Дать задний ход

Арсений ведет кончиком пальца по гладкому корешку. Обложки двух книг, переливающиеся серебряно-золотыми оттенками. Торчащие сбоку и сверху пастельно-зеленые, светло-желтые стикеры. Наверняка затерявшиеся между страниц закладки и бумажки — Арсений никогда их не убирает. И утром, хватая две первые части «Часодеев» с полки над комодом, он их не открывал — решил сделать своеобразную игру без правил, но… с единственным исходом — эти книги в итоге получит Антон. По бокам сердца теплеет: Арсений очень давно не давал их людям. Читал, что-то помечал, если был такой настрой, брал новые и ставил обратно другие — и не задумывался, что когда-нибудь все, что он, блин, творил, что, отрывая, как страницы блокнота, от сердца, писал, даже если это совершенно бессвязные вещи, которые потом он даже не сможет никак прокомментировать, может увидеть кто-то другой. И… о боже! И это будет Антон. Это… неожиданно. Увидеть сообщение Антона с идеей купить печатную версию, потом — обнаружить себя печатающим предложение дать ему собственные. Не думать, надо это Антону или нет, захочет он того или нет, а просто… нажать на «отправить» и… ждать. Потому что, блин, если Антону настолько интересна вселенная «Часодеев», которую Арсений обмалевал со всех уголков еще давно, то он готов отдать ему все книги, включая недавно прочитанную новую, — может, не навсегда, но надолго! Если бы сердце было живым человеком, оно бы беспрерывно прыгало на месте, не останавливаясь ни на секунду, — настолько Арсений обожает делиться тем, что ему нравится, с… друзьями. Антон… он тоже друг? Так можно сказать? Это нормальное обозначение для человека, с которым беспрерывно общаешься… месяц и пять дней? Блин! Удивительно! Еще в начале лета Арсений даже подозревать не мог, что в сентябре Антон, о котором он знал только посредством коротких разговоров в реальности (в голову залезает термин «смол ток», но Арсений бы хотел, чтобы он еще долго был «биг» — в рамках школы тоже), станет тем человеком, с кем Арсений будет проводить большую часть дня через телефон. Виртуальная жизнь Арсению… правда не очень знакома. В отношениях с Левой они толком не переписывались — постоянно виделись либо в университетском городке, либо дома. Сережа стал небольшим исключением, но с ним Арсений, если они не могут встретиться, чаще говорит по телефону — общаться текстом Сережа не особо любит. Арсений думал, что ему больше нравятся реальные разговоры — и это правда так! Видеть эмоции, позу, движения человека, то, как меняется его лицо, его взгляд, как он ведет себя, когда произносит что-то, когда слушает тебя — все это для Арсения по-настоящему важно! Но теперь… когда есть Антон, тот становится вторым исключением — гораздо более заметным, чем Сережа. Чем все люди, с кем Арсений ходил на свидания. Чем Женя, потому что переписки с ним были совсем другими. И это такая классная возможность, ешкин кот. Когда не получается постоянно взаимодействовать в реальности, торопливой, наполненной делами и десятком лиц, писать сообщения — самый чудесный вариант. Арсению очень не хватает чего-то… живого, эмоций, жестов, звука голоса, внимания — через прямой взгляд, — но это лучше, чем вообще… ничего. Наверное, Арсений бы не смог встречаться с кем-то на расстоянии. Он любит слова, любит делиться чем-то важным, чувственным, но так же ценит и физическое, тактильное — даже если нет прямого касания, хочется быть уверенным, что Арсений сможет протянуть руку и потрогать человека, ощутить: вот он, живой, теплый, рядом с тобой, смотрит на тебя, замечает — и необязательно в романтическом плане! Он просто здесь. Антон — нет. Он не здесь, он… в арсеньевском телефоне, но он все еще живой: когда отправляет голосовые, фотографии, когда здоровается с Арсением в реальности, когда проходит мимо, поглядывая на него, — это заменяет… пока что заменяет все то, чего не может дать диалог в сети. Арсений знает, что все, возможно, поменяется и ему станет мало — захочется узнать Антона за пределами переписки еще сильнее, потому что… Арсений же привыкает. В коридорах дети часто сидят в телефонах и быстро-быстро что-то печатают — иногда Арсений шутит сам себе, что они пишут книги, стендапы или материал для научного исследования, но, наверное, они все-таки просто болтают с кем-то: с друзьями, которые опаздывают или не придут сегодня на уроки, с близкими людьми на расстоянии или с родственниками — со всеми, с кем интернет дает возможность говорить. Его называют «мировой паутиной», но Арсений бы сказал, что это не паутина — сколько же пауков нужно, чтобы ее сплести! — а джунгли. С пальмами, лианами, сахарным тростником и бамбуком. Все разное: большое, маленькое, тонкое и плотное, высокое и низкое — и от этого аж кружится голова! Возможно, Арсению просто… комфортнее быть здесь — в действительности. Обычно у него не получается постоянно проводить время в интернете, но не теперь — когда есть диалог с Антоном. Затихающий по ночам и пару раз в день на короткое время, он с каждым разом неосознанно все больше и больше приковывает… привязывает тонкой, бахромчатой веревочкой — и ее не хочется лишний раз дергать. Арсений прикусывает губу, глядит в экран телефона, сжимая тот в ладони — по ощущениям, такой теплой, что, если бы он держал ее раскрытой, чтобы поймать снежинку, та бы растаяла, даже не долетев. Антон сегодня еще не заходил, хотя время — почти половина девятого утра! Арсений пришел на работу позже обычного: он не проспал, но долго лежал в кровати и дочитывал книгу — даже Марина заглянула к нему, видимо, заволновавшись, что Арсений проспал! Но он не проспал, блин, просто… немножко отключился. Потом поел приготовленный Мариной омлет, два раза переоделся — настроения на рубашку не было, и Арсений надел белую футболку, — и побежал галопом на остановку. Небо растянулось бесконечно серым куполом, но дождя не было: тот словно замер, обмороженный ветром, в воздухе — был готов сорваться в любую секунду. — Так! — восклицает Арсений, хлопнув в ладоши и тряхнув головой. — Хорошо. Это «хорошо» было ответом на все мысли, что бежали утренний марафон по мягким спортивным дорожкам разума. Вот и Арсению бы побегать, а то давненько он не занимался. Чем старше он становится, тем больше понимает, почему слова «спорт — это жизнь» проходят ярко-красной нитью через все детство и юношество. Холл школы пестрит лицами младшеклашек и родителей — строгими, улыбчивыми, хмурыми и спокойными. Арсений уже представляет, как сейчас будет прорываться через них в сторону вахты — он хихикает, вспоминая, как как-то раз минут десять специально стоял у окна, чтобы не мешаться, а потом все равно полез в это скопище, не удержавшись, — а пока замирает около расписания и находит взглядом табличку с «10 класс» в заголовке. В этом году появилось аж три первых класса: наверное, все дело в том, что в этом районе настроили много жилых комплексов, но не подумали о практичности и о доступной вместимости учащихся, что офигеть как странно. Арсений бы обязательно позаботился об этом, если бы работал в городской администрации! Сама школа огроменная — тут легко заплутать в коридорах, пока пытаешься найти медпункт или спортзал, можно несколько раз ошибиться, выискивая окно нужного кабинета, стоя во дворе (Арсений иногда занимается этим, когда оттягивает момент захода в здание, — ему не стыдно!), тут вроде бы даже есть бассейн, о котором знают только ученики-старички и учителя. Только туда, блин, никого не пускают — и все попытки добраться до него бесполезны: Арсений как-то пытался пройти до конца по тому самому длиннющему коридору, из которого можно попасть в кладовую и медпункт, но наткнулся только на одну большую двустворчатую белую дверь — естественно, закрытую. И как тут поймешь: она ведет в спортзал, в радиорубку или в тот самый мистический, практически фантасмагорический бассейн? И… хотя пространства здесь много, кабинетов мало — Арсений до сих пор в удивлении с этого факта. Как три первых класса разместили на первом этаже, где есть только два кабинета для начальной школы, — еще одна главная загадка! Такими темпами у них и вторая смена появится… А если уроки будут идти до шести, Арсений тоже будет вынужден сидеть здесь — не потому что ему скажут это сделать, а потому что он сам себе не даст умотать! В расписании десятого класса на вторник — семь уроков, и последний из них — английский. Прикусив губу, Арсений пытается понять, есть ли у Антона хотя бы один такой урок, где он будет на третьем этаже: он часто забывает, где и когда проходят конкретные предметы, потому что все постоянно меняется… Либо Арсений просто не обращает на это внимания, хотя старается ведь, ну! Третьим стоит география. Возможно, Антон зайдет к нему перед ней. Или… боже, ну какая же глупость! Конечно, он не зайдет, потому что там будет весь их класс! Арсений слабо хлопает себя по щеке, быстро фотографирует расписание, делая вид, что ему нужен не только десятый класс, здоровается с ребятами из нынешнего девятого и убегает в сторону вахты — даже не пострадав в давке, похожей на ту, какая бывает в автобусе рано-рано утром, когда все пытаются выйти пораньше, чтобы успеть занять место, но в итоге собираются в салоне всем городом. Арсений в таких случаях всегда встает около выхода, зная, что никогда не выползет из роя, если не позаботится об этом заранее — порой жертвуя собой и чувствуя, как ему отдавливают руки и спину. Кошмар! — Доброе утро, Арсений Сергеевич, — машет ему Марта Олеговна, подзывая к себе. Она стоит около второго гардероба для старших классов — единственная из всего педагогического состава. — Как настроение этим сентябрьским утром? Арсений легко улыбается: — Как у набравшегося терпения льва. — Почему так? — смеется Марта Олеговна. Арсений никак не может называть ее мысленно «Мартой», хотя они уже пару недель обращаются друг к другу на «ты». — Чувствуется так, — коротко фыркает Арсений. — А вообще, может, я буду сегодня, как лев, выжидать момента, когда можно будет лечь. — Не думаю, что львов что-то останавливает от этого. Я была в зоопарке пару раз в Москве — им вообще все нипочем. Спят постоянно. Арсений за всю жизнь посещал столько зоопарков, что в его голове все животные, которых он когда-либо встречал, уже давно живут отдельно от людей — на одной необъятно-большой территории, разделившись так, как им нравится. Нет вольеров, нет загонов, нет клеток: все свободны, всем хорошо. — Я бы тоже так хотел. Арсений не знает, зачем говорит это, — на самом деле он не хочет постоянно спать: была бы его воля, он бы перманентно бодрствовал и делал разные штуковины! Марта Олеговна тихо усмехается. Арсений следит за ее взглядом — тот задевает школьную дверь, ребят, выходящих из гардероба, а затем плавно перемещается обратно на его лицо. На чужих губах мягким изгибом вновь появляется улыбка. — Может, ты набираешься терпения, чтобы пережить этот день? Пожав плечами, Арсений отвечает: — Это звучит… как мантра. Пережить этот день, пережить этот день… я стараюсь иначе на все смотреть. Как-то… открыто. Наверное. — Умно, — кивает Марта Олеговна и отворачивается. Люди в коридоре рассосались, как пылинки — от взмаха влажной тряпки. Арсений выпрямляет плечи и, точно на секунду отключившись от реального мира, думает: «А Антон уже приходил? Я его не видел». — Ты же имеешь в виду, что каждый день как бы воспринимаешь как возможность? — Я стараюсь, — кивает Арсений, потерев уголок рта большим пальцем. Над головой раздается звонок — Арсений аж морщится: в фойе школы он особенно громкий. Наверное, так сделано, чтобы воздействовать на копошащихся детей… чтобы они поскорее шли на урок. Сам Арсений в детстве постоянно задерживался в раздевалках и гардеробах, как бы ни пытался торопиться, потому что постоянно все валилось — то куртка, то сменка, то он сам… зависал что-то. — Ты правда настолько оптимист? — На самом деле, — смеется Арсений, вытягивая шею и выглядывая за стеклами в дверях Антона — почему-то есть ощущение, что он опаздывает, — я себя больше называю идеалистом. И — когда Марта Олеговна спрашивает у него что-то еще — Арсений уже забывает о теме разговора, о том, что у них вообще-то, блин, продолжается диалог, потому что — вот так у Арсения чуйка! — в дверях появляется Антон. С белыми проводками наушников в ушах, с накинутым капюшоном желтой ветровки и телефоном в руках — Арсений аж замирает, невольно подаваясь вперед, словно подталкиваемый незаметным, торопливым порывом в спину. — Опаздываем, — цыкает Марта Олеговна. — Пока первый на очереди в драгоценную тетрадь. — Она хватает лежащий на краю вахтового стола черный блокнот на кольцах, куда обычно записывают опаздывающих. Кроме них в коридоре никого нет — все в один миг точно телепортировались. Антон переводит взгляд на Арсения, медленно вытаскивая из ушей наушники и убирая их в косой карман ветровки. Быстро застегивает его. Арсений прикусывает верхнюю губу. — Смерти? Арсений тихо прыскает. — Прости? — Марта Олеговна приподнимает бровь. — Ничего. Здравствуйте, — следом ему произносит Антон таким тоном, от которого у Арсения, кажется, на мгновение подвисает разум, — и как у него так получается! Арсений думает, что Антон бы мог озвучивать персонажей в фильмах и сериалах — у его голоса отличные тембр и подвижность: он так… чутко, ловко им маневрирует, что Арсений бы хотел слушать Антона еще. Он заторможенно кивает, пытаясь улыбнуться. Антон ловит его взгляд, стягивает капюшон; его волосы выглядят слегка растрепанно: будто не расчесывался с утра. — Почему опоздал? Арсений кривится: он не хочет, чтобы Марта Олеговна устраивала Антону допрос с пристрастием — как минимум потому, что пристрастиям в школе нет места! — Так вышло. — Я задала вопрос. — Марта Олеговна, — вмешивается Арсений, ощущая, как Антон жжет его щеку долгим — этим своим привычным — прямым взглядом. Арсений даже думает, что, если бы он сейчас повернул голову к нему, вместо серовато-зеленой радужки он бы увидел кричащий рыжий, скатывающийся в карий, поэтому сглатывает и специально не смотрит на Антона, — прошло всего пару минут от звонка. Пусть он пойдет. Сейчас все равно кучу разных… — Арсений проглатывает слово «чижиков», понимая, что в диалоге с Мартой Олеговной оно будет звучать по-чужому, неестественно, как, кажется, и их обращение друг к другу на «ты», — ребят придут — точно же еще кто-то опоздает! А Антон просто… Марта Олеговна вздыхает, перебивает Арсения одним четко проговоренным словом: — Свободен. Арсений уже думает — фух, блин, пронесло, — но Антон почему-то не двигается: медленно — господи, ты можешь делать это быстрее, почему ты делаешь это… так, почему настолько медленно! — снимает с плеча рюкзак, расстегивает наполовину ветровку, и Арсений быстро моргает, опуская глаза, когда Антон встречается с ним взглядами. Под ветровкой у него белая рубашка — Арсений смотрит на последнюю черную пуговицу. Марта Олеговна складывает руки на груди, и Арсений снова обманывается тем, как Антон делает шаг в сторону гардероба, но в итоге скользит — как пальцем по воде — взором от его лица, по ощущениям покрасневшего, блин, налившегося смущением, к рукам, а затем — пару раз переводит взгляд с Арсения на Марту Олеговну и обратно. Почему-то хочется отойти от нее. И ощутить, как разглаживается собравшееся прохладными мурашками странное ощущение посередине груди. Арсений в упор глазеет в затылок Антона, пока тот не пропадает в гардеробной. Бо-о-оже. Что за фигня только что с ним была? Дверь распахивается, и два круглых улыбающихся лица шокированно замирают. Арсений, очевидно, знал, что кто-то еще опоздает, но все равно испытывает чувство удовлетворения — потому что Антона никто сегодня по чепухне всякой дергать не будет. В кабинете, когда он уже включает компьютер, думая о том, сколько он успеет сделать до прихода Антона — если тот не забудет?.. — ему приходит сообщение. Арсений не хочет признаваться, что только этого и ждал! Сегодня в позиции адвоката? Арсений, улыбнувшись, вдруг думает: Антон мог написать иначе — легче, употребив глагол, но он словно… избегает окончаний, сразу дающих четкое обозначение обращения — на «вы» или на «ты». С того момента, когда Арсений только-только это предложил, он пожалел об этом всего два раза — в момент отправки сообщения и сегодня утром, представляя, как, возможно, Антону будет неловко говорить с ним лично. Он делает вид, что не замечает этого, но… блин, если они так много, так часто общаются — почему бы и нет? Это уже буквально, елки-палки, девиз всего, что происходит последний месяц. Надо быть осторожнее. Когда Арсений предложил это Антону, он понимал, что, наверное, тот не сразу сможет «тыкать», но он… господи, он относится к этому совершенно спокойно! Просто это дурацкое «вы-вы-вы» Арсения уже заколебало: оно постоянно напоминает о тех вещах, перечислять и анализировать которые Арсений сейчас не хочет, блин, совсем. Даже зная, что сегодня подумает об этом еще сто три раза минимум!

Конечно! Я как знал, что ты опоздаешь ))

Почему Лицо почему-то начинает гореть.

Я с утра заходил в переписку, а ты с ночи не заходил. Сразу подумал, что ты дрыхнешь ))

Ахахах да капец Пока Антон печатает, Арсений быстро открывает галерею, находит фотографию стенда с расписанием, приближая масштаб, — у Антона сейчас элективный курс по русскому. Блин, он рискованный! Наталья Валентиновна даже на совещаниях не любит телефоны и хмуро поглядывает на Арсения, когда он что-то в нем в это время делает. Может, она просто не воспринимает его наравне?.. Столько лет прошло, а некоторые учителя все еще видят в нем случайно попавшее к ним чудо-юдо — и что, что Арсений может в чем-то путаться! Это нормально! Все когда-либо путаются. Я еще не понял, почему так светло, обычно же типа в полседьмого уже темновато А у меня будильник не прозвенел Ну я и спал) Потом как флеш как стрела как пуля бежал А лучше бы спал дома Просто надо же дело важное выполнить Арсений приоткрывает рот, выдыхает, цепляясь за мигающую мысль: «Яблоки — для меня? Ты об этом деле?» И Антон пишет: У нас же сделка)))) Изо рта вырывается странный звук — похожий на радостный вопль. Арсений потирает щеку, вновь возвращая все внимание разговору. Как хорошо, что он один в кабинете…

Мы могли бы ее перенести :)

Нет

Как скажешь ))

В следующий раз я тебя разбужу

Мне уже интересно как

А ты на уроке?

Пока не знаю.. может, кучу сообщений написать? [Ответ]

Естественно, меня тут уже чуть два раза не сожрали [Ответ] Я могу не проснуться все равно

Тогда будем думать ))

Давай потом спишемся? [Ответ]

Антон на это не отвечает — Арсений проверяет один раз, другой, а потом убирает телефон на подоконник и двигается ближе к компьютеру. На рабочем столе — какой-то откровенный хаос! И когда Арсений успел все так мурой захламить?.. День летит, как самая быстрая птица в мире — почти самолетом: следом за разбором папок и файлов в ноутбуке Арсений несколько раз мотается вниз, чтобы распечатать нужные бумажки, болтает с секретарем, помогает библиотекарю починить ножку стула — его не просили, но Арсений предложил! — а потом неожиданно обнаруживает себя… уставшим. Блин, по-настоящему уставшим, хотя время — только половина двенадцатого. На большой двадцатиминутной перемене Арсений бегал в столовую, где купил кусочек медовика — он его не доел, потому что тот оказался слишком сухим, — и где переговорил с девочками из десятого по поводу ежегодного осеннего бала. Выдохнуть получается не сразу — Арсению приходится заставить себя отвернуться от монитора, поставить локти на стол и уткнуться лбом в тыльную сторону ладоней. Ложиться не хочется, домой не хочется — все в принципе порядке, просто иногда… он так себя закручивает, так себя постоянно… тренирует на выносливость, что нужно… вот так посидеть. До звонка — где-то минут пять, и Арсений знает, что, наверное, Антон к нему придет именно сейчас, поэтому хочется себя… перезагрузить. Настроить на встречу. Не гнаться мысленно за рабочими делами, приходящими к нему письмами на почту, сообщениями и стуками в дверь. Нет, это все-таки… не усталость. У Арсения есть силы и желание продолжать этот день — просто нужно немножечко посидеть… вот так… да, вот так. Дать себе это время, которое Арсений любым действием, любым жестом и словом так или иначе торопит — хотелось бы останавливать его хотя бы иногда. Телефон все еще на подоконнике: Арсений не трогал его с момента, когда они с Антоном переписывались, поэтому сейчас он встает и хватает его — холодный, покрытый прозрачным слоем пылинок. Марина что-то написала! Арсений читает, что она не брала с собой еду, и сразу, даже не спрашивая, печатает, что после работы привезет ей чего-нибудь. Она и так с утра не ела, кажется, только приготовила омлет. Арсений не помнит — он устраивал забеги по квартире. От Антона — два сообщения. Я живой Арсения так забавляют такого рода сочетания: Антон пару раз спрашивал у Арсения, живой ли он, когда тот на какое-то время уходил из сети, и сам частенько употреблял эту фразу — как сейчас! Вернее — еще полтора часа назад! Второе сообщение пришло недавно: Я к вам щас приду, если вы на месте «Вам». «Вы». Ох-х-х. Арсений ведет пальцем по корпусу телефона и отвечает:

Хорошо, что не наоборот!! [Ответ]

Хорошо )) а как же «ты»? ))

Это не должно звучать навязчиво!.. Арсений надеется на это. И, может, Антон правда переживает?.. Если бы ему было легко, он бы давно начал использовать в обращении «ты», звучащее, как кажется Арсению, более естественно и правдиво, чем… блин, в разговоре с Мартой Олеговной. Арсению неловко признаваться в этом, но это правда — кристально-выбеленная, без единой помарки. Как поддержать Антона? Хочет ли он этого? Ладно, да, мне просто неловко Я к тебе сейчас приду Сердце, точно замершее от страха, притаившееся в кустах, стучит громче — будто нагоняя все упущенное. Арсений прикладывает ладонь к груди, ответив на сообщение и убрав телефон на подоконник, и прикрывает глаза: отчего его так… будоражит тот факт, что Антон сейчас будет здесь? Это же не первый раз! Антон был в этом кабинете так же часто, как и многие другие ребята, сидел на стуле перед столом Арсения, пил чай и… делал разные штуки. Столько всего было! Почему именно сейчас у Арсения закручивается водоворот волнения внизу живота, почему не получается сдвинуться с места, а взгляд прикован к двери. Пока закрытой, не потревоженной стуком. Это же… Антон. Знакомый — очень знакомый — Антон, с которым Арсений буквально каждый день разговаривает! Тот не съест его, не отберет кабинет или квартиру — он просто придет… совершить «важное дело», может, чуть-чуть поговорить. Ох, боже, блин! Раздается глухой стук. Арсений подлетает к двери и осторожно открывает ее, чтобы случайно не задеть Антона. Это же он — Арсений уверен в этом на все девяносто девять целых процентов. Один остается на случай апокалипсиса: кто знает, что ждет их через пару минут… — Привет, — выдыхает Арсений первым, когда сталкивается лицом к лицу с Антоном. Тот не отодвигается, но это делает Арсений — они чуть носами не врезались друг в друга. — Заходи! И — досчитав до трех, пропустив Антона, — Арсений медленно прикрывает створку. Он почему-то не поворачивается сразу. Привыкает. Привыкает к присутствию Антона здесь, буквально за спиной. — Я придумал, как меня можно будить по утрам. Арсений ведет ладонью по щеке, оборачивается — с улыбкой на губах и сорвавшимся с них смешком. В его голове — только сказка о Спящей Красавице, но Арсений никогда — господи, никогда! — не озвучит этого, потому что тогда… — И как же? Арсений проходит мимо Антона, вставая около крутящегося стула. Это место — с баррикадой между ним и Антоном в виде стола — чудится успокоением, потому что Арсения чуть ли не трясет: Антон здесь! Стоит практически рядом. Держит лямку от рюкзака двумя пальцами, разглядывает что-то на его полке с таким… игривым видом — Арсений характеризует это по слабой улыбке и медленно двигающемуся взору, — не садится, растягивает, как тонкую пленку, паузу, а у Арсения не получается оторвать глаз от него. Он… боже. Что такое вообще? — Нужно сесть в угол и поквакать. Фраза звучит неожиданно, рассекает затянувшую на несколько секунд кабинет тишину, и от этого — она звучит еще смешнее. Так сильно, что Арсений хватается за край стола и наклоняет голову, не переставая смеяться, — и не факт, блин, что это чудится привлекательным, но та-а-ак все равно, когда Антон говорит такие вещи таким серьезным голосом. Прозрачный обрывочек с записанной шуткой отправляется в мысленную коробочку с написанным на крышке «Антон». Арсений думает, что на нее надо налепить смеющиеся и улыбающиеся смайлики — именно так он чувствует себя каждый раз, когда тот рядом: вот так близко. В реальности. — Ты специально это сказал? — произносит он, когда смех постепенно стихает; он все еще звучит эхом и напоминает бульканье — Антон ему улыбался, когда Арсений поймал его взгляд. — С чего бы? Антон ставит рюкзак на стул и садится — Арсений зеркалит его позу, невольно глянув на лежащую около заряжающегося ноутбука стопку книг: уже не терпится отдать их Антону. — Потому что ты прекрасно осведомлен, что я люблю лягушек, — говорит Арсений, подпирая ладонью щеку. Антон пожимает плечами: — Это просто совпадение. — Да ла-а-адно? Арсений взмахивает руками, а Антон подмигивает — четко, красиво дергает бровью, будто учился делать это годами. Кажется, что этот человек отлично владеет не только голосом, меняя его тембр и силу, но и лицом. Арсений хочет продолжать наблюдать — совпадение ли это, специально ли или обычно то, как Антон… управляет собой? Жестами? — То есть вы не хотите квакать? Арсений прикусывает губу, когда сказанное «вы» тарабанит по его слуху, как скрипящий ультразвук — но от этого хотя бы нельзя избавиться. Антон вдруг закрывает руками лицо, и Арсений, еще не успевший и слова сказать, встревоженно смотрит на него. — Что такое?.. Антон? — Я не могу говорить «ты». То есть могу, — выдыхает Антон, ведя ладонями по лицу и оттягивая брови чуть ли не на глаза — Арсений уже не первый раз такую изюминку у него замечает! — и потом смотрит на Арсения, чуть морщась. — Но это капец как странно. — Потому что я старикашка? — пытается пошутить Арсений, переступая через нелюбовь к теме собственного старения. Он молодой! Очень! Все! — Не-е-е, конечно нет, — фыркает Антон, но это не выглядит… искренне. Как будто он перекрывает смехом что-то другое. — Просто привык к «вы». Арсений подскакивает со стула, наливает в чашку воды из чайника и ставит ее перед Антоном — на случай, если тому захочется попить. Тот кидает на него взгляд, молча кивает и делает несколько глотков. — Спасибо, — говорит он. — Извините. Я придурок. — Совсем нет, — качает головой Арсений. — Я… я понимаю, что это сложно. Я не виню тебя. Антон сжимает пятерней челку, и Арсений ощущает импульс протянуть ладонь и сделать так, чтобы Антон не мучил волосы, — у него аж костяшки почти белеют. — Да я знаю, но просто мне прям… как бы это сказать-то, блин. Как будто… — он снова фыркает, и Арсению в голову залезает мысль: «Происходит что-то очень важное — будь внимательнее». Он сразу собирается, непроизвольно трогая одну ладонь другой — касается кончиков пальцев, ведет к основаниям, к запястью, продолжая слушать. Молчать, пока разум кишит сотней разных фраз — от слов поддержки до способов что-то с этим сделать. — Как будто мне типа нельзя. — Но тебе можно. Антон жмет плечами, как делают люди, когда не верят в сказанное. Арсений вдруг вспоминает, как одним вечером Антон уже обращался к нему на «ты»: тихое, переливчатое «слышишь» на фоне мурчания антоновской Милки тогда отчего-то вызвало… слабую дрожь. — Я тебе буквально разрешил, если… тебе так легче, — тише произносит Арсений, пытаясь заглянуть Антону в глаза, но тот поджимает губы и отворачивается. Что-то в груди визжит сиреной — в любой другой ситуации, будь Антон ему хотя бы чуточку ближе как человек, будь они на том уровне, когда можно… поддерживающе касаться, он бы оказался напротив и хотя бы дотронулся до его плеча. Арсений дотрагивается до своего. — У меня есть идея, — резво улыбается он, надеясь, что его звонкий тон привлечет Антона — так и происходит: тот смотрит на него, покусывая нижнюю губу. — Может, в переписке ты будешь, когда тебе будет комфортно, обращаться ко мне на «ты», а в реальности — пока на «вы»? В плане… потихоньку привыкать, да? Если ты… — Арсений сглатывает, ощущая, что щеки и шея становятся пунцовыми, — ты хочешь. — Хочу. Голос — уверенный, наточенный, мгновенный — заставляет Арсения еще раз сглотнуть. Он не знает, сколько прошло времени с начала перемены, но… пофиг. Даже если через минуту прозвучит звонок, Арсений сделает вид, что его не существует, — Антон, как ему чудится, сделает то же самое. В кабинете тепло — будто лето спряталось от осени и зимы здесь. — Тогда хорошо, — шелестит Арсений. Он пододвигается ближе к столу и наклоняет голову к плечу — Антон не отрываясь смотрит на него. — Получше? — Пойдет, — коротко отвечает Антон, глядя то в один его глаз, то во второй. Слышится фантомный железный звук закрывающихся ворот — будто дальше Арсению соваться пока нельзя. Он видит себя, задирающего голову к небу, к кромке массивных ворот, а потом решающего остаться тут и ждать — когда они распахнуться вновь. — То есть квакать вы реально отказываетесь? Арсений хихикает, на несколько секунд запрокинув голову. Над головой пшикает увлажнитель, и Антон вздрагивает — Арсений не может перестать улыбаться. — Эта штуковина хуже фильма ужасов. — Ты привыкнешь, — сразу отвечает Арсений, не вдумываясь во фразу, а когда понимает, как это звучит, быстро, почти скороговоркой, мямлит: — Так ты меня нанимаешь лягушкой-будильником? — Плачу двумя золотыми и печеньем «Юбилейное». — Антон приподнимает уголок губ — есть в этом что-то загадочное! И вдруг — он протягивает ладонь. — Сделка, — говорит. Арсений моргает. Раз, другой. — Сделка, — повторяет запоздалым эхом он, как завороженный поднимая руку и касаясь антоновской. Она теплая. Это первое, что подмечает Арсений, пожимая чужую ладонь, чувствуя, как кончики пальцев будто электризуются — забирают что-то у Антона. Второе: у него влажные руки. Теплые влажные руки. Арсения это не смущает, никак не трогает — разве может вообще! Интересно только: это из-за переживания? Он волнуется? Боже! Арсений точно волнуется, хотя это просто, блин, закрепление их сделки — непонятно, правда, какой именно: яблочно-книжной или сугубо рабочей. Если быть честным, предложение Антона гораздо — гора-а-аздо! — более заманчивое, чем то, чем занимается Арсений в школе… быть лягушкой, которая будит Антона, безусловно, в несколько десятков раз интереснее! Арсений непроизвольно хихикает — и замечает, как на секунду вздергивается у Антона бровь. Они почему-то все еще держат друг друга за руки. Даже не пожимают их. — Я просто подумал, что правда хотел бы быть лягушкой. Антон фыркает, ничего не отвечая, но одной его улыбки достаточно: Арсению кажется, что Антон смог одним взглядом — сверкающим, посветлевшим, пронзительным — передать то, что не могут описать слова, хотя Арсений всегда стремился к тому, чтобы уметь характеризовать что-то максимально… сложное, комплексное. Непреодолимое, недостижимое, как многие чувства, эмоции, состояния, — как то, из-за чего сейчас у Арсения в груди образуется пропасть, которую будто наполняют теплой — летней — водой. Он смотрит на их руки: у Антона ладонь примерно такая же, как и у Арсения. Аккуратная, крепкая, с длинными пальцами — Арсений верит, что такие бывают только у творческих людей, хотя это, без сомнений, обобщение! — с ровными ногтями (заусенцы — слегка красноватые, точно Антон иногда ранит их, пока те не успевают зажить) и остро-очерченными костяшками. Глаза Антона, когда Арсений поднимает на него взгляд, направлены на их сцепленные руки. О чем он думает сейчас? Есть ли в том, что происходит, что-то странное? Потому что у самого Арсения внутри тишь да гладь — как бывает очень-очень редко. Словно… так и должно быть — это же забавно, да, вот так обыграть деловое рукопожатие! Арсений пытается незаметно выдохнуть — легкие переполнены кислородом: он будто несколько минут не дышал вообще. — А сколько еще надо так держаться, чтобы пройти посвящение в лягушки-будильники? — спрашивает он тихо. — Еще десять секунд. Арсений с серьезным видом кивает: у Антона, кажется, все под контролем, поэтому пусть он сам за всем следит — Арсений пока понаблюдает за обстановкой. Реальный мир, как кажется, застывает: в коридоре морскими фигурами замирают ученики, отключаются все звуки — громкие, тихие, шероховатые и четкие, — а все внимание Арсения, сбившегося с мысленного счета — он дошел до четвертой секунды, — на Антоне. На выражении его лица, на форме его мыслей, до которых Арсению никогда не добраться, но их силуэты точно вырисовываются на чужих покрасневших ушах и шее. Антон отпускает Арсения первее. — А для чего это было? Арсений задает вопрос совершенно невозмутимо — любопытно же, почему Антон решил скрепить их сотрудничество вот так! Антон поджимает губы. Его щеки ярко-ярко розовые — Арсений никогда не видел, чтобы они были у него… такими. Похожий оттенок имеет небо весенними вечерами, когда на него смотрят и потом говорят, что завтра будет холодный день. В этом, думает Арсений, смущенно опуская голову, пока Антон не говорит ни слова, их различие — Антон, наверное, не может быть предзнаменованием холодов. — Все ради договора, — спустя пару секунд отвечает Антон дрогнувшим голосом. Арсений мягко улыбается, не поднимая головы и водя пальцем по столу. — Извините, у меня были мокрые руки, да. Арсений расширяет глаза. Вскидывается — как по команде. — Да ты что! Все в порядке! Я… я же все понимаю. — Они у меня так с детства, — спокойно произносит Антон, пока Арсений борется с застучавшим, как железкой по батареям, сердцем. Оно всегда было вне его контроля. — По какой-то причине?.. Антон ведет плечом — Арсений считывает дискомфорт мигом: возможно, есть вещи, которые Антон озвучивать не хочет. Или… просто стесняется?.. — Ты можешь не говорить! — улыбается Арсений, надеясь, что это Антона расслабит. — Ой! — Он быстро смотрит на настенные часы и тараторит: — Сейчас звонок! Мы улетели! Давай обмен поскорее завершим… вот книжки — тут первая и вторая… части, все в прекрасном качестве! На лице Антона появляется след тянущейся улыбки — Арсений полагает, что она вышла неконтролируемой: это видно по прищуренному взгляду и намеку на ямочки в уголках губ — похоже на то, как если бы кожа Антона была пластилином и, если тыкнуть в нее, там останется след от касания. — Красивые, — замечает Антон, притягивая книги ближе. Думается, что Антону будет правда любопытно порыскать по печатному изданию и, может, почитать что-то, что Арсений там оставлял! — Спасибо. Я верну, когда дочитаю. — Когда тебе будет удобно, — кивает Арсений и нетерпеливо ерзает. Спрашивает: — А яблоки? Антон коротко смеется и оборачивается, начиная рыться в рюкзаке. Арсений считает черные пуговицы на его рубашке — первая и вторая расстегнуты; виднеется треугольно-неровный участок шеи. — Должны быть без червей. На столе рядом с книгами оказываются три больших желтых яблока в целлофановом пакете — для Арсения этот сорт самый сладкий! — Не пугай меня, — произносит он. — Не буду, — хмыкает с улыбкой Антон, а затем вытаскивает из кармана телефон, секунду смотрит в экран — его брови сводятся к переносице, губы стягиваются в одну линию, напоминающую светлую нить, — и говорит, не поднимая глаз: — Мне надо идти. — Хорошо. Арсений встает с места, убирает яблоки на подоконник, мысленно подсчитывая, как быстро он их съест, и отчего-то замирает — спиной к Антону, уставившись на школьный двор с кляксами луж на асфальте. Голова молчит. Ни одна мысль не выстраивается до конца. Антон почему-то тоже не издает ни звука, хотя колыхание воздуха от его движений — вот он поднимается, застегивает рюкзак, убрав в него книги, надевает его и… стоит. Не уходит сразу — куда-то туда, где Арсений уже не сможет ничего ему рассказать, ни с чем поделиться так, чтобы они сидели друг перед другом и просто общались. Этого не хватает: чем больше Арсений разговаривает с Антоном в интернете, тем больше ему хочется переносить это в реальность. Обернувшись, Арсений видит, что Антон, до этого держащий телефон в руке, засовывает его в карман черных джинсов. Следом — примагничивается взглядом к его глазам. — Спасибо еще раз, — хрипло говорит он. Прочищает горло и повторяет: — Надо идти мне. — И тебе спасибо, — с улыбкой встречает его слова Арсений. — Не хочешь уходить? — Скорее всего. — Антон смотрит через плечо на дверь позади него. — Тут явно лучше, чем на информатике. Эти слова такие… простые, легкие, в них не вложен особый смысл, как кажется Арсению, но от этого они не перестают греть подмерзшую верхушку сердца. — Я говорил, что… ты можешь приходить, если хочешь. Антон — воплощение подрывного спокойствия, когда внешне вроде… ощущаешься устойчивым, а внутри трясет: Арсений подмечает и то, как Антон перебирает пальцами, касаясь ими ноги, и то, как он покусывает губы, как его взгляд, обычно точный, нацеленный в одну точку, сейчас уже два раза съезжает по плечу Арсения. Почему же он так переживает? Арсений… Арсений сделал что-то не так? Или Антон думает о чем-то таком, что не поддается описанию — даже если постараться, даже если пытаться… выпотрошить это все наружу? Что в твоей голове? Почему ты так… беспокоен? — Я знаю. Спасибо. Арсений только кивает, взмахивает ладонью — понимает, что сегодня в реальности они уже, скорее всего, не поговорят вообще. Осадок от встречи — тепловато-колючий. Как шерстяное одеяло. Как вязаный шарф. Арсений мысленно укутывается в него и так и стоит у окна: смотрит, как выбегают из здания школы дети с огромными рюкзаками за спиной, как ждут их около ворот родители, хотя прошло всего три урока, как Михаил Иванович подметает листья под высоченными деревьями, растущими вдоль забора рядом с елями, в одну мокрую после дождя кучу, как… как бесконечно сменяются снаружи лица — их вроде бы и немного, но, если всматриваться в каждого, тяжело запомнить и два, когда появляется третье. Антон не мог быть в этом кабинете вечно, и не то чтобы Арсению хотелось этого, просто… с ним хорошо. Даже если тревога поджидает Арсения на выходе из школы — может, за небольшими колоннами у центрального входа, — он не хочет взаимодействовать с ней сейчас. Никогда не хотел, хотя был вынужден когда-то признать, что не бывает такого, что она просто уйдет — она всегда будет рядом… сиплая или громкая, она останется, но что с ней делать — решает уже он сам. Он… он не переживает так же сильно, как было пару недель назад. Пару дней назад. Сейчас… полегче, привычнее, наверное, да. Антон веселит его, с Антоном интересно, Антон поднимает ему настроение — и Арсений надеется, что у него самого впечатления об Арсении идентичные, хотя иногда… сложновато, блин, сказать наверняка. Если Антон был книгой, он бы точно был сборником загадок — и парочку из них нельзя было бы разгадать, потому что ответы на них не написали ни вверх тормашками под текстом, ни на форзаце. Что было с ним, когда он уходил? Переживание ли это, грусть, стыд? Арсений бы хотел знать. Он всегда волновался за Антона больше — уже давно так, это тоже стало… не удивляющей регулярностью. Но теперь, когда они, конечно, елки-палки, ближе насколько возможно, чем той же самой весной или в начале лета, это переживание не уходит, когда они разминаются после короткого диалога в коридоре или разбегаются кто куда — по домам или другим делам. Переживание, прохладное, царапающееся, торчит заметной остроконечной стрелкой. Вытащить ее — сделать больно себе: то есть перестать с Антоном говорить. Арсения порой посещают такие мысли. Он знает, что это не навсегда, что… когда-то диалог закончится. Что вряд ли они станут друзьями на века (хотя Арсений хочет, чтобы его близкие остались с ним до самого конца — напролом всех предубеждений и стереотипов), что Антону с ним может быть интересно только на короткий период времени, как и самому Арсению, — как было, например, с Женей. Хотя Арсений уже никогда не вспомнит, о чем они разговаривали два месяца отношений. Что они делали, куда ходили, о чем друг другу рассказывали. Если с Антоном будет так же, Арсений не согласен — с Антоном он хочет дружить. И даже если… это продлится дальше, чем один сезон — уйдет дальше осени, встретится с декабрем, — это все равно… не гарант. Арсений с Левой был близок, очень близок на протяжении многих лет, но и с ним у него ничего не вышло. Сломалось. Может, это они бросили все попытки что-то менять, захотели поскорее спрятаться от тревоги и переживаний, но… факт, блин, остается дурацким фактом: даже самое длинное, самое крепкое и «вечное» может в итоге треснуть, как арсеньевская любимая осенняя куртка, по швам. С другой стороны… Антон — не его… партнер. Романтический партнер. А Женя и Лева — были ими. Есть ли между этим взаимосвязь? С Сережей Арсений общается до сих пор… и с некоторыми другими друзьями тоже. Не так часто, не так много, но… это же что-то, да? Это же буквально прецедент! Такой опыт был, немножечко другой, но… можно продолжать оставаться в том, что есть сейчас с Антоном, да? Страхи будут: Арсений, блин, уверен. Но куда без них?.. Если бы их не было, мир бы давно раскололся. Все, что остается сейчас, — это выдерживать себя. Себя в общении с Антоном, который уже не раз повторял, что ему хочется разговаривать с Арсением, что он ему интересен, что, даже не беря в расчет подоплеку, почему Арсений привлекает Антона в первую очередь, они могут продолжать общаться. Ни в коем случае, боже, Арсений не хочет обесценивать его чувства! Он, блин, каждый раз сомневается, что Антон испытывает к нему что-то романтическое, а потом буквально натыкается на мысленный рекламный щит с одной только фразой: «Ври себе дальше», — потому что Антон явно в него влюблен. Глупо… по-детски глупо это отрицать. Признать это… сложно, но нужно, хотя Арсений… Арсений, наверное… не сможет дать ему ничего, чего Антон бы хотел еще, — будь то… отношения, будь то… что-то близкое этому. Спина покрывается полем мурашек. Арсений встряхивается, проводит руками по щекам и на несколько мгновений прикрывает глаза. Он хочет быть с Антоном друзьями — это правда! Но получится ли сделать что-то с тем, что Антону наверняка будет этого недостаточно? Игнорировать это дальше — это не рыть себе могилу, но… подыскивать местечко недалеко, потому что… рвануть, господи, может в любой момент. И Арсений бы не делал подобных громких суждений, если бы уже не столкнулся с этим один раз в марте — и как же давно это было, невероятно! Чувства могут быть непредсказуемыми — Арсений сам… похожий в этом, он не осуждает Антона, не знает даже, как представить, как он делает подобные штуки или думает о таком, но… Антон, наверное, может вестись на поводу чувств — шквалистых, таких же непредсказуемых, рвущихся все выше и выше при сближении с объектом симпатии. Господи! Арсений — объект симпатии Антона! Он осознает это? Озвучивал ли он себе эти мысли? Говорил об этом кому-то, кроме… самого себя? Арсений хмурится. Оборачивается на дверь, словно Антон все еще здесь, словно он может задать ему еще один вопрос вдогонку, пока тот не потерялся в толпе учеников, словно… можно сделать что-то большее, чем делает Арсений сейчас. Та остроконечная стрела вдавливается в него еще глубже. Арсений больше не может за Антона не переживать вообще. С этой мыслью нужно свыкнуться. Почувствовать, как она накладывается на новую арсеньевскую реальность, — ту, где есть Антон. Вечером — когда пахнет приближающимся дождем, а с неба на город опускается серовато-голубой туман — Арсений шлепает по направлению гостиницы, в которой работает Марина. Кончики пальцев краснючие из-за ледяного ветра: Арсений, стоило ему выйти из автобуса на остановке — недалеко от городской площади, поэтому, возможно, он еще успеет прогуляться! — только один раз убрал телефон в карман, потому что беспрерывно переписывался с Антоном. Тот рассказывал о том, как ему «ели мозг» на оставшихся уроках и что он вычитал сегодня в гороскопе — как понял Арсений, Антон не сильно верит в астрологию, но иногда читает что-то в интернете на эту тему. Это делает Антона еще более привлекающим — Арсений любит, когда люди стремятся к чему-то новому. На подходе к многоэтажному зданию гостиницы Арсений вытаскивает телефон из куртки снова, чуть не уронив его прямо на мокрый асфальт. В книгах куча листочков, их отдать? Арсений нажимает на место для набора сообщения, замирая перед переливающейся тенями от освещающих улицу столбов-фонарей позади стеклянной дверью, за которой уже виднеется большой холл и высокая стойка администратора: Марина должна быть там. Вдогонку, когда он уже набирает первую букву ответа, прилетает — так, будто Антон за десять минут ожидания ответа из диалога вовсе не выходил: Тебе Сердце трепещет невидимым крылом. После сегодняшнего разговора это… маленькое, будто не успевающее за остальными сообщение кажется по-особенному… трогательным. Нужным — даже если с опозданием, почти отдельно от того, что было отправлено до этого. «Тебе». Антон… боже.

Там моя писанина? 🤣

Кто-то проходит мимо, задевая его плечо, и Арсений отпрыгивает в сторону. Встал прямо у дверей! Вот так кто-нибудь толкнет ее — и все, Арсений будет ходить с ушибом или… вообще в обморок грохнется. Какой кошмар! Конечно, рядом Марина… но когда она потом обнаружит, что Арсений лежит, как мертвый, около гостиницы… Кто-нибудь зайдет внутрь и попросит помощи же, да?.. Блин. Он несколько раз сжимает и разжимает замерзшую ладонь. Даа Секреты?

Если я их не забрал, значит - нет )) Или да.. но если да - ничего страшного, может, я там что-то интересное писал. Давно первые две части читал ))

Ну если там секрет, я никому не скажу Почерк красивый

Сколько моих тайн ты уже хранишь? 🤣 [Ответ]

Правда? Мой почерк никогда особо не понимали..

Дофига, но не то чтобы я против) [Ответ] Вы вообще главная тайна школы Ты, да Я тогда исключение [Ответ] Арсений прикусывает нижнюю губу — та ощущается сухой из-за холода. Еще парочка сообщений… и он пойдет к Марине.

А я думал, ты )) Почему я тайна? По-моему, со мной все давно понятно.. )) [Ответ]

Что ответить на «исключение», Арсений не знает — он растерян! Потому что это же буквально… его мысль, выраженная иными словами, — она бы встала рядом с выводом о том, что Арсений Антона нередко отделяет от остальных учеников школы и не воспринимает его… как их всех. Так было раньше — еще до начала лета, — так есть сейчас, когда они уже месяц общаются! Как… друзья. Он отвечает на это сообщение стикером с улыбающимся пауком — и, пару раз потопав по асфальту, чтобы сбросить с себя уже появившийся, по ощущениям, слой инея, читает: А почему я тайна Это вас разгадывать и разгадывать ) Арсений судорожно вдыхает, на секунду сжимает крепче телефон побледневшей, где-то пигментно-розовой ладонью и сдерживает улыбку, желающую плюхнуться ему на лицо. Он снова не успевает отправить сообщение — последнее отправленное Антоном вдруг меняется: вместо привычного «вас» появляется «тебя». Щеки вспыхивают. Еще парочка секунд — и Арсений перестанет чувствовать холод, подушечками щиплющий лицо.

Мало что знаю о тебе! Ходячая загадка.. )) [Ответ]

Ой, ну да, прямо ключик ко мне не подобрать 🤣🤣 [Ответ]

Ключи друг от друга надо найти Арсений поднимает от телефона голову, уже представляя, как бы смотрелся в зеркале с двумя круглыми шарами вместо глаз, — настолько это сообщение… выбивается. Вот оно! Вот о чем Арсений думал сегодня! Этот подтекст. Подоплека с флиртом. Игривость — в каждом из собирающихся в предложение слове. Не сделать вид, что этого нет — Антон больше ничего не отправляет, не выйти из сети — Арсений уже прочитал сообщение, не задать прямой вопрос Антону, не уточнить, что он точно имел в виду — это может его смутить, если… господи, если все-таки Арсений правильно все понял, собрал в кучу, скомпоновал кусочки пазлов с антоновскими действиями и фразами, тот в него влюблен. Как он ощущает это? Что он испытывает сейчас? Как воспринимает Арсения под флером — тонким целлофановым слоем — чувств? Когда он писал это сообщение, понимал ли он, как это звучит? Вкладывал ли он туда ту идею, которую за одно мгновение цепанул Арсений, чуть не обжегшись, — даже без прихватки, без осторожности. Так… немедленно, как будто только так и могло быть. Антон… какой он — когда говорит о том, что его волнует? Каким бы он был, если бы озвучил, подтвердил пугливые, неуверенные предположения Арсения? Он сам видит их такими же пугливыми, как котенка, который недавно появился около их подъезда: тот избегает людей, иногда ест тот корм, который дают Мистигри, вздрагивает от любого шума и прячется за лавочкой. Арсений пробовал звать его на «кс-кс-кс», но тот только дергал ухом и сжимался, превращаясь в маленького пушистого пухлячка — напуганного и напряженного. Боже. Арсений жмурится. Считает до пяти и снова залезает в диалог. Пишет:

Для начала нам нужно найти ключника )) ты предлагаешь свою кандидатуру?

Не дожидаясь ответа, Арсений быстро закрывает Контакт, убирает телефон и замирает. Смотрит направо — в сторону площади, налево — откуда пришел, — а затем дергает на себя дверь в гостиницу. Тут не холодно: кажется, что все задерживающееся в теле тепло наконец находит выход — и начинает колоть подмерзшую кожу изнутри. Марина встречает его с приподнятной бровью. — Я думала, ты там будешь вечно стоять. Уже думала звонить. — Да я немножко… — Важные дела решал? — перебивает она, коротко улыбаясь. Она сидит перед включенным компьютером и то и дело поглядывает на него — Арсений думает, что ему лучше долго не задерживаться, чтобы ее не отвлекать. — Немного… да. В мыслях все еще греет место антоновское «найти ключи друг от друга». Арсений, стараясь не выпадать из реальности, передает Марине через стойку два контейнера — с купленными Арсением по пути овощным салатом и рыбой. Он бы очень хотел дождаться Марины и вернуться в квартиру с ней, но та работает до поздней ночи — а Арсений не хочет смущать гостей и другой персонал. Вот бы Марина пораньше ушла… Он все же остается с ней на час: садится на свободный стул рядом с Мариной, слушает ее шутки про начальника и кивает, когда та в очередной раз убеждает его, что ничего такого в нахождении Арсения здесь нет — «клоун не на месте» и «народу все равно не так много». Здесь хорошо: Арсений любит жить в отелях и гостиницах — не потому что ему очень нравятся белые отельные тапочки и мини-бар, а потому что… обстановка другая… реальность — тоже иная, вот! Сейчас появляется ощущение, что он в этом городе проездом, по делам, у него здесь нет дома, работы, близких — и что завтра он будет совсем-совсем далеко. Никто его… не найдет. Не узнает, где он. Такие желания по большей мере мимолетны — долго один Арсений не может. Ему нужны люди. Нужна Марина, которая сейчас разговаривает по телефону с клиентом — с таким серьезным, сосредоточенным лицом, что Арсений не может оторвать взгляд. Нужен Сережа: его присутствие в жизни сглаживает все невзгоды — Сережа ассоциируется у Арсения с любимым местом в детстве. Когда наизусть знаешь дорогу до него, когда приходишь туда, а оно… все тут: стабильное, устойчивое, если и изменчивое — то только под влиянием времени. Но оно всегда здесь. Арсений не может быть благодарным больше, чем есть сейчас, — хотя очень бы хотел. — Как обратно добираться будешь? Марина опирается о стол локтями, поворачивает голову в его сторону. Арсений сразу, точно его поймали за чем-то неприличным, ставит на место фигурку с хамелеоном, как в «Рапунцель». — Я хотел погулять. — Не замерзнешь? Арсений вытаскивает телефон: смотрит на время — 19:42 — и застывает взглядом на сообщениях Антона, присланных больше часа назад. — Арс? Он вздрагивает. Марина цыкает и начинает что-то быстро печатать на клавиатуре: Арсений уже и отвык от такого звука клацанья — на ноутбуке это происходит практически бесшумно. — Извини… нет, не замерзну, — отвечает он, еле-еле вспомнив, что спрашивала Марина. — Я скоро пойду. — Ты не мешаешь, если ты об этом. Угукнув, Арсений задумчиво уставляется в картину на стене напротив стойки, прямо рядом с лифтом, — он не надевал ни очки, ни линзы, поэтому изображение там кажется размазанной абстракцией. Надо будет подойти поближе и глянуть. Он тихо выдыхает. В диалоге с Антоном — два новых сообщения. Можем вместе Давно пора валить из этой школы Губы тянутся в улыбке — такой, какая появляется, когда смеяться в голос неприлично, а одного смешка достаточно не будет. «Вместе». Ох, блин. Арсений не уверен, что то, что он хочет написать, правильно, что кто-то может расценить это как что-то… корректное, уместное, но он все равно отправляет:

Если работа ключником включает в себя таааакие приключения, я не могу быть против ))

Когда он поднимает голову от экрана, Марина смотрит на него: у нее приподнят уголок рта, изогнута вопросительно бровь и слегка прищурены глаза. Арсений быстро моргает. — Что?.. — Да так. Ответ считывается арсеньевским мозгом как непроизнесенное «я все видела». Но что… Почему она так смотрела? Арсений сглатывает. Телефон в руке булькает уведомлением: выдержав две секунды, он все же опускает взгляд в него. И снова улыбается.

***

Почерк у Арсения правда красивый — он не мог промолчать. Антон не всегда может разобрать загогулины, слившиеся в одну буквы «к» и «н», «о» и «а», высмотреть местами зачеркнутый одним неровным чирком ручки текст и понять, точно ли Арсений пишет на русском, а не на каком-то древнегреческом, но — почерк охуенный. Антону нравится. Еще больше ему нравится то, что, вероятно, эти заметки, короткие комментарии к тексту, стикеры с одним-двумя словами видело только два человека — сам Арсений и он. Да, между ними может быть кто угодно — друзья Арсения или его девушка, — но Антон сам создает реальность, и в этой реальности есть только они. Есть только Арсений и Антон. И… блять. Это доводит до дрожи — Антону кажется, что он нахуй свалится с компьютерного стула, что под ним провалится пол, что из-за того, как подрагивает низ живота, как трясется колено, дом не выдержит — дом пойдет ровными, нарисованными как по линейке, трещинами, и, когда мама вернется с работы, она увидит только Антона — застывшего посреди обломков, пыли, треснувшей мебели и охуевших от жизни котов. Антон чувствует себя ебнутым. Буквально. Без преувеличений. Все в нем орет долгим, протяжным «ты ебнутый», как будто кто-то говорит ему эту фразу в капсульный наушник, который непонятно каким, сука, образом попал к нему в ухо. Он сидит уже… минут сорок? Сколько прошло времени с момента, как он вернулся из кухни в комнату и решил «по-быстрому позырить, что там Арсений писал в книжках»? Рядом на столе лежат тетради без обложек — по геометрии, физике и географии. Антон понятия не имеет, что им задали, — он даже не хочет вспоминать, писать в беседу или пацанам, ему вообще похуй, как будто школа его больше не волнует. Вообще, уроки — это социальный конструкт, как сказал сегодня Димка, и Антон эту идею поддерживает. Нет. Просто. Ебать. Когда Арсений вчера отдавал ему книги, Антон хотел исчезнуть. Превратиться в муху, врезаться один раз в стекло, другой — и быстро прошмыгнуть через щель под дверью, лишь бы больше никогда… никогда не видеть, как Арсений смотрит на него, когда говорит, что… как он там сказал? Он не винит его за то, что Антон — тупорылый гомункул, который не умеет нормально разговаривать и собирать слова в предложения, постоянно путая «ты» и «вы»? Кажется, Арсений добавил что-то еще про то, что нет ничего страшного в том, что у Антона отсутствуют мозги и он не умеет адекватно выражать все, что в нем бурлит, как кипящая вода, которую оставили на плите на лишний час? Антон не помнит точно, но суть была такая — он не может по-человечески соображать, когда Арсений рядом. Возможно, проблема в том, что он входит в подкласс muha tupicus — и возглавляет его. Антон жмурится и трет ладонью лоб. Охуенно. Как он вообще вчера не сдох, когда вылетел из кабинета и не мог избавиться от ощущения, что Арсений в нем… разочарован? Это полный пиздец: Антон не хочет, чтобы его непонятные внутренние Джокеры жрали ему мозг, но так не получается — и он снова и снова возвращает себя в кабинет к Арсению, боясь даже представить, как выглядел со стороны. Арсений был… охрененный. Хороший. Он был Арсением — что-то болтал, улыбался на антоновские шутки, делал все красиво: и двигался, и открывал рот, и смотрел на него, и жестикулировал, и слушал — все красиво, все так… гармонично. Антон хочет так же. Его раздражает до ебени-фени, что сам он постоянно — уже несколько месяцев — попадает только в два типа поведения: либо молчит, не позволяя себе даже на пару секунд открыть рот, либо несет хуйню, краснеет, бледнеет, потеет, что-то роняет и объебывается с новой силой. Когда-нибудь, блядский свет, у него получится находиться рядом с Арсением — и не чувствовать себя как дерьмо? В переписке — заебись. По большей степени заебись. Никто Антона не видит. Не слышит, как он либо воет, либо пищит, либо издает непонятные звуки голодного динозавра. В переписке — все легче. Гораздо легче. Говорить на «ты», хотя у Антона дохуя загонов на этот счет. Показывать фотки. Закидывать Арсения историями и шутками. Голосовыми (даже если Антон перезаписывает их по несколько раз иногда). Тут легче. Сука, реально легче. В жизни Антон превращается в клоуна. Он и так уже стаж наработал себе знатный, но в реальности эта сторона его личности захватывает всю арену и устраивает самое непредсказуемое и ебанутое цирковое представление, которое Арсений когда-либо видел. Без животных, акробатов, жонглеров и фокусников. Антон справляется сам. Он так не хочет. Антон хочет нормально говорить. Нормально слушать — не с открытым ртом и льющимися слюнями. Нормально… себя вести. Арсений же наверняка все замечает, и от этого еще более хуево: словно Арсений после каждого из разговора в реальности проигрывает его мысленно вновь и вновь, как через проектор, понимает, насколько Антон шизанутый, и уже готовится написать ему, что общаться они больше не будут. Что хуй Антону, а не Арсений. И хуй — не арсеньевский. Какой-нибудь страшный, сплюснутый, кривой. Ебнутый. В пору самому Антону. Как же хочется этого «нормально». Хотя бы раз в жизни. Если только они вообще… есть. Это «нормально». Кто-нибудь — хотя бы одно существо — за эти миллионы лет достигло той черты, где «нормально» махнуло ему рукой и подозвало к себе мол, пойдем, попьем чай, расскажешь, как тебя все заебало, а я открою тебе тайну бытия и намекну, что больше ты страдать не будешь. Кто-нибудь? Или всем похуй. И Антону тоже должно быть похуй? Он трет бровь указательным пальцем, секунду смотрит на яркую фенечку на запястье и после глядит на написанное в уголке простым карандашом «2015». Двойка арсеньевским почерком напоминает лебедя в последнюю очередь — больше она похожа на утку, которая двигается настолько быстро, что ее ног не видно. А «5» — это почти три, и Антон не уверен, что здесь все-таки не написано «2013». Он слабо улыбается. Ведет кончиком пальца по цифрам, словно зная, что эта дата может для Арсения значить, словно чувствуя, как его проталкивает сквозь время прямо туда — в тот период, когда Арсений, может, читал эту книгу в первый раз и… что-то так этим пометил. Телефон тихо лежит рядом: Макар после уроков пошел к Ангелине, чтобы вечером вернуться с ней к себе домой, куда приедут вдобавок еще и ее родители на ужин, Димка куда-то пропал — он в последнее время решает, наверное, задачи, связанные с теорией заговора, поэтому чаще молчит, а Журавль… Антон тыкает на экран и фыркает — Журавль шлет мемы в беседу. Антон пока не хочет их смотреть. Он переписывался где-то час назад с Арсением и расспрашивал его про некоторые подписи к строчкам в книжке (особенно его привлекла одна короткая: «Почему я так не могу?»), зная, что это, наверное, охуеть как неправильно, неприлично и невежливо, но Арсений просил присылать контекст, а потом додумывал — сам, как сказал, уже не помнит. Почему я так не могу? Арсений отшутился — в тексте было что-то про храбрость, — но Антону кажется, что Арсений просто не хотел это обсуждать. Антон… понимает. Понимает, да. Ему интересно — просто пиздец, но, как он для себя решил, лезть дальше, чем ему позволяют, он пока не будет. Между ними — ледяные, сука, границы. Арсений — теплый, добрый, хороший, Антон плавится от каждого разговора с ним, что бы они ни обсуждали, вот только что-то остается неизменным: Арсений не рассказывает ничего, что можно было бы внести в категорию «личное». Антон не добивается этого специально, он даже не может о таком мечтать — может, Арсений реально несерьезно к их общению относится? — но это каждый раз карябает что-то внутри. Это… не больно, но грустно: неужели Арсений совсем не видит в нем, сука, кого-то, кто больше просто знакомого? Они буквально каждый день разговаривают. Каждый, блять, день. Антон хмурится. А не охуел ли ты часом? Взгляд снова находит телефон — все такой же молчаливый. Антон вспоминает, как вчера предложил Арсению поискать ключи друг от друга, и ударяется лбом об стол. Ему не стыдно, но это настолько… бля, настолько очевидно все, что только слепой бы не понял, что Антон от Арсения просто без ума — пиздец как сильно в него влюблен. Каждое сообщение этим пропитано. Смотри, Арсений. Ты мне нравишься. Я в тебя влюблен. Смотри. Ты видишь? Хочешь, чтобы этого не было? Или даже не знаешь? Не знаешь, что у меня к тебе — чувства с размером в огромный речной пролив, в озеро, в котором я, нахуй, и утону прямо вот так: никогда об этом тебе не сказав. Потом мой трупак найдет бригада спасателей, а ты так никогда ничего и не узнаешь до конца. Переносица неприятно колет. Антон вздыхает, шмыгает и вскидывают голову, промаргиваясь. Такой он жалкий, реально. Все, наверное, могло бы быть иначе, но случилось то, что случилось, и Антон уже не видит других вариантов того, какой будет его жизнь в ближайшие года. Он, сука, в ловушке, как какой-то тупой монстр из «Скуби-Ду», который спалился, пока пытался быстро переодеться, а в итоге оказался закованный в сетку. И нихуя уже ничего не сделаешь. Только представлять иной исход. Дверь сзади тихо скрипит, словно приоткрываясь, — Антон вздрагивает, оборачивается: на пороге стоит мама. Оглядывает медленно комнату, будто думала, что поймает Антона за принятием наркотиков или вызовом сатаны. — Ты че делаешь? — Уроки, — коротко отвечает Антон, делая вид, что только что принялся изучать мировую, великую науку — физику, по которой надо сделать примерно три тысячи задач из учебника. Почему учителя просто не могут не задавать домашку? Антон завидует тем, кто уже работает и кому не нужно заполнять каждую строчку в дневнике словами а-ля «№2 и еще дохуя» по математике, «форма и мозг» напротив «физ-ра» и «выучить наизусть «На дне» Горького». Нахуй вообще дневник существует, когда все уже начали электронно выставлять, — правда, эта система работает как говно, потому что учителя забывают это делать и иногда кто-то из девочек уходит с уроков, чтобы помочь им закинуть все оценки из журнала. Антон надеется не застать время, когда электронный дневник станет чем-то очевидным и не таким новшеством, чтобы мама не контролировала его оценки там, — он понимает, что все это когда-нибудь случится, как случатся и летающие машины, и телепорты, и полеты в космос… Блять! Ну как же хочется на Марс на ночевку. — Пошли на кухне поможешь мне, — говорит мама, будто и не слышала его слов. Антон бросает взгляд на книги, отданные ему Арсением, и двигает их ближе к монитору, наполовину задвигая за него. На всякий. Он бы Арсения с собой на Марс взял. — Без меня вообще никак? Мама цыкает и, закрыв дверь, уходит. Антон прекрасно, блять, знает, что это все специально, но ведется — подскакивает со стула и догоняет маму на лестнице, чуть не грохнувшись из-за пробежавшего под ногами Персика с распушенным хвостом. Кухня выглядит так, будто мамин мужик придет к ним сегодня, а не в пятницу — тут и в духовке что-то жарится, и на плите что-то вовсю варится, и в раковине груда посуды, точно к ним приходил жрать Хагрид, Шрек или Кинг-Конг. На столе лежит деревянная доска, рядом находятся еще не очищенные яйца и банка с солеными огурцами. На подоконнике сидит Миша и тщательно, почти показательно вылизывает жопу — железная миска пустая, как и обычно. Мама толком ничего не говорит — только просит сделать заготовки для салата, а потом вообще начинает болтать с кем-то по телефону, и Антон сразу жалеет, что спустился сюда. Ясно: мама просто его использует. Лучше бы и дальше он обтирал соплями и слюнями стол в комнате — толку бы больше было, чем готовить для сборища в пятницу, на котором Антон планирует пробыть минуту или две. От него, естественно, ожидают другого, но Антон знает, как заебется в пятницу, а потом еще и в субботу, потому что ему надо идти к Лене, поэтому единственное, чего он уже хочет заранее, это лечь, нахуй, и не проснуться. Нет, можно и проснуться, конечно, если пацаны пришлют смешной видос или ему напишет Арсений… особенно, если ему напишет Арсений. Он хочет закрыться в комнате на щеколду и пропасть в мире злобного интернета, который «разрушает главные нейронные связи» у человека. Им так сказали на той неделе, когда их отправили на большой перемене в актовый зал и начали втюхивать какую-то херобору про то, что нужно больше читать и меньше залипать в телефоны. Нашли, блять, аудиторию. Антон только пялился на Арсения — тот сидел на первом ряду и не отрываясь слушал мужика на сцене. Рядом было заманчивое… манящее свободное место, на которое плюхнула жопу Ирина Михайловна, в то время как другое соседнее кресло было занято Мартой Олеговной. Вот эта, сука, вообще не отлипает от него. — Я бы лучше лекцию провел про то, как, нахуй, выживать в этом цирке, — бубнил тогда на ухо Макар, чуть ли не лежа на плече Антона. — Придумали, блять, интернет зло, интернет зло. Если воспитывать личинусов нормально будете, добро вам будет, а не все проблемы из интернета, ну ебана. Антон кивнул и еще раз посмотрел на Арсения — тот что-то говорил на ухо Марте Олеговне. На кончик языка словно сыпанули красного перца. — Мне кажется, это представление для учителей, а не для нас. — Димка, сидящий за Макаром, махнул ладонью в сторону пятиклассников: кто-то уже стоял, кто-то — убивал нейронные связи в телефоне, а кто-то вообще то и дело какие-то громкие звуки издавал. — Им же вообще фиолетово. — Как и нам, — сказал Макар. Он перегнулся через Антона и ткнул в колено Журавля: тот открыл глаза и быстро-быстро заморгал, хмурясь. Антон фыркнул от смеха: Антон бы тоже лучше поспал, но… — Спишь? — Спишь? — повторил Антон. — Спишь? — следом протянул Димка. Видимо, чуть громче нужного, потому что к ним внезапно подошла Ксения Олеговна и встала со стороны Журавлева. Тот испуганно посмотрел на нее, не успев ничего ответить, а Антон с пацанами синхронно прыснули — за что сразу же получили я-дам-вам-в-ебасосину-взгляд от географички. Антон сделал вид, что смотрит на сцену — ого, как интересно, спасибо за информацию, что интернет — это только средство для получения новых знаний, — но боковое зрение скосилось на Арсения. Сука. И нахуй он с ней сел? Или она нахуй к нему села? Нет, она-то понятно — они либо трахаются, либо она хочет прыгнуть к нему на хуй. Эта мысль ебнутая: Антон сразу это понял, но стирать ее не стал — бесит, нахуй, что все вокруг Арсения хвосты распускают и около него вьются, как сороки — вокруг чего-то блестящего и сияющего. То Марта Олеговна, то англичанка. Та вообще… блять. Антон в ярости. Миша, не засунув в рот язык, ловит его взгляд, и Антон тыкает в его влажный нос пальцем — будто нажимает на кнопку, чтобы вернуть себя на кухню. На кухню, где мама увлеченно говорит что-то о том, что Антону очень понравились переданные вещи — видимо, болтает она с тетей Юлей. Где пахнет запекающейся курицей, только-только заваренным чаем и мамиными почти выветрившимися духами «для дома» — на работу она практически никогда не пшикается. Где Антон садится на диван, ближе двигая к себе доску, и думает, что, даже если у Арсения роман с кем-то из учительниц в школе, ни одна из них не остановит его от того, чтобы попозже написать ему, почему Антон считает, что школьное образование сейчас — хуйня полная. Можно поделиться этим с Макаром или Димкой. Можно, да. Много что можно. Антон только не уверен, что он хочет именно этого. Возможно, он хочет просто написать Арсению. Что угодно. — Помельче режь, — комментирует мама, придирчиво рассмотрев покоцанные желтки с белками в красной пластиковой емкости и держа у уха телефон. — Куда такие кусманы. — А что, твой пятничный гость — не трехметровый добытчик-титан, который пашет на шахтах и посещает цивилизацию только раз в полгода, чтобы помыться и отведать сластей? Антон проговаривает это без единой запинки — мысль ровная, непробиваемая рвущейся на лицо улыбкой. Из телефона вдруг слышится смех тети Юли, а потом — какие-то слова. Мама только фыркает, касается на секунду антоновской макушки и возвращается к плите. Антон считает, что его предназначение — смешить маму — теперь точно полностью оправдано. Спать Антон уходит поздно: не может перестать искать в обеих книжках какие-то пометки и либо зеленые, либо желтые стикеры, на которых Арсений что только ни писал — то ли продолжения мыслей героев, судя по контексту, то ли просто какие-то пункты, не складывающиеся у Антона с происходящим на странице, то ли набор чисел. Кажется, Антон уже может подделать его почерк: он даже пробует — на одном из стикеров — написать карандашом похожую двойку и шестерку, но стирает, понимая, что у него наклон цифр не такой сильный, как у Арсения. И закорючек меньше. Арсению про школу он так и не писал — перебесился, пока резал яйца, и колбасу, и соленые огурцы, а потом еще час просто сидел на кухне, разговаривая с мамой о планах на новый год. Еще рано, конечно, но какая хуй разница: время — это тоже социальный конструкт, Антон все решил. Мама хочет, как и прошлой зимой, поехать в деревню, а Антон не хочет. Мама хочет собрать побольше родственников, а Антон не хочет. Как представит это сборище народу, детей, так сразу хочет замуровать себя в погребе — там стоят банки с вареньем, аджикой, хреновиной и соленьями, так что на первое время хватит. Антон бы остался в городе. Бля, как бы было заебись одному неделю — точно. Он Арсению об этом и написал — тот начал расспрашивать, как часто Антон бывает в деревне, где ему нравится больше — там или дома, и Антон… рассказывал. Записал два голосовых на две минуты, потом еще скинул фоток, мысленно надеясь, что Арсению реально интересно, а не что он спрашивает, чтобы спросить. Он-то наверняка видел в своей жизни больше, и дело даже не в возрасте. Антон просто помнит, что тот говорил весной, когда они были в поездке: если он был где-то в Италии, то наверняка и в других крутых местах был. Антон никогда заграницу не ездил: его максимум — Черное море в Сочи. И нахер Арсению тогда фотки снежной дорожки к их деревенскому дому, если он наверняка фоткался с Пизанской башней в Италии? Нахер ему покрытая льдом речка-говнотечка, если он видел Средиземное и… может, еще три других моря там? Нахер русская деревня, когда… в голове есть все то? Почему он так активно отвечает, никуда не пропадает из диалога? Вот ему реально нравится? Антон не спрашивает об этом — его отчего-то накрывает смущением, и не получится его сплюнуть, как что-то горькое во рту, вместе со слюнями. Он два раза пишет «ты» вместо «вы», думает, как это по-идиотски выглядит рядом друг с другом, отправляет еще одно голосовое, где читает строчку из второй книги, до которой еще не дошел, и зачем-то пародирует потенциальные голоса персонажей — Арсений шлет стикер со смеющимся котом и говорит, что аудиокнигу от Антона бы послушал обязательно. А Антон… он сдох. За столом он сидит долго — все листает страницы, иногда возвращаясь, чтобы вложить обратно стикеры и обрывки листочков, которые, наверное, служили закладками, и у него слипаются глаза, зевки идут одним за другим, но уходить в постель не хочется — даже когда часы показывают почти двенадцать ночи. Завтра утром он себе за это въебет, но пока — можно. Арсений уходит спать чуть раньше, и Антон уже тоже думает идти, когда, тряхнув головой, пригладив торчащие волосы, поднимает телефон над столом, включает фронтальную камеру и делает снимок себя и двух книг на столе. Он кидает ее Арсению, подписывает: «Я и мои друзья», зная, прекрасно, блять, зная, что утром объебется от неловкости и… будто бы стыда. Он еще не присылал Арсению своих фоток отдельно (Арсений не делал того же, хотя Антон, вообще-то, ждет, ага), поэтому в четверг, проснувшись только на третий будильник вкупе с маминым голосом, которая — в пальто, с палантином на голове, уже, видимо, готовая идти на работу, — заходит в комнату и тыркает его за ноги, сообщая, что уходит и что, если Антон пропустит уроки, потому что не спит по ночам, она что-то сделает. Антон не знает — он прослушал, пока зевал. Где-то на этапе привыкания к утренней прохладе и попытке продрать, сука, глаза в голову, как всплывающие из «Стима» уведомления, приходит прошедшая ночь: книги, стикеры, слова Арсения, что он бы хотел погулять по деревне Антона, «спокойной ночи», написанное правильно только с третьего раза, фотка… Сука! Фотка. Это действует внутренним будильником — Антон широко открывает глаза, хватает телефон и пролистывает кучу уведомлений: пока он спал, в конфе обсуждали то ли Чемпионат Мира по футболу, который будет в июне, то ли соревнования в школе, то ли и то, и другое, — Антон быстро пролистывает беседу, особо не вчитываясь в этот ночной балаган. Отдельно Макар прислал ему два голосовых — Антон решает послушать потом, потому что: Арсений Попов Святая троица же! Какие они у тебя красивые и эрудированные )) Прислано час назад. Антон выдыхает. Замирает, перебирая почти оформленные в сообщения слова. Печатает: «Да, они такие, все во владельца», даже не пытаясь остановить себя, понимая, что это то, что он из себя никуда деть не может, блять. Это же Арсений — красивый, эрудированный, какого хера Антон должен сдерживать правду? Это… наверное, неправильно. Да и похуй. Его не ебет правильное и неправильное. Его вообще ничто не ебет. Никто. Из легких вырывается свист, и Антон откидывает телефон на кровать, правда сразу же хватая его вновь и включая голосовые Макара, присланные в половине третьего ночи. — Ты дрыхнешь, наверно, но короче. Я седня думал о том, как мне признаться Геле, что я еще с Мирой общаюсь. Нихуя не придумал, очевидно, — Макар звучно фыркает — так делают кони, когда вытягивают шею и хотят показать удивление или недоумение. Антон еще с детства об этом знает. — Но мне срочно надо че-то делать с этим. Если гора не идет к Милушу, Милуш идет к горе, — серьезно продолжает он, но Антон все равно улыбается: они преобразовали поговорку еще летом. — Гора — это моя правда. Я буду честным гражданином. В следующем сообщении Макар продолжает: — Ладно, я реально не знаю. Может, если я типа буду меньше общаться с Мирославой, у меня голова встанет на место. Она-то вряд ли много потеряет, если мы просто не будем переписываться. Че я ей. А у меня Геля. И Буся, — договаривает он, и последнюю секунду занимает звонкое «мяу» от кошки. Дослушивает Антон уже на кухне — пока быстро делает себе бутерброд с колбасой и наливает чай. За спиной громко хлюпает водой Чупа, об ноги обтирается Персик — эти как обычно ходят парой, пока Милка, наверное, ушла к соседям, а Миша лежит у мамы. В школу Антон точно опоздает — вторника ему, видимо, не хватило. Арсений молчит, и Антон, посмотрев на время, думает, что тот наверняка уже едет — надо попробовать завтра встать пораньше, может, они встретятся в автобусе. Бля, было бы охуенно. Минут десять ехали бы вместе. Антон вдруг представляет, как кладет руку Арсению на коленку, и чуть не разливает чай — несколько капель все-таки создают мини-лужу на линолеуме, и он вытирает ее носком, сразу морщась. Вот дурак. Бля. Бля-бля. Это… это же просто колено. Ничего больше. Но сердцу похуй: Антон не понимает, почему от одной только размытой картинки, не имеющей никаких связей с реальностью, его настолько пришибает — как будто замыкание в мозгу происходит. А если оно без одежды. Голое колено. Ебаный свет. Антон садится за стол, словно не у него уроки начинаются через полчаса, а он даже рюкзак не собрал, и зачем-то поднимает перед собой ладонь: вот эти пальцы могут потрогать Арсения. Сука, он же может сделать что угодно. Погладить его плечо, коснуться ладони, лица, поцеловать его, блять, в губы или куда-то еще — он может сделать что, блять, угодно, но единственное, что сдерживает, — это эти… моральные нормы. Границы, или как там эта хрень называется. А так… Он может прийти в школу. Взять лицо Арсения в руки. И засосать его. И потрогать эту ебаную коленку. Персик громко мяукает, прыгает на диван и принюхивается, приближая нос к колбасе. Антон слабо толкает его, чтобы тот спрыгнул, и закрывает руками лицо. — Я только вышел, — говорит он в динамик, уже выйдя на улицу, вставляя ключ в ворота и только сейчас понимая, что машины ни в гараже, ни около дома нет. Дед опять куда-то пропал. — Щас. Короче. — Антон убирает ключ в карман, оглядывается и выходит на обочину дороги: по утрам здесь мало кто ездит, несмотря на новые дороги. — Давай мы уедем с тобой в Сызрань. Там уже вообще поебать, кто в кого влюбился. Хороший город. По дороге в школу — Антон решает пойти пешком, чтобы уж точно опоздать на русский, — он записывает Макару десяток голосовых: сначала разгоняет их жизнь в Сызрани, потом предлагает Макару рассказать Ангелине о Мирославе в сообщениях, затем — останавливается около чьего-то частного дома и разговаривает с кошкой, сидящей на подоконнике, при этом продолжая записывать голосовое. Около школы, когда Макар уже ответил на все и сказал, что ждет Антона в гардеробе, Антон наконец выходит из диалога и видит, что Арсений тоже написал ему. Антон застывает посреди двора, и в него чуть не врезается какой-то малолетний пацан, спешащий на всех скоростях внутрь. Ты про меня? Нет, блять, про другого Арсения Попова — есть же еще один такой где-то: такой же хороший, добрый, охуенный, красивый, обожающий, кажется, весь, нахуй, мир. Антон кидает взгляд на одно из окон третьего этажа, сразу находя нужное: жалюзи приоткрыты. Сегодня светло, поэтому не видно, включен ли там свет, — на стеклах играют блики, как искорки от заклинаний.

Ага)

Я сейчас во дворе школы, смотрю в окно

Твое

Он начинает: «Рыцари так же себя чувствовали перед башней?» — и сразу же стирает. Нельзя. Это прямо вообще перебор. Прямо вообще-вообще. Какой из него рыцарь, блять, максимум — торговец зельями от блевотни. Антону бы поучиться у Журавля и создать собственный список: «Как завоевать Арсения». Он будет коротким: «Никак». Хмыкнув, Антон еще раз глядит в окно, словно надеясь, что Арсений сейчас в нем появится, ждет пару секунд и заходит в школу. Тот отвечает ему только на перемене — между третьим и четвертым уроком. Антон как раз возвращается с Макаром и Журавлем из столовки, когда телефон в заднем кармане джинсов очухивается от оповещения, — Антон останавливается перед лестницей на третий этаж, быстро смотрит в экран, как раз пока мимо пролетают, словно маленькие Молнии Маккуины, пиздюки. Макар шутит, что они обокрали рюкзак Журавля, пока их не было, а тот сразу убегает наверх — как будто правда этому верит. Оповещение от Арсения. Антон быстро читает, пытаясь зажать улыбку, и начинает медленно подниматься по лестнице следом за Макаром, пока тот еле-еле освобождает им место в толпище пяти- и шестиклассников. Ой.. спасибо большое. Я не ожидал! [Ответ] Клево, что ты обращаешься ко мне на «ты» (стараешься), мне так больше нравится )) Антон фыркает, все-таки улыбается и еще раз останавливается, когда вдруг: — Илья, ты что пытаешься сделать? И смех — переливчатый, прерывистый. Арсеньевский. Антон сразу поднимает голову и непроизвольно открывает рот. Макар в это время прижимается лопатками к стене, хотя детей на лестнице уже нет. — А как иначе, когда тут такая волна из малявок? Че они в четвертом классе не остались? Антон облизывает пересохшие губы и несильно их стискивает. Арсений мажет по нему взглядом, его лицо освещается более широкой улыбкой — и Антон улыбается ему в ответ. Макар встает рядом и кладет локоть на плечо Антона. Тот убирает телефон в карман. — Я сам задаюсь таким вопросом, — хихикает Арсений, спускаясь ближе к ним. Теперь они стоят почти наравне. Теперь Антон чувствует его запах, пытаясь не вдыхать его сразу глубоко, — сладкий, почти весенне-летний запах, приятный, знакомый. Как же хочется провести по коже Арсения языком. В районе шеи. Кадыка. По губам. — Как у вас дела вообще? Антон молчит. Макар отвечает за них — болтает про кучу домашки по литературе, про то, как их задалбывает физрук и как уже хочется каникул, и Антон где-то смеется, кивает, но все никак не может оторваться от рассматривания арсеньевского лица: румяного, красивого, которого, кажется, коснешься — и оно будет мягким, воздушным, теплым. Согревающим, как если бы Антон не только потрогал его щеки, лоб, подбородок, но и обнял его — по-настоящему обнял. От этого низ живота затягивает горячим скользким узлом. Да блять, можно не… — А у тебя как дела? И Антон отмирает. Понимает: Арсений смотрит на него, и улыбка на его губах — почти игривая. Охренеть. Вот же он… — Хорошо, — медленно проговаривает Антон, глядя Арсению в глаза. — Просто замечательно. Арсений спрашивает, чуть наклонив голову к плечу: — Что-то хорошее случилось? Антон слаб перед этим тоном — чуть пониженным, улыбчивым, мягким. У него бы подогнулись колени, если бы он не держался одной рукой за перила. Если бы тут не стоял Макар, шокированно глядящий на Антона. Потом. Все потом. Он выпрямляется, почти ощущая, как возвращается уверенность, желание показать, мол, видишь, Арсений, я тоже так могу. Арсений, видишь? — Есть такое, — тише отвечает он, чуть прищуриваясь. — Офигеть, а че случилось? — врывается Макар, и Антон сразу — как будто кто-то резко дернул рычаг внутри него, — хочет, чтобы Арсений пошел, куда хотел, а они с Макаром все-таки вернулись в класс. Это происходит за одно мгновение — когда Макар договаривает фразу, когда Арсений переводит взгляд на него, не успев ответить, когда кто-то пробегает мимо. Все, сука, мешает. Все не так. Не так должно быть. Антон жмет губы. Крепче стискивает перила. — Ничего такого, — проговаривает Антон через секунду, расслабляясь: голос звучит обычно, так, как будто нихуя не происходит. Жизнь — заебись, и нет — Антон не стоит напротив человека, от которого у него отказывает сердце, то и дело давая перебои. Обычный день. — На литературу идем? Арсений прикусывает губу, ловит антоновский взгляд — будто спрашивает что-то своим, внимательным, точно что-то подметившим, потому что, бля, а когда было иначе, а потом машет им, легко улыбнувшись, и убегает вниз. — А че ты? — Да ничего. Заебало стоять в коридоре. Макар пожимает плечами и спрашивает у Антона, дочитал ли тот «На дне». Антон обязательно это сделает, чтобы наконец понять шутку, гуляющую между Макаром и Димкой. Задолбали со своим: «Ночлежка где, блять?» и «На дне, блять». Каждый день одно и то же. На следующем уроке, на истории, ему пишет Арсений — Антон так и не ответил ничего на прошлые сообщения, забыв зайти. Все хорошо? Это — внезапно. Антон давно не чувствовал чего-то настолько странного. Такой мешанины. Удивления, смущения, волнения и даже… страха. Блять. Ему никогда не присылали такого. Никто никогда не спрашивал о том, хорошо ли все у него, вот так — Антон аж забыл русский язык и не понял ни одного слова, которые фоном звучали голосом Ивана Алексеевича. Господи, блять. А ведь реально. Никто не спрашивал у Антона, хорошо ли у него все. Как дела, че делаешь, как дела. А хорошо ли? Антон, наверное, точно отъехавший, если видит столько смысла в двух словах — кто-то бы вообще прочитал и сразу ответил, а не сидел бы с выпученными глазами и отчего-то слабо дрожащей грудной клеткой. Арсений не написал ему сразу. От урока прошло — Антон смотрит на время — почти полчаса. Они уже тест сделали, видео посмотрели. А Арсений написал только сейчас. Он ждал? Или был занят? Антон не знает, почему его сердце вновь так громко хуярит, и надеется, что этого не слышно в затихшем классе — как будто все в момент забыли, как двигаться, как открывать рот, как что-то писать. Как будто все смотрят на Антона и знают, знают, почему он сейчас не может оторвать взгляд от телефона. Макар листает ленту Контакта — Антон замечает боковым зрением мем с орущей чайкой, а затем, убавив опять повысившуюся яркость, пишет:

Да, просто не захотел в коридоре разговаривать

Я тоже этому рад) [Ответ]

Хотя я как лох все еще

Антон уже думает убрать ради приличия — пошло оно нахуй — телефон, но Арсений читает сообщения практически сразу. Отвечает быстрее обычного: Хочешь, я не буду подходить там? [Ответ] Бля-я-я. Антон мгновенно печатает:

Нееет, я не в этом смысле

Я хочу говорить с вами

Да блин

Ты не лох, блин [Ответ]

С тобой

Лишние уши не люблю

Я не про Макара

В принципе

Антон смотрит на «я не про Макара» и понимает, что это пиздеж, — он даже при Макаре с Арсением говорить не хочет вообще. Как будто больше никого не должно быть. Потом он читает сообщение Арсения, затерявшееся между кучей других антоновских, и улыбается уголком губ двум «блинам». Бля, хорошо, что он не ругается при Арсении матом.

Это так кажется [Ответ]

Я придумал бытие лохом

Для тебя важно, чтобы разговор с человеком оставался только между тобой и этим человеком? Если вас двое. [Ответ] Антон читает сообщение и задумчиво подпирает подбородок ладонью. Слайд презентации говорит что-то о причинах русско-японской войны в начале двадцатого века. Важно ли ему это? Поэтому он так бесится? Хахахах, я тогда тоже лох! Ты не будешь им один ))

Ну нет, я запрещаю вам быть лохом

Наверное [Ответ]

А для тебя?

Фигушки )) [Ответ] Антон обожает Арсения. И не поспоришь же. У Антона в любом случае баллов лохозавра больше, чем у Арсения, — тот еще новичок. Зеленый. Чайник. Для меня тоже! Я очень ценю разговоры -особенно вживую )) например, наши все помню.. последний - точно. Это клево. Не то чтобы я пренебрегаю переписками, просто они не настолько живые, наверное, чего-то не хватает в них (( Мне нравится болтать, делиться чем-то. Кто-то не особо разговорчивый, но я не считаю это проблемой, конечно, я сам кого угодно заболтаю 🤣 кому-то такое не нравится.. ну это ничего страшного )) Получается, в окружении Арсения есть люди, которые не очень много говорят, а в основном слушают? Антон — такой же для Арсения? Сам Антон себя ни туда, ни сюда причислить не может: у него все зависит от быстро прыгающего настроения — десять голосовых с утра могут превратиться в одно-единственное «ору» вечером. Или наоборот. Антон надеется, что это не проблема — не хочется и тут быть ебанатом. Макар всегда болтун. Димка — чаще тихий. Журавль… тоже активный. А Антон? Он больше разговорчивый или нет? Арсению нравится с ним разговаривать? Если он сказал, что многие помнит… Сука. Охуеть. Вау.

Я бы хотел чаще с тобой в живую говорить

Если бы было можно

Мне кажется, даже если кто-то не особо много говорит, он все равно слушает же

Я замечал за собой, что молчу часто

Наверное, я больше слушаю, да

Есть такие, из кого ни слова не вытянешь )) а если ты не любишь много говорить в принципе -это не плохо! Ты кажешься очень осторожным в словах часто А в действиях — не очень, да? Антон тихо усмехается. Проверяет: Макар тоже с кем-то переписывается, остальные ребята вокруг что-то пишут в тетрадях. Иван Алексеевич, как всегда, делает вид, что все его слушают и вникают в тему урока, хотя половина точно занимается своими делами. Я тоже, да. Школа ограничивает [Ответ]

Да

Может, мы что-то организуем вне.. Что? Сердце липнет, как подстреленное, к ребрам.

Имеешь в виду…?

Блять, скажи, скажи. Я сам никогда не смогу, блять, скажи. Арсений, скажи. Мы же планировали Гарри Поттера смотреть )) Ты помнишь?

Конечно

Сука! Антон дергает локтем так, что со стола падают ручка и замазка. Макар вскидывает голову, спрашивает взглядом, мол, чего такое, но Антон отмахивается. Щелкает на кнопку блокировки, когда понимает, что Макар не отворачивается. — А если не секрет, — елейным шепотом спрашивает тот, двигаясь ближе, — с кем ты там сюсюкаешься? — Че? Иван Алексеевич начинает говорить громче — будто пытается перебить их шепот. — Я видел там. Внутренности обмораживает. — Что ты видел. Макар несколько секунд дергает бровями, а потом Антон расслабленно выдыхает — тот просто блефует. Вот чертила. — Макар, иди в жопу. — Ну скажи. — Это мама. Пишет, как завтра будем развлекать ее мужика. Макар явно ожидал услышать другое: весь потухает, кивает и отворачивается. Антон сглатывает зависшую в горле слюну, трет лоб, поглядывая на телефон. Арсений уже наверняка ответил, но у Антона включен режим «не беспокоить», который заглушает уведомления, — чтобы не привлекать внимания. Звонок еще скоро. Офигеть. Если они с Арсением когда-нибудь соберутся, чтобы реально посмотреть Гарри Поттера, Антон сотрет себе память, чтобы задавать миллион вопросов Арсению, спрашивать у него про персонажей и сюжет, чтобы Арсений не замолкал — говорил с ним бесконечно. Такой хороший. Внимательный. Как же правда повезло всем, кто с ним близок. Антон тоже хочет быть близким ему. Может, даже самым близким. После истории Антон еще раз встречает Арсения — оказывается, он пока не ответил Антону в личных, но, когда Арсений на несколько секунд касается взглядом Антона, тот не отворачивается, а просто смотрит в ответ — без прищура, улыбки, движений. Хотелось бы, чтобы эти секунды стали отдельным миром. Бесконечно-охуенным. Из него Антон бы не хотел сбежать.