Дать задний ход

Он выжил. Антон смотрит на результаты по географии, представляет лицо Ксении Олеговны и кидает скрин маме — это уже его вторая пятерка. По русскому он получил четыре, потому что никому не понравились «клевета» и ошибки в сочинении, а по математике заработал честную пятерку — если бы не два балла, заработанных на второй части, хер бы он бежал Лене хвастаться. Пиздец, а он еще не промах! Удивительно, что по русскому не максимум. Общества пока нет — экзамен был пару дней назад, потому что Антон сдавал в резерв (когда-нибудь люди будут делать нормальное расписание экзаменов, но не в этом году), но Антону уже достаточно того, что он имеет. Дед сказал, что Антону нужно было идти учиться в гимназию, а лучше — индивидуально, чтобы никто не завидовал, и Антон пытался не видеть в этом намек, что Антона следовало изолировать от общества нахуй. Илья Макаров еебааа у меня пятерка по гео антох у тебя что? Дмитрий Позов Красавчик Илья Макаров спс

Антон Шастун Пять Хочу увидеть её лицо

Дмитрий Позов Красавчик 2.0 Илья Макаров АААААААААААА все боги географии тут собрались Антон фыркает от смеха и жмурится от солнца — от дождя, который лил сильнющим напором всю прошлую неделю, ни следа не осталось. Антон уже был готов присматривать себе гондолу. Через два дня выпускной — они будут праздновать его сначала в школе со всеми учителями, а потом, уже ближе к вечеру, поедут за город, на турбазу, где останутся с ночевой. Когда еще в мае шли разговоры об этом, Антон все порывался отказаться, потому что не любит долгие сборы, огромное скопище людей, да и мамы не будет — она сейчас постоянно работает. Их классная беседа ежедневно горит сотней сообщений, и Антон только тяжело вздыхает каждый раз, когда пролистывает ее. Дима Журавлев а у меня 3 по био пацаны Дмитрий Позов Красавчик 3.0 Так оно все и происходит. Антон трет лоб, прыщавый и неровный, влажный от пота и сморщенный от прищуров, и вытягивает ноги — он уже час сидит в беседке, не возвращаясь в дом, потому что дед там устроил вакханалию с перестановкой в зале: ему, видите ли, надоело, что все слишком одинаковое, а залог счастливой жизни — это умение все вовремя вывернуть шиворот-навыворот. Вчера Антон ходил гулять с Макаром, Журавлем и Ангелиной — любовная парочка постоянно была отдельно от них, и они с Журавлем шутили, шагая где-то позади, и ловили грозные взгляды Макара. У-у-у, какой он опасный, у-у-у — аж мурашки. Потом Дима стал бубнить про его несчастную любовь с Оксаной, и Антону совсем поплохело — домой он вернулся к восьми весь выжатый и высохший. Знает же еще: стоит ему вернуться с турбазы, дед утащит его в деревню, и Антон не вернется в город до августа — на самом деле он морально к этому готов, но все равно грустно, потому что Антон ни разу в жизни не проводил все три месяца лета дома. А если бы он с кем-то встречался, как бы он звал этого человека на свидания? Антон, конечно, думает про Арсения. Как тут про него не думать. Они, оказывается, не виделись почти месяц — это впервые такое с сентября. Сегодня, кажется, двадцать третье, а в последний раз Арсений мелькал перед его глазами числа… тридцатого? Когда они собирались около школы на русский?.. Пизда, короче. Антон чувствует себя наркоманом, потому что у него ебаная ломка по Арсению — они ведь даже никак пообщаться не могут! Антон просто, сука, не может ничего ему написать, тем более что Арсения нет в сети уже третий день. Антон надеется, что он не умер. Хочется как-то маякнуть… типа, эй, Арсений Сергеевич, вы там живой? Помните меня? Скучаю по вам, пиздец, места себе не нахожу. Даже сейчас — Антон в который раз меняет позу, закидывает ноги на столик, надеясь, что дед не увидит. Может, он придет к ним на выпускной двадцать пятого?.. Господи, боже, блять, пожалуйста?.. После этого у Антона не будет шанса встретить его еще целых два ебаных месяца! Он даже в интернет не сможет часто заходить, потому что деревня — все еще деревня, и там связь такая же херовая, как если бы Антон полез в погреб и попытался оттуда посмотреть какой-то видос. Антон бы предположил, что Арсений куда-то уехал, но в школе вроде работают аж до конца июня?.. Или он заболел? Неожиданным было ощутить волнение: все-таки Арсений не маленький, сам может о себе позаботиться, но Антон, спрятавшийся от всего мира на небольшом заднем дворе дома, в эту секунду считает иначе и в очередной раз обновляет чужую страницу — естественно, колдовство не действует и Арсений все еще где-то вне. Он вспоминает, как когда-то еще мог без этого жить. Серьезно. Не заходить к Арсению в профиль, не листать его фотки и не тусить в их диалоге минимум полчаса в день — сейчас это стало неотъемлемой частью антоновского дня, которую он впустил в жизнь, не успев даже вякнуть, когда она — эта часть — толкнула Антона в плечо и села где-то за его спиной, всегда готовая вцепиться ему в затылок. — Антончик! Антон, резко опустив ноги со стола, поднимает голову от телефона, тряхнув челкой, и видит, как к нему подбегает дед — за ним веселой походкой торопится Персик. — М? — А чего ты не сказал, что у тебя выпускной там наклевывается! Уже девятый класс закончил? Проглотив язвительный комментарий, Антон кивает. — Совсем взрослый стал… — дед садится напротив, опирается на деревянную спинку сидения позади. — А чего там… а праздновать когда? — Послезавтра. Дед дергает уголком рта — усами — и хлопает в ладоши, как будто это не Антон тут выпускник, а он сам, и это он радуется возможности съебаться из школы. Антон, правда, не съебывается, а остается здесь еще на два года. — С тобой пойду! Хотя бы посмотрю, какой внучок у меня. Изо рта вырывается нервный писк. Антон прокашливается, медленно кладет телефон на круглый столик и аккуратно спрашивает: — В каком смысле… какой? — Ну! На фэн-шуй вашей школы посмотрю. И на невестку твою! Моя невестка — не невестка, а буквально мужик, жених, и не мой, а… чей-то. Антон приподнимает бровь — у деда снова припекло голову тем, что у Антона уже есть кто-то, кого он готов звать замуж. — У меня нет никого, дед. — Харе мне тут!.. — Дед показывает кулак. — Знаю я все. Видел. — Что ты видел? — со смехом уточняет Антон. Дед машет рукой, испачканной то ли в масле, то ли в краске, а потом как-то слишком проникновенно вздыхает — Антону теперь только смешно и ни капли не страшно, что дед пойдет с ним. Он вспоминает, как тот рвался на все его линейки, а на следующее же утро об этом забывал. — Как ты там в своей этой… в телефоне общаешься. Ты мне тут на уши лапшу не вешай, Антончик!.. — Теперь дед пригрожает ему пальцем, и Антон, выпрямившись, серьезно кивает несколько раз, как трясущаяся фигурка, которую обычно ставят на бардачок в машине. — Вот оно как бывает, ты знаешь? Смотришь, смотришь — а потом уже стрела в сердце… Вот ты знаешь. — Да, знаю. Иногда у деда появляются порывы попиздеть за жизнь: на той неделе он пришел к Антону в комнату — что случается только тогда, когда Меркурий находится в овне, или как там говорят — Антон пока не разбирался, но ему очень хочется, — и начал рассказывать, как в детстве решил жить отдельно от родителей и построил себе дом на дереве. Мол, тот до сих пор где-то в деревне есть — надо этим летом поискать, если Антон не забудет. — И вот твоя невестка. Она же тоже стрелу в сердце получила. Ты знаешь? — Не знаю. — Как так! — искренне удивляется дед, и Антон наблюдает, как на лице напротив проскальзывает еще и замешательство. — Основа основ. Я же рассказывал, — Антон не уверен, что ему о таком говорили, — что любовь так и приходит… Внезапно всегда. Ага, Купидон стрелами раскидывается. Позапрошлой зимой бросил одну в Антона, а про Арсения забыл — вот тот и мается с другими людьми. Как так, как так. — Амур тужур, да? — Чего-о? Это что еще за шайтан? — Э-э… Это на французском. Мне Макар сказал. Деда это отвлекает, и он начинает болтать что-то про Пушкина — он про него толком ничего не знает, но умудряется упомянуть и Лукоморье, и орла за решеткой, видимо, считая, что это все как-то связано. — Как зовут-то хоть ее? — Кого? — вздыхает Антон. Дед сидит здесь уже минут двадцать, и это рекорд: обычно он сваливает через десять, вспоминая про какие-то невероятные дела, типа варки супа для Радика или очередного разбора машины. Телефон пиликает — пацаны снова начинают писать в беседу, и Антон краем глаза читает их обсуждения оценок за экзамен. — Девчушку твою. — Де-е-ед, у меня нет никого. — Не верю. — Не верь! — смеется Антон, чувствуя себя, к удивлению, расслабленно. — Если у меня появится девушка, ты узнаешь об этом первым. Сказав это, Антон цепляет верхними зубами губу и отводит взгляд в сторону. Во рту — вкус пиздежа. Деда это почему-то успокаивает: он сидит с Антоном еще некоторое время, дает комментарий поведению балаганящего соседа, засохшим цветам сирени и ловящему кого-то в траве Персику — после этого Антон остается один, но настроение с хорошего кубарем катится в грустноватое. А Арсений все еще не зашел. Вдруг у него правда что-то случилось? Они… блять. Блять. Они снова увидятся в сентябре. Антон раньше еще, сука, надеялся, что Арсений уйдет в другое место работать — как же сильно он далек от того себя, сколько всего поменялось. Сейчас эта мысль, наоборот, вызывает тревогу и страх, что все рухнет, что у Антона не будет даже иллюзорной возможности побыть чем-то важным в жизни Арсения — примерно на уровне ключей от его кабинета и вахтерши, у которой он отписывается, когда их берет. Или на уровень ниже. — Вот бы щас… че-то сладенькое съесть, — говорит себе Антон, вытягиваясь на лавочке в беседке и дергая ногой — шлепанец слетает, и Антон смеется, вспоминая видео с заминированным тапочком, зафорсенное в мае. — Мороженое… шоколадку… Арсения… Персик, лежащий в явно приятном припадке в траве, дергает ухом и смотрит на Антона так, будто он сказал что-то не то — у него аж уши выворачиваются. — Че ты? — спрашивает Антон. Персик мяукает, а затем начинает мыть жопу, плюхнувшись на спину. Вот что раньше, что сейчас, а принимать ванные процедуры все не научился. А Арсения все еще хочется сожрать. На днях Антон дрочил: заперся в ванной, включил воду и попробовал не только трогать член, но и снова поводить по груди, плечам, шее и кончикам ушей. Он даже специально оргазм оттягивал — настолько было приятно касаться себя; что же, бля, будет, если его потрогает кто-то другой?.. Каждое утро он просыпается, и все ближе становится к сексу. Когда-нибудь он кого-нибудь трахнет. Пиздец. Или его?.. Ебать. Ладно. Он пока не будет думать об этом. Но представлять, как, возможно, он правда будет… трахать кого-то, просто охуеть, какой пиздец. Раньше Антон особо об этом не задумывался: дрочил, представлял что-то (чужие руки, рот — все вот это), но никогда не фантазировал о сексе с проникновением. Шея краснеет: Антон судорожно выдыхает, садится ровнее и облизывает пересохшие губы. Он точно поебется самым последним такими темпами. Скорость загрузки возможностей в трахе — просто на десяточке. Внизу живота становится тепло, все слабо пульсирует, и Антон сжимает кулак, откидываясь затылком на беседку. Смотреть на видео, как член… эм, заходит внутрь другого человека, — это одно. Но знать, что ты сможешь, наверное, точно так же — что ты тоже сможешь покупать презервативы, надевать их, трахать кого-то, двигаться в другом человеке… бля-я-я. Пизда. Вот о чем Макар тогда говорил. Антон встает, трясет руками и жмурится — на лицо ползет глупая улыбка, как будто ему правда предложили сейчас заняться настоящим сексом. Мужиков тоже трахать можно. А Арсения?.. Широко открыв глаза, Антон, на мгновение замерев, быстро хватает со столика телефон, перепрыгивает Персика и широким шагом добегает до дома. Бесстыдник, позорник. Пиздец-пиздец-пиздец. Как вообще можно о таком думать? С-сука. И самое главное — Антону нихуя не противно, наоборот: у него аж все вздернулось внутри от этой мысли, ужасно смущающей и неправильной. Ебаный в рот. Он не позволяет никакой картинке расползтись по разуму, но все равно думает об этом — хотя и абстрактно, но… но. Лишь бы только быстро отпустило. Арсений, я сам с себя в ахуе. Можешь ничего не говорить. Мысленный Арсений лишь прикрывает рукой лицо.

***

— Я читал, что диплом используют как подставку для пива, а с аттестатом так можно? — Илья! — Извините. Антон ржет, утыкается Макару в плечо, пока Анастасия Павловна стоит над ними в родной для нее позиции коршуна и укоризненно качает головой. На весь актовый зал играет песня Максим из какой-то Диснеевской сказки, и некоторые — включая Журавля и Стаса из параллели — тусуются на сцене, разговаривая с девочками и пританцовывая. Макар ест уже третий кусок торта, Димка куда-то делся с Катей — Макар с Антоном сделали фотки всех пустых мест за типа праздничным столом и отправили в беседу с подписью «Дима Позов пропал» и шокированными смайликами, — а сам Антон уже минут двадцать просто залипает в пустую тарелку. На коленях лежит пиджак, который он суммарно носил сегодня максимум полчаса, а вокруг глаз ползают невидимые феи сна, заставляющие медленно моргать и постоянно хотеть зевать. Ненадолго его хватает. — У-у-ух, вот это я похавал, — Макар кладет руки на живот и облокачивается на спинку стула, когда Анастасия Павловна наконец-то уходит от них куда-то в сторону сцены. — До турбазы не доживу… Антон коротко улыбается, фыркает и еще раз охватывает неторопливым взглядом все помещение: видит «могучую» кучку учителей, Иру, фотографирующую потолок, чьих-то родителей и даже физрука, качающего головой в такт песне в самом углу зала. Арсений не пришел. Антон пытается об этом не думать, не вспоминать, а еще сильнее — не проводить никаких причинно-следственных связей между тем фактом, что того уже почти неделю нет в сети, и тем, что он даже в школе сегодня не был. Антон надеялся его встретить хотя бы в коридоре, потому что они все пришли сюда еще часа в три, чтобы помочь украсить помещение, отрепетировать «прощальные речи» и накрыть на стол. Но Арсения нет. Его и не было — кабинет на третьем был закрыт. Но он точно не умер — никто про Арсения не говорил, никто никого на похороны не звал. Хотя, может, им просто не хотели портить праздник? Пиздец. Макар, словно прочитав его мысли, вдруг спрашивает: — А че, наш Арсюха Сергеевич не придет? «Арсюха Сергеевич». — Откуда я знаю, — огрызается Антон, а потом сразу же, выдохнув, спокойнее произносит: — Нет. Наверное. Нахуй ему сюда приходить. — Ну, я хотел сфоткаться с ним на память. Уважительная причина, по факту, — шутливым тоном говорит Макар, привычно растягивая некоторые гласные, будто слегка подвыпил. С языка чуть не соскользнуло что-то вроде «позвони ему, раз он тебе так нужен», но Антон только стискивает зубы, выпрямляется и хмурым взглядом уставляется в окно — на садящееся за скрытую домами полоску горизонта солнце. Как же, господи, хочется выйти отсюда, найти где-то Арсения и затащить его куда-нибудь в темный уголок, чтобы засосать его — выпускной же, можно, потом еще два месяца не увидятся, никто ничего не узнает, а Арсений, может, даже шевельнется немного. Не как тогда. Сука. Антон будто до сих пор чувствует на губах губы Арсения — суховатые, с обрывками трещинок, не пухлые, но охуеть какие горячие и нужные. По плечам прокатываются мурашки. Антон проводит большим пальцем по уголкам рта и зачем-то еще раз смотрит на открытую в коридор дверь. Бессмысленно его ждать. Празднование уже и так длится почти два часа — не будет же он приходить впритык. Он просто решил не приходить. Единственный из всего педагогического коллектива. Даже тетя Зоя здесь, блять, вместе с уборщиком-маньяком. — Ладненько, — отзывается сбоку Макар, и Антон косит на него периферическим зрением, — пойду пошляюсь. Со мной? — Нет. Прости, Макар. Я сейчас просто взорвусь, если сдвинусь с места. — Окей. — На плечо ложится рука и пару раз похлопывает. — Скоро вернусь. Антон сжимает губы, смотрит себе в трясущееся колено — у него голова похожа на пороховую бочку, которой никакой заряд не нужен, чтобы бухнуть. Антон сжимает пиджак, думает: пусть меня это просто добьет — иначе уже реально невыносимо. Чтобы так ждать одного-единственного человека, а потом обнаружить, что хуй тебе, а не твои грезы, мечты и всякая такая херня, которая всегда в итоге рушится, как детская башенка из кубиков. Ему жизнь так и говорит: не придет твой Арсений. У твоего Арсения другие дела. Другая жизнь. Антон трет запястьем рот, опускает на несколько секунд веки — на фоне уже играет Белорусских, и, кажется, почти все пошли на сцену танцевать. Антон туда ни ногой — его даже от мысли про турбазу теперь воротит. — Ты чего один? Голос Оксаны. Антон открывает глаза, оборачивается через плечо — та смотрит на Антона, чуть нахмурившись, и держится за широкий ремешок на платье. Сказать нечего: Антон только жмет плечами и тянется за водой. — Ам… короче, если чего, поднимайся к нам. — Угу. — У тебя что-то случилось? — Нет. Оксане этого хватает: возможно, у Антона сейчас интонации не контролируются и он все-таки не профильтровал мозгом это прямолинейно-грубоватое «нет», а возможно, ей просто нахер не надо его ни о чем расспрашивать — и на том спасибо. Как с Антоном вообще друзья общаются, если он такой придурок. По приходе сюда настроение было заебатое — Антон был навеселе, мотался с пацанами по школе и делал с ними вид, что уже очень ностальгирует даже по учительскому туалету на первом этаже, потом они прятались недалеко от медкабинета от девочек, которые хотели дать им пизды за несколько лопнувших шаров, и было так пиздецки хорошо, что сейчас это кажется чем-то, что было не два часа назад, а, может, неделю. Наверное, мама права и Антон правда бывает слишком капризным. Ну пиздец. Приди-приди-приди. Пожалуйста. На пару минут хотя бы. Пять, десять минут. Антон чуть ли не плюет себе в тарелку, резко поднимается и, то и дело жмурясь от софитов на сцене, идет в сторону выхода, оставив валяться пиджак на стуле. Он чувствует себя как сбежавшая с цепи собака. Глоток свободы. В коридоре перед актовым залом стоят несколько девочек — все они, Антон чувствует, провожают его взглядами, — а у окна мельтешит говорящая по телефону Марта Олеговна. Блять, ну хотя бы ты можешь сказать, где Арсений? Антон прислушивается: что-то про пересдачу и учет — ясно. Очень интересно, очень важно. На лестнице, ведущей в холл, Антон останавливается и прислоняется затылком к стене. Скоро все это закончится — они сядут в дурацкий автобус и поедут на турбазу. А завтра Антон окажется дома, соберет вещи и уедет до самого конца лета на дачу. Этого будет достаточно. Нечего ему делать в этом городе. Дернув воротник рубашки, липнувшей тонкой тканью к лопаткам, Антон выдыхает сквозь зубы и нащупывает в кармане телефон. На экране — сообщение от Макара. куда пропал? Антон не хочет ничего никому говорить. Макар поймет. Он точно поймет. В фойе — тишина. Включен свет, из комнатки, где находится монитор с камерами, доносится лишь короткий шорох — там, наверное, охранник. Антон останавливается около колонны и теннисного стола и смотрит на выход. Почему ты сегодня не здесь? Антон думает, что попавшая на свободу собака должна получить хотя бы немного удовольствия от отпустивших ее цепей. Он не хочет сравнивать себя с собакой, но чувствует себя именно так — даже Радик такому самоощущению позавидовал бы. Надо прекратить Арсения ждать. Он не придет, понимаешь? Антон, ты вообще соображаешь, что это бред, ага? …Ага! Арсений оборачивается вокруг своей оси, смотрится в зеркало, появившееся в его кабинете совсем недавно, и чуть наклоняет голову. Челка пушком спадает на лоб, и Арсений поправляет ее двумя пальцами, аккуратно зачесывая вбок. Откуда-то со второго этажа доносится музыка — Арсений слегка улыбается, представляя, как сейчас ворвется во всю эту чудесную атмосферу праздника и поздравит девятиклассников с выпуском. Он вообще недавно пришел: был весь день с Сережей и Маргаритой в их новой квартире, помогал заносить и разбирать вещи, а потом внезапно обнаружил, что время-то уже — почти, блин, шесть! А его ждут в школе — как можно было так забыться? Такси подвозит его только к половине седьмого — когда Арсений успевает и переодеться (Сережа подсмеялся, узнав, что Арсений с собой привез кучу вещей, и назвал его сорокой), и написать в учительскую беседу, что он опаздывает, и запаниковать, увидев ответ от Ксении Олеговны, что скоро уже все закончится, и попросить таксиста торопиться, потому что Арсений вообще не хотел ничего пропускать! На себя злости нет, но, ешкин кот, как же трудно иногда сориентироваться — не виноват Арсений, что в пределах Сережиной квартиры время для него остановилось. В холле школы Арсений взял у охранника ключ и побежал к себе на третий этаж — скинул туда сумку, пакет с вещами и начал причесывать неопрятно-лохматую голову: пока несся по школьному двору, ветер все растрепал. Он прекрасно понимает, что еще как минимум сорок минут никто никуда не уйдет, но колющая тревога все равно оставляет едва заметные следы внутри. Он обязательно успеет.

***

Похуй. Антон отталкивается от колонны, еще раз оглядывает коридор, будто Арсений может трансгрессировать из личного Хогвартса, и, хлопнув ладонью по карману, где телефон, шагает в сторону лестниц. На третьей ступени слышит шепот — откуда-то сверху, но явно не из коридора перед актовым: туда дверь прикрыта. Возможно, кто-то копошится около спортивного зала, находящегося как раз напротив. Антон различает девчачий и пацанский голоса — хмурится, медленно поднимаясь, и пытается не шаркать по плитке. — Давай не здесь, — говорит кто-то тихо, и Антон аж рот открывает: неужели кто-то реально собрался сосаться или трахаться в школьном коридоре? — Нас увидят. — Да никто не увидит. — Давай хотя бы в туалет. Антон высоко поднимает брови, узнавая в голосе какой-то девочки голос Иры — сквозь шепот прорывался ее типичный командующий тон. Хуя себе. Там же дверь прямо напротив — кто-то точно пойдет скоро вниз, и это могут быть не те, к кому Антон обычно обращается на «ты». Он останавливается на последней ступени, поправляет рубашку и сразу же ступает в тускло освещенный закуток с небольшим квадратным окном перед спортивным залом и входом в помещение перед актовым. Шорохи и перешептывания превращаются в мертвую тишину — Антон глядит на Иру, а потом на того, с кем она стоит. Артем из «Б», кажется. Антон с ним даже когда-то общался, бывало. Он уже хочет пройти мимо, как Ира, еще раз стрельнув в Антона коротким странным взглядом, быстро хватает Артема за шею и крепко прижимается к его губам. Антон только сейчас замечает, что его рука лежит на ее заднице. Ладно. Он секунду смотрит, как Ира сует язык ему в рот, а потом, опустив до этого приподнятую бровь, только слышит громкое чмоканье, когда отворачивается, — словно поцелуй прекратился. И нахуй это представление? Антон не хочет думать, что это ради него, но все указывает именно на это. Ира — пиздец, блять. Весело ей. Ему бы было похуй, если бы они уже сосались, когда он проходил мимо, но она же сделала это намеренно — еще так посмотрела, как будто Антон был обязан сесть на пол и безотрывно на это пялиться. А на эти лизания ему срать с высокой колокольни. — Охуеть, она хотела заставить тебя ревновать, сто процентов, — с видом знатока комментирует Макар, когда Антон возвращается за стол, обнаруживает там всех, кроме Димки, и рассказывает об этом. — Я бы умер, — загробным голосом говорит Журавль. — Если бы Окси целовалась с кем-то. Антон кривится в ответ на слова Макара и мнет между пальцев свернутую салфетку — ему так не по себе теперь, словно он еще и виноват в чем-то. — Вот это страсти. Она ничего не сказала? — допрашивает Макар. — Да нет же. Просто я слышал, как она просила уйти оттуда, а потом вдруг сама поцеловала. — Еба-а. Вот она влипла в тебя. — Почему в меня Оксана так не влюбилась… — грустно продолжает свою песню Журавль и громко допивает из стакана персиковый сок. — Вот почему Антохе везет. Везет. Пиздец, конечно, везет. Он даже не знает, как реагировать на это, — он еще давно понимал, что нравится Ире, но прямых доказательств этому не было. А сегодня… ей крышу снесло, наверное, раз она подумала, что таким методом сможет вызвать у Антона ревность. Какая, блять, ревность — еще и к Ире. Он ее всю на Арсения растратил. Продолжает тратить. Ебаная жизнь. — А я вот давно замечал, что она к тебе неровно дышит, — зачем-то продолжает болтать Макар. — Она тебе ваще не нравится? А то такой тандем: хорошая девочка и бэд бой. Антон прыскает в стакан с водой и скептично смотрит на Макара. — Бэд бой? — Ну точно не гуд, — лыбится Макар. — Не нравится она? Антон молчит пару секунд: дергает уголком рта, ставит на место воду и вытягивает под столом ноги. В груди — тишь да гладь, и это, наверное, уже ответ. — Не нравится. Ему никто, кроме Арсения, не нравится. Уже больше года не нравится. Никогда до него никто не нравился. От этого внутри все чуть ли не дрожит, и Антону так хочется снова спрятаться от всех, чтобы не видели его лица, чтобы не слышали его голос, чтобы перестали пытаться узнать, кто там в его сердце, чтобы… отвалили, отстали, не дергали. «Это мое болото» — буквально. Макар сопит, ничего не отвечая, а Журавль продолжает совершать вражеские набеги на тарелки с салатами — они замолкают, и Антону кажется, что виноват в этом тоже он. Через пару минут возвращаются Димка с Катей: садятся недалеко от них, смеются чему-то, а Макар шутит, что после секса грех быть несчастным, — и закидывает в рот виноградину, снова выглядя так, будто познал эту жизнь. Антон водит языком по щеке, зевает, тянется за нарезанным апельсином — и резко замирает. Взгляд примораживается к двери. — А я говорил! — радостно сообщает рядом Макар, но звук его голоса до Антона доносится как сквозь беруши. — Щас придет, сфоткаемся. С кайфом. Пришел. Пришел, господи. Блять. У Антона так сильно стучит сердце, что есть ощущение, что сейчас оно вырвется из грудной клетки и рванет к Арсению само. Антон скрещивает под стулом ноги, упирается локтями в стол, кладя огромный хуй на правила приличия, и закрывает рот кулаком — улыбка, неконтролируемая, совершенно дурацкая, мажет по лицу, и Антону кажется, что только слепой человек не поймет, на кого у него такая реакция. Арсений забегает в зал, улыбается — на секунду даже смотрит в сторону, где находится праздничный стол, — а потом здоровается с учителями, пожимает руку физруку, историку, и он весь такой яркий, красивый, и Антон хочет на него смотреть-смотреть, чтобы все лето помнить его лицо, а не цепляться за теряющиеся черты, как обычно бывает. В мыслях набатом стучит: «Пришел-пришел-пришел», и Антон не знает, сможет ли он сказать вслух что-то, кроме этого слова. Макар тоже радуется, Журавль — разок оборачивается, а потом вдруг подрывается и уходит снова на сцену: Антон туда не смотрит — его взгляд приколошматился гвоздями к Арсению, такому нужному сейчас, все-таки пришедшему, не забывшему. Антон хочет обнять его, чмокнуть в щеку и попросить никуда больше не уходить. Остаться здесь, с ним, и ради него Антон даже не поедет ни на какую турбазу. Он вообще забывает, чем занимался до этого. Где его пиджак, куда делся стакан с водой, почему тут играет музыка. Макар болтает под ухом о том, как хочет прямо в костюме искупаться на пляже, потому что именно это сделает его полноценным выпускником, потом он предлагает снова пошляться, а затем — устраивает Антону импровизированную фотосессию, фоткая его сбоку и смеясь. Он не зацикливается на Арсении, он не считает, что то, что Арсений пришел, делает это празднование в сотню раз лучше, Макару нет дела до этого. А Антону есть. Его взгляд приковывается к арсеньевским плечам, спрятанным будто бы хлопковой тканью белой рубашки. К улыбке на лице, к его глазам, издалека напоминающим лишь две темные дырки, но поблескивающим от софит, к нему всему — такому далекому, но в то же время близкому как никогда. Сердце скоро откажет. Антон громко выдыхает, облизывает губы — в очередной, сука, раз — и наконец отворачивается. Через полминуты Арсений останавливается напротив них. — Мальчики, привет! — он опирается на стул Журавля, который так и не вернулся, и бегает взглядом от Макара до Антона. Тот не моргая смотрит на Арсения. — Как ваше настроение? Как экзамены? — Зашибумба! Щас еще только общество придет, и вообще заживем счастливо. Антон, как обычно, ничего не говорит — боится спиздануть что-то лишнее, хотя голова вмиг опустела. Стала сервизным набором, которым никто никогда не пользуется. — И спокойно поступите в колледж! — отвечает Арсений, и Антон сразу отмирает. Арсений же до сих пор… не знает. — Мы не уходим, — произносит Антон, наблюдая за арсеньевской реакцией: тот вдруг перестает улыбаться, и Антону становится не по себе. — Решили пойти дальше. В десятый. — Ага-а. Всей оравой, а то че-то как-то без школы грустно, — добавляет следом Макар. — Это… внезапно, — прикусывает Арсений губу. Антон залипает на это и на промелькнувший за зубами язык добрые несколько секунд. — Я уже настраивал себя на то, что без вас тут будем, — тихо смеется он. — Но я правда рад. Вы же тоже? — Очень! — Да. Я, Арсений, пиздец как рад. Ты себе масштабы моей радости даже представить не можешь, веришь-не-веришь? — Школа бы без вас на уши встала, — хихикает Арсений дальше, чуть раскачиваясь и все еще упираясь ладонями в спинку стула. Антон представляет, как он встает, обходит стол и оказывается рядом — трогает арсеньевскую руку, ведет к плечам, по лопаткам и пояснице. Опускает руку еще ниже, слабо сжимает — фантазия останавливается, потому что у Антона плывет перед глазами и он промаргивается. — А разве не мы ее на ушах держим? Вот мы, — Макар вдруг обнимает Антона за плечо и пару раз трясет, — и еще те двое. На «д», вы поняли. Мы не произносим их имена вслух. Арсений улыбается, посмеивается и медленно переводит взгляд — прямо Антону в глаза. Антон втягивает воздух через нос, Макар отпускает его плечо, и он как будто теперь полностью открыт — все видно, все заметно, все читается на лице. Антон словно впервые за последние полчаса слышит, как меняется музыка. Блять, это ебаный медляк? Еще лучше. — О, — тихо выдыхает Арсений, повертев головой. — Вы пойдете?.. — Мне не с кем, — сразу отказывается Макар, кинув секундный взгляд на сцену, где, кажется, уже даже физрук танцует с Натальей Валентиновной. Арсений смотрит на Антона. Антон, не отрывая взор, намеренно медленно скользит им по арсеньевскому лицу: от глаз — к носу, от носа — ниже к губам, а от губ сразу обратно к глазам. Что-то мотыляется внутри, будто сорвавшись с края земли, и Антон не успевает удержаться. Только смотрит. И Арсений делает то же самое — ни слова не говорит, и будто бы… есть в этом что-то охуенное. Что-то, что Антон будет все лето вспоминать. — Я не танцую, — хрипловато говорит Антон, глубоко вдохнув и выдохнув. — Женщина, не танцую, женщина, я не танцую… хватит улыбаться… — поет рядом Макар, и Антон почему-то смеется ровно в тот момент, когда смеяться начинает Арсений. — Да че-е-е! Заело. Там еще че-то было про жгучую брю-... — Прикол, — перебивает его Антон и думает: у него тоже заело, но не в голове, а в левой части груди. И когда он стал таким… чувствительным. — Тогда я пойду?.. — Арсений, продолжая улыбаться, прикусывает губу. Антон надеется, что Арсений не знает текста и что то, как Макар хотел сказать про жгучую брюнетку, он не услышал. — Хорошего вам вечера! Антону кажется, что сейчас у него есть последний шанс на что-то, но это глупо — вокруг толпа, рядом Макар, а Арсений уже машет им, практически слившись с другими. Он ничего сейчас не может. Это глупо. Глупо-глупо. Антон следит взглядом за тем, как Арсений подходит к другим девятиклассникам, что-то у них спрашивает, кому-то даже отбивает «пять», и это так… так… грустно. Тоже: грустно-грустно. Неожиданно их начинают выпроваживать: некоторые учителя, собирающиеся ехать с ними на турбазу (среди которых, очевидно, нет Арсения), собирают их в группы в школьном дворе и начинают, как маленьким, объяснять, где, что и когда — Антон раздражается, поэтому встает чуть подальше и перестает слушать. Водит большим пальцем по кольцу, как будто влажному, и чуть жмет на него самым кончиком, словно хочет снять. Около него, навострив уши, находится Димка, и Антон надеется, что, если что, все важное ему передадут, потому что его важное — перед входом в школу, мерзнет и подрагивает в одной рубашке, сжимая руки на груди. Вот, блин, выперся. Даже Антон пиджак напялил — это днем была жара, а сейчас все по-весеннему прохладно, как перед дождем. Антон еще успел сфотографировать Арсения сегодня: один раз, когда тот сел за накрытый стол и потянулся за коробкой с соком, а второй — когда они только-только выходили на улицу и Арсений подошел к одному из деревьев, чтобы поправить съехавшую с ветки деревянную кормушку. Он выглядел так, будто забыл про весь мир, — заглянул в квадратное отверстие, потряс кормушку, а потом посмотрел куда-то наверх: то ли на потемневшее небо, то ли на кроны. Хочется сохранить это не как фотографию, а как самое теплое воспоминание об этом дне — Антон бы пересматривал его, как фотоальбом, каждый раз, когда будет сильно скучать. Хочется укутать его — найти одеяло, куртку, может, дать собственный пиджак, если ему он нормальный, лишь бы Арсений только перестал стоять и дрожать как цуцик. Когда Антон быстро пишет маме, что они сейчас уже поедут, он снова поднимает голову в направлении Арсения, а через пару секунд тот сам глазеет на него — не улыбается, никак не машет, практически ничего не делает, и Антон вспоминает все те разы, когда Арсений отводил взор, когда он смущался, закрывался, потому что, конечно, кому понравится, когда на тебя пялится какой-то идиот, но сейчас… Сейчас взгляд Арсения — другой. Словно… прощупывающий? Наблюдающий? Как будто Антону нельзя было этого видеть. Ощущение — пиздец странное. Антон сглатывает, высовывает в задумчивости язык, трогает им край рта, в то время как Арсений, опустив на несколько секунд взгляд, еще сильнее прижимает руки к груди. И снова — смотрит на него, точно опомнившись, увидев что-то, что его зацепило. Он сам вообще не двигается — вокруг все возятся, галдят, и на это так откровенно, неимоверно, просто невероятно фиолетово, насрать, похуй, потому что всего в шагах десяти — десяти ебаных шагах! — от него стоит Арсений, так же пристально смотрящий в ответ. Что-то выискивающий. Да. Видишь? Я смотрю. Смотри на меня тоже. Эти секунд десять взаимных переглядок шумят у Антона в ушах. Когда Антона дергают за запястье и говорят, что им уже нужно идти, Антон еще некоторое время моргает, пытаясь избавиться от отпечатанного на сетчатке Арсения. Арсения, на которого он смотрит вплоть до того момента, пока тот не возвращается в школу, а их автобус не отъезжает. Если бы не все эти люди, Антон бы обязательно к нему подошел. Он бы не упустил этот шанс.

***

Утром Антон просыпается рано — вместе с ним в комнате еще пять человек, среди которых были Журавль и Димка (Макара поселили в другой домик, потому что там была его мама), но ерзать на скрипящей кровати и бояться лишний раз что-то посмотреть в телефоне не хочется вообще. На улице свежо: ночью был дождь, поэтому поздних посиделок перед костром не было, хотя это планировалось, — в итоге часов до двух все тусили в большой комнате, но Антона хватило только до двенадцати. Потом он поперся в комнату, где уже был тот самый Артем, накануне зависавший в коридоре с Ирой, и лег, игнорируя его по-странному пристальный взгляд. У реки никого нет: Антон подходит к самому берегу, оглядывается, чуть щупая себя за плечи, и садится на большой камень. Уставляется вперед — на прячущееся за облаками солнце, на розоватые следы на небе. Внутри тихо. Нормально. За ночь голова, вчера кипящая от тысячи мыслей-мошек, слетевшихся на огрызки антоновских размышлений, очистилась, поэтому сейчас… спокойно. Антон хватает камешек, разглядывает его. Похожие есть у них в деревне — Антон иногда собирал их в целлофановый пакет, представляя, что он на море, а это — красивая галька, которую он привезет домой на память. Положив его в карман спальных штанов, Антон шмыгает, трет слегка опухшее лицо. Ему кажется, что только он один в мире сейчас не спит. Только он один наедине со всем, что здесь есть. Иногда Антон думает, что он всю жизнь будет одиночкой, потому что он не вывозит людей. Не получается у него постоянно находиться в их окружении. И почему-то есть ощущение, что когда-то он просто будет обязан быть среди них каждую секунду. Это, наверное, тоже глупо. Он еще слишком многого не знает, хотя пытается доказать себе, что знает абсолютно все. Так удобнее. Местами даже безопаснее. Броситься первым — удобно тоже. Хотя и страшно. Это утро — одинокое и тихое — отличается от всех остальных. Антон не знает, чем именно, потому что обычно в комнате он тоже не просыпается под звуки орущих и болтающих людей, но сегодня… что-то другое. Сегодня он по-настоящему один. Скоро все начнут просыпаться, рваться куда-то, возвращаться домой, а Антону придется на это все смотреть, осознавая, что, пока они все спали, он сидел тут. Один. Схватил с пляжа камешек, спрятал его — как напоминание, а потом пошел обратно. Как будто ничего и не было. В большой комнате — уже проснувшиеся Ира и Катя. Антон машет им, пересекается взглядами с Ирой и думает, что, что бы он там себе ни говорил, какие бы эти пресловутые воздушные замки не строил, он вообще ничего не знает об этом мире. И не понятно, узнает ли больше, чем знает сейчас.