листьям деревьев и — слегка — попадают на арсеньевские пальцы. Он почти прижимается к стене магазина спиной, жмурится, чувствуя, как даже ресницы начинают тяжелеть от воды, и снова достает телефон. «Ты едешь?» «Я тебя жду». «Тут ливень». Ответа нет — Арсений глазеет не моргая в экран, кашляет и перехватывает ручку пакета, понимая, что еще немного и он выскользнет, потому что ладони неумолимо намокают, а он уже не может стоять здесь: хочется бежать, игнорируя ливень, перескакивать через лужи, расползающиеся, как наливающийся синяк, по асфальту, и добраться до дома раньше, чем кое-кто, кому Арсений продолжал верить, соизволит ответить ему на сообщение. Сказать что-то, кроме ненужного и пустого «прости». Через девять минут, когда дождь не прекращается, а наоборот — только усиливается, Арсений кидает взор на раскрывшую зонт женщину, вышедшую из магазина, и плюет, блин, буквально на все: на Женю, который утром пообещал ему, что заберет его, на себя, верящего ему, несмотря на все те моменты, когда тот просто забывал про их планы и когда тот начал делать это все чаще и чаще, на эту погоду — грустную и безжалостную, плачущую так не вовремя. Автобус приезжает через двенадцать минут — Арсений, сжавшись на остановке от холода, видит его вдалеке и подскакивает, сразу подходя к краю дороги. В салоне горит свет, включена печка, и он пересекается взглядами с какой-то девушкой, то и дело трогающей мокрые волосы и влажное, румяное лицо. Женя продолжает молчать. Арсений думает, что бросать человека в сообщениях не так уж и плохо. Он не занимает ни одно из мест, встает в уголке, жмется к окну и хмуро смотрит в телефон, стуча кончиком пальца по краю дисплея. Пакет стоит около ног, приставленный к креслу, и почему-то от одного только взгляда на него хочется заплакать. Но Арсений не плачет — ему обидно и грустно, но он не будет плакать в автобусе, не будет даже тогда, когда пальцы отдельно от него набирают «я больше не хочу встречаться с тобой», и это сообщение выглядит как что-то истерично-кричащее после «я тебя жду» — как будто он хочет привлечь к себе внимание, и Арсений дает себе мысленную оплеуху за эти мысли, когда-то внушенные ему другими людьми. Он больше не хочет. Женя сейчас точно дома — у него сегодня выходной, он наверняка спал до обеда, но почему-то после короткого «ок» в ответ на арсеньевское «тогда я буду около магазина» он ни разу не зашел, не позвонил и даже не прочитал. В марте все было не так. Женя писал, как скучает по нему, как хочет поскорее увидеться, как он ему нравится, а когда количество их встреч увеличилось, он стал отстраняться. Даже нет… он словно… наигрался? Ему стало неинтересно? Арсений все пытался понять, в чем дело, спрашивал об этом, но Женя упрямо не видел проблемы — «Арс, не забивай голову». Не забивай, не обращай внимания, не думай об этом. И что теперь! Теперь — Арсений выбегает из автобуса, весь продрогший, замерзший, знающий, что гудевший пару минут назад в кармане телефон наверняка отпечатал пропущенным четыре буквы имени, которое даже мысленно произносить не хочется. Он залетает в квартиру, быстро разувается, заносит пакет с едой на кухню — тут прохладно, и на подоконнике теперь мутные дождевые капли, потому что форточку перед выходом он не закрывал. В плечах мельтешит дрожь, хочется залезть под плед, укутаться в несколько кофт, лишь бы только избавиться от озноба. Лишь бы только не заплакать от бессилия и обиды, жгущей уголки глаз. — В смысле? Арсений, ты с дубу рухнул? Почему ты не хочешь больше? — Десяток вопросов рушится на Арсения голосом Жени, и он нажимает два раза на экран, чтобы ускорить сообщение, кладет телефон около раковины и, пытаясь погромче шуршать пакетом, продолжает слушать: — Из-за того, что я не приехал? Это типа причина? «Он смеется, — проносится в голове, — он определенно надо мной издевается». — Я щас приеду к тебе. Мы поговорим спокойно. Дай мне полчаса. Он!.. Господи! Арсений судорожно набирает, отбрасывая пачку с печеньем чуть ли не на плиту: «Не надо ко мне ехать». Он печатает дальше: «Я тебя не звал, пошел ты нафиг, не хочу я с тобой разговаривать», но стирает это и нажимает на новое голосовое — вот бы настроить мозг так, чтобы голос Жени перестал восприниматься им вообще. — Я просто… блять, я отвлекся тут. Ты же добрался до дома? Ну вот я за тобой щас приеду. Тут просто важное было. Зачем сразу расставаться? Хочется выбросить телефон — тот ни в чем не виноват, но он хранит в себе вещи, от которых сейчас тошнит, воротит и скручивает. Блин. Какой же Женя… так нельзя. — Ну прости. Я просто отвлекся, правда. Тут херотень одна… я потом расскажу. Не расскажешь ты! Арсений кладет телефон на край столешницы, закрывает руками лицо — уши тоже надо бы, — а голос Жени все льет, и льет, и льет какую-то быструю песенку, которая легко отвлекла бы от переживаний и мыслей, заела бы в голове, как диск в сломавшемся дисководе, и ей можно было бы поверить, если бы она не пыталась тебя обмануть. Входящий «Женя» Арсений отклоняет. А уже через полчаса открывает ему дверь — тот стоит на пороге, хмурый и серьезный. — Пустишь? — Нет, — мотает головой Арсений. — Да ты серьезно? Я к тебе с другого конца города приехал. «Он давит на жалость, он пытается тобой поиграть, не слушай, не слушай». Арсений щурится и крепче сжимает дверную ручку. Ладони потеют. — Я не хочу расставаться. И… — Женя оглядывается, его голос медленно опускается до шепота: — Не хочу признаваться тебе в любви в подъезде. Что-то слабо дергается под сердцем — Арсений секунду жмурится и мысленно лопает это «что-то», как большой пузырь. Он знает, что это было: то самое, что всегда трепещет, когда речь заходит о любви, — когда кто-то готов отдать Арсению хотя бы что-то, с ней связанное, и неважно, на сколько колючек нужно будет наступить. Арсений стискивает зубы, закидывает голову и громко выдыхает. — Я больше не хочу, — спокойно проговаривает он, пытаясь не дрожать. Голос — ровный и не скачущий, но руки и живот подрагивают. — Поезжай домой. — А как же поездка на море? — Женя, я не хочу думать об этом. Я ничего больше не хочу, ты слышишь? Мне… я… Мне было хорошо, но… — Но что? Что мне сделать? «Он не изменится — это просто не твой человек». Голос в голове — его собственный, но он… тверже и увереннее. Он знает лучше. — Давай все? Жене хватает минуты, чтобы бросить на него тоскливый взгляд, чтобы бросить ему под ноги «а я тебя люблю» — бери и делай с ним, что хочешь, и чтобы бросить попытку чего-то добиться. Арсений захлопывает дверь раньше, чем Женя исчезает на лестничной клетке второго этажа. Остается один. Вина подходит на цыпочках. Упирается ему в лопатки, пока Арсений перекладывает еду в холодильнике с полки на полку, часто шмыгает и пытается унять желание расплакаться — никто его не увидит и не услышит, но у него потом будет болеть голова, пухнуть лицо и тянуть глаза. Марина сегодня не придет, а говорить ей, что оставаться один он сегодня не хочет, он не собирается — Марина и так делает для него много. Да и… как она поможет. Арсению не больно — нет-нет, он… он сам этого хотел, но оттаскивал этот момент до последнего, до того, как сердце от тоски, обреченности и обиды начнет пульсировать, но когда в жизни что-то, что было тебе когда-то приятным, что делало тебе хорошо, заканчивается — открывается та страничка, на которой едва ли получится что-то написать: она либо будет вся в мокрых пятнах от слез, либо наполовину разорвана. Арсений выбирает ничего из этого — он трет глаза, выключает на кухне свет и идет в зал. Где-то за пределами балкона ярко играется зигзагами на небе молния, потом — шумит гром, сотрясая слух, а Арсений только валится на диван, включает телевизор и, щурясь, смотрит на оповещение о проблемах с тарелкой. В интернете он находит видео-обзор на книжку про апокалипсис и тихо посмеивается, когда паренек на экране острит. Вроде… все. Он сделал, что хотел. Он расстался с Женей, не провстречавшись с ним и трех месяцев, — так он желал начать лето?.. — А если бы я не расстался с ним, я бы мог сейчас… я бы… — Арсений ложится на спину и смотрит в потолок. В квартире тихо — как бывает всегда, когда ему грустно, а Марины нет дома. — Я бы хотел уйти… но я уже ушел. Я могу снова ходить на свидания, я… я могу попробовать снова. Это ведь не плохо? На улице бабахает гром. — Я же не был в него влюблен, да? Это… мне просто нужно было что-то. Секс… да. Мне… мне давно никто не нравился. Вдруг мне больше никогда никто не понравится? Арсений говорит шепотом, шелестящим, шепелявящим. Водит указательным пальцем по лежащей на животе ладони, вспоминает, как так делал Женя, когда они ехали в его машине, и отдергивает руку — это… глупо и необоснованно, но о Жене правда больше не хочется вспоминать. — Я могу и один прожить… я же живу один. Марина когда-нибудь… уедет, — Арсений жмурится, сглатывает. — Я же и один могу, да? Я… Как сквозь музыку в наушниках слышится бульканье. Арсений вытирает скатившуюся по щеке слезу и берет в руки телефон, надеясь, что это будет не Женя. Сердце сжимается. Это правда не он. «Арсений, я приеду послезавтра». И эхом в голове: «Я приеду к тебе в начале лета или в конце мая». Как и обещал. Папа. Есть ли хотя бы одно надежное место в этом мире, куда Арсений может уйти?