Дать задний ход

Катя не пишет Арсению ничего, кроме «я добралась». Этого оказывается достаточно, чтобы Арсений отправил ей «хорошо!» и сразу закрыл Телеграм. Достаточно, чтобы стереть — как наждачкой — последние несколько часов из памяти до завтрашнего утра. В подъезде сыро, прохладно — так обычно бывает в середине октября, но не в сентябре, когда даже ночи еще относительно теплые. Об этом, ешкин, каждый день со всей любезностью напоминают комары. Арсений понимает, что они, возможно, не могут найти ночлег и пытаются приютиться в человеческих домах, и он рад давать им убежище, только если они не будут высасывать его кровь. Сегодня Арсений проснулся в половине пятого, потому что настырный комар целился в его щеку. А утро… утро словно было вчера. На выходных. Такой длинный день. Арсению кажется, что он не спал двое суток. Ключ попадает в замочную скважину не сразу. Арсений невидимо лепит сказанное шепотом «блин» на дверь и уже через пару секунд забегает в прихожую. На обувной стойке — черные кроссовки Марины и круглые тапочки Арсения, которые он мигом хватает, — они похожи на панд с лохматой шевелюрой. — Я добрался, — на выдохе сообщает он, вставая на пороге кухни. Марина отнимает взгляд от плиты: задумчивость притесняется улыбкой — усталая, она вызывает у Арсения мягкое выражение лица в ответ. — Хорошо все? — Да, — отзывается Марина и зевает, прикрывая ладонью рот. Арсений хочет попросить ее пойти отдыхать, но он понимает, что Марина откажется — он пока не знает, что она готовит, но обычно она сидит до последнего, пока что-то не доделает. Иногда это мешает ей расслабляться: это Арсений знает. И, к огромному, как Маринина упрямость, сожалению, видит. Она молчит несколько секунд, за которые Арсений успевает вытащить из холодильника сковороду с кабачками и поставить ее на стол около кружки с уже остывшим, будто поседевшим чаем — настолько тускло он выглядит. — Как все прошло? — Нормально, — быстро говорит Арсений, не давая себе ни секунды на формирование иного ответа. — Мы погуляли, сходили в кафе. Красивое такое… Как в фильме! Я еще подумал, что это может быть… м-м, такое, знаешь, предзнаменование — надо зайти! Марина неожиданно смеется. Арсений возмущенно оборачивается с наколотым на вилку кабачком. — Что смешного! — Какое предзнаменование? — Легкий, едва слышный смешок. — Зайти в кафе? Арсений уже хочет сказать — да! Ему так показалось! Это определенно был знак — раньше эта кофейня не бросалась ему в глаза! — но щекочущий запал… объясняться съезжает по его руке, спрыгивает со стола и прячется под ним, заползая в тапочки. Дышит на пятки. Ощущение, что Арсений повел себя… глупо. Но Марина вдруг подходит сзади и кладет руку ему на голову, начиная закручивать волосы в завитушки — мягко, едва оттягивая пряди. Арсений поднимает грустный взгляд от кабачка, который точно под натиском печали скукоживается и складывается пополам. Вилка вместе с ним ложится в сковороду. — Мне не надо было угорать? — Нет, я… нет, все нормально, — осторожно говорит Арсений, стараясь держать глаза открытыми — его то ли клонит в сон, то ли размаривает от поглаживаний Марины, редких, плавных, почти невесомых. От нее пахнет чем-то тушеным — капустой? — Ты можешь смеяться над чем хочешь, вот. — Просто ты это смешно сказал, ничего больше. Ты иногда такие слова… бля, такие несуразные, я бы сказала, подбираешь. Вот ждешь чего угодно от твоего рассказа, но не «предзнаменования». Арсений слегка улыбается и снова берет вилку, запихивая кабачок в рот целиком. — Дожуй сначала, потом скажешь все, — просит Марина, когда Арсений собирается еще раз повторить, что все в порядке, и садится на стул около стены — он обычно пустует, ассоциируется у Арсения с гостями. Тут может сидеть Сережа, когда забегает на огонек разок или два в месяц, может — папа, и этот вариант Арсений бы судорожно вычеркнул ручкой с гелевыми чернилами и обязательно бы испачкался. И может еще один человек — Антон. Он сидел тут, когда они с Ильей приходили к Арсению в мае. От мысли о нем за окном почти расцветает сирень. Громче поют птицы, светлеет небо, и мир становится теплым и мягким — как несколько слоев перины на ощупь. Арсений сглатывает и медленно щупает кончиком указательного пальца уголок губ. — И-и… блин. Мы сидели в кофейне, да, которая на Минской… недалеко от «Лаваша». Я чай попил, не ел только… кстати! Кабачки прекрасные, — болтает Арсений, накалывая уже четвертый кабачковый кружок, — у меня мама такие же вкусные делала. Что бы я без тебя делал, я вообще не знаю. Марина тихо фыркает: — Жил бы, ну. — И закидывает ногу на стул, положив подбородок на колено. Бежевые спортивные штаны натягиваются в зоне сгиба. Она добавляет: — Спасибо. Арсений с улыбкой кивает. От короткого «жил бы» внутри разливаются холодные реки. Когда-то ему чудилось, что так не бывает. Что всегда нужен кто-то. И даже если со временем Арсений правда удостоверился, что ему легче, лучше, комфортнее, будто… теплее, если есть кто-то рядом, то он все равно помнит — нет, старается помнить, что, даже если вокруг никого не останется, даже если ему будет очень-очень-очень больно, его самого у него никто не отнимет. Эта мысль сложная. Комплексная. Ей надо прижиться, дать время. И еще — постоянно обращать на нее внимание, а то она раз — и упорхнет вместе с птицами в южные страны. Подальше от серости, грусти и игнорирования со стороны солнца. Арсений не считает себя солнцем, но ему кажется, что оно — настоящее, далекое — пытается каждый день достучаться до всех людей на земле. Кто-то его слышит, замечает, фотографирует, а кто-то — морщится и делает вид, что его нет. Необязательно его любить… можно хотя бы просто замечать. — Почему ты не говоришь про Катю? — Что? — замирает Арсений, вскинув взгляд. Вилка выпадает из пальцев, и он вмиг ухватывается за нее еще раз. — Ты сказал буквально про все типа, но не про Катю. Не нравится? Она и вообще все. Это та правда, какую обычно называют «обезоруживающей». Все слова, выстроившиеся в очередь на кончике языка, почти спрыгнувшие на губы, разбегаются — и Арсений остается с тишиной и потерянным взглядом, направленным на Марину. Та поджимает губы и издает кольнувший слух выдох. — Ладно, — бросает она так, точно Арсений одним только видом закрыл тему. — Если тебе так лучше, то окей. — Мне не лучше, — морщится Арсений, опуская голову и двигая кабачок крайним зубчиком вилки из одной стороны сковороды в другую. Тот оставляет блестящий масляный след. Больше ничего сказать не получается: весь тот запал, эмоциональный поток, который Арсений взращивал, пока шел домой, пока начинал рассказывать о прошедшем вечере, все его порывы неосознанно-осознанно спрятать отсутствие уверенного «мне понравилось» — все это привело к тому, что теперь Арсений не знает, как вернуть диалог в ту степь или тайгу, где не будет непонятных гремучих лесов, а только — ясное небо, светлое поле и отсутствие страха идти вперед, как в попытке угнаться за вечно удаляющейся линией горизонта. Это же так… легко. Правда? Марина не обвиняет его, никак не злится. Только, блин, как часто бывает, словно аккуратно касается щеки Арсения, поворачивая его голову в другую сторону — оттуда, куда он смотрел широко открытыми глазами, стараясь делать вид, что боковое зрение его обманывает и никакая… тревожная, давящая тень неосознанного не брызжет горячими слюнями в его затылок. Арсений редко обращает на это внимание сам. И эти слова о Кате, о том, что Арсений вообще… вообще не упоминал ее в контексте «понравилась» или «не понравилась», точно можно сделать определенный, конкретный выбор в пользу чего-то, когда у вас было две встречи и когда на одной из них разум заволокло дымкой… дымкой, блекло сияющей мыслями о чем угодно — о ком, — но не о человеке впереди, — все эти слова заставляют сейчас мгновенно перехотеть говорить. Подбирать слова. Как же, боже, тяжело, когда они уходят — когда они внезапно решают, что ты справишься и без них. Арсений подскакивает из-за стола, хватает сковородку и замирает, глядя на Марину: — Ты будешь? — Он кивает на кабачки. Марина отрицательно мычит и утыкается в телефон. Арсений прикусывает губу и сдерживает за почти стиснутыми зубами желание выбросить наружу странный, неразборчивый звук — почти истеричный, отрывисто-невменяемый. Как так происходит? Все же только что было хорошо, да? Марина не злится на него, не злится. Арсений видит, что она расслаблена, что ее молчание — это просто… просто молчание без потайных смыслов, намеков, без внутреннего эмоционального самобичевания, но каждый раз, когда наступает такая тишина — непредсказуемая и внезапная, — Арсению хочется добраться до мирового аудиоплеера и включить все существующие звуки, чтобы не оставаться одному. Но… Марина не уходит. Она тут — сидит на стуле, закинув на него согнутую в колене ногу, утыкается в нее подбородком и что-то разглядывает в телефоне. Она услышит Арсения, если он что-то скажет, она посмотрит на него и не сделает вид, что не услышала, — она будет здесь, и Арсению этого достаточно, даже если в итоге он уйдет в спальню, только пожелав ей спокойной ночи и ничего в итоге не объяснив. — Арсений, шуруй спать, — вдруг говорит Марина, и Арсений вздрагивает, не сразу понимая, что ему сказали: собственное имя рассыпалось ворохом беспорядочных звуков и достроило следующие слова эхом. — Потом поговорим лучше. — Я себя придурком чувствую, — тихо признается он, переставая пялиться на наклеенный на холодильник желтый квадратный стикер с кривым смайликом от Марины. — Зачем я вообще хожу на свидания, если в итоге прихожу с них грустный? Или… блин, не грустный, но… такой… — он хмурится, пытаясь вернуть себе слова — те играют в прятки, на которые Арсений не соглашался, — как будто автоматически расстроенный. Может, я так и буду до конца жизни? — Не будешь, — отрезает уверенно Марина, спокойно смотря на него исподлобья, лежа щекой на колене. Арсений знает, что не будет, но: — А если буду? Да, я понимаю, что это… катастрофическое мышление, как бы… все или ничего, но это уже продолжается несколько лет! Я так давно ни в кого не влюблялся так… по-настоящему, что я… я даже боюсь, что у меня это чувство атрофировалось. Вот! — на выдохе проговаривает он. — И я понимаю, понимаю, елки-палки, что так случается и что, значит, пока я еще не встретил того человека, с которым… все будет так, как мне нравится, как ему нравится, — сразу добавляет Арсений, — но мне каждый раз все… сложнее себя в этом убеждать. Он внезапно обнаруживает себя уже не около холодильника, а около окна — небо за окном чудится главным слушателем арсеньевской истории, самым вовлеченным зрителем его жизни. А кухня, тепло-оранжевая, греющая, воспринимается единственным безопасным местом в этом мире — здесь до Арсения может добраться только он сам. — Арс, ну это просто то, как оно должно быть. Даже если у тебя еще несколько лет отношений не будет, ты же знаешь прекрасно, ты нихера не потеряешь. Арсений с кроткой улыбкой негромко говорит: — Я старею, вообще-то. — Если бы не бубнил постоянно, я бы поспорила, — ответно улыбается Марина. — Короче, твой трах мозгов самому себе — это бессмысленно. — От этого никуда не деться. — А-а-арс, — тянет Марина таким тоном, словно Арсений уже полчаса убеждает Марину, что, если улыбаться всем людям на улице, мир станет добрее — и, господи, он правда в это верит, хотя Марина почему-то убеждена, что улыбка не спасет человечество, — я тоже пиздец как загоняюсь постоянно, переживаю из-за всего подряд, но просто… нельзя себя вообще доводить настолько. Арсений прикрывает глаза — они явно устали от линз, — и утыкается виском в стену, водя кончиком пальца по подоконнику. — Я не довожу себя. — У тебя просто бывает такое. Поэтому лучше иди спать. — А почему ты загоняешься? — загорается Арсений, широко распахивая глаза и мысленно сравнивая себя с заклинившим карманным фонариком — пару мгновений темноты перекрылись вспышкой света. — Хочешь, поговорим? Марина качает головой и кладет телефон на стол. — Нет. Хочу, чтобы ты щас пошел спать. — Но ты… — Арс, я все равно заебалась и больше не хочу вообще словами разговаривать. Это — щелчок по выключателю. Арсений сразу кивает, натягивая на губы улыбку, и уже через несколько минут оказывается в темной спальне. Занавески он задвинул еще по приходе домой — горит только красная кнопка удлинителя на рабочем столе. Стены комнаты ощущаются батареями: к ним хочется прикладывать ладони, как если бы они умели по-настоящему греть. Укрывать его не как одеяло — как руки близкого человека. Когда Арсений укладывается в постель и берет телефон, он разом — словно ему отдали отобранное воспоминание, одним махом впихнув его в руки, — осознает, что так и не ответил Антону. Это действует как катализатор начинающей закипать вины: Арсений же помнил о его сообщениях, когда поднимался на третий этаж, когда снимал обувь и когда здоровался с Мариной. Держал в голове одно-единственное: «Антон», и от этого имени ребра оплетают теплые кружевные ленты, словно Антон собственноручно нагрел их. Или… блин, сварил? Какая гадость! Хотя кто-то ест кожаные ремни, наверное… Арсения передергивает. Он пару раз стучит по подушке, поправляет наволочку и, выдохнув, ложится набок, слегка сгибая ноги в коленях. Непрочитанных сообщений нет — антоновское «спасибо, что сказали» настырно примагничивает взгляд. Ответ кажется… печальным. Быстрым — как чирка при попытке расписать ручку. Арсений помнит, что Антон ответил ему практически мгновенно. Но, может, ему правда с этим… нормально? Антон занимается другими делами, не вспоминает про Арсения — и разве должен? Даже сам Арсений умудрился забыть, дурачина! Антон не онлайн. Под именем держится короткое «был в сети час назад». Арсений отчего-то начинает дышать медленнее — легкие и сердце перестали бежать. Под голосовым сообщением — ряд обычных, текстовых. Арсений по несколько раз перечитывает каждое. Почему сложнее зимой? Из-за погоды? Нет, не смешно, интересно) День рождения уже был? Арсений громко вздыхает. Антон так много… спрашивает о чем-то. Ему правда так интересно — даже о Сереже? Арсений вспоминает, каким было начало общения с Женей, и не может воспроизвести и пяти подобных сообщений. Было ли Жене так же интересно? Не пытался ли он с самого начала только… затащить Арсения в постель? Или дело в том, что они с Антоном — совершенно разные люди? Иначе показывают интерес. Иначе выражают эмоции. С Антоном посложнее — Арсений практически не разговаривает с ним в реальности. Не знает, улыбается ли тот от арсеньевских ответов, смеется ли он по-настоящему с шуток, не знает, какое у него лицо — спокойное, серьезное, грустное или веселое? Где он находится, что вокруг него, один ли он или с кем-то из родителей? Вы только посмотрите на эту морду [Фотография] Сейчас сидел на кухне на диване чай пил, Чупа залез на спинку, начал ходить сзади и хвостом мотылять, в итоге засунул его мне в кружку Что за человек Это — последнее сообщение перед тем, как Арсений зашел в сеть и написал Антону, еще будучи в кофейне. И… ох. Оно отправлено только через сорок минут после фотографии и рассказа про кота. Арсений гнет брови. Почему это выглядит так, словно Антон хотел… напомнить о себе? Арсению кажется же, да? Кажется? Может, интернет не работал, отправил сообщение позже. Может, Антон написал это без скрытого вуалью небольшой шутки намерения?.. Если бы Арсений только ответил сразу… Прикусив нижнюю губу, он нажимает на треугольник «play» — голосовое грузится пару секунд. Потом по комнате разлетается голос Антона — так громко, словно он находится здесь. Арсений убавляет звук и включает аудиосообщение заново. — Меня осень бесит иногда, знаете, типа погода фу… прям фу. Сентябрь похож на дальнего родственника, — Антон смеется, и Арсений хихикает вместе с ним, — приходит, когда его не ждут, че-то хочет от тебя постоянно. А октябрь красавчик. Весь в золоте, — к губам лепится перманентная улыбка: его приятно слушать. — К ноябрю претензий нет, я там ваще… вообще уже забываю, что школа существует. Короче, осень мне нравится, но я больше по весне. Там прям хорошо. Май люблю очень. Арсений переслушивает голосовое еще один раз, чувствуя, как покалывает от улыбки щеки, — та никуда не уходит. Становится бесконечным синонимом фразы «мне интересно тебя слушать». Потому что неважно — говорит Антон об игре, котах или осени, Арсению это все так нравится, что, когда он уже собирается писать Антону сообщения, проходит, наверное, пару минут — и Арсений их не замечает. Они сливаются друг с другом, как сливаются ночные часы, пока спишь. А Антон в сети — короткое «online» со значком телефона на мгновение Арсения затормаживает. Но он все же печатает:

Прости, что так ничего и не написал тебе! Сейчас наконец послушал голосовое )) Октябрь правда в золоте )) а ноябрь немножко давит приближающейся зимой, может, поэтому ты так про школу сказал. Кстати! Мне тоже очень нравится май! Гулять особенно люблю в это время ))

Может, и из-за погоды тоже, но там больше в другом дело, наверное. Наружу всякое вылезает, но все хорошо..!! В том году лучше с этим было. [Ответ]

Арсений уже почти набирает другое сообщение, когда Антон заходит в диалог. Ощущение, что Арсения застали за чем-то… личным. Но Антон пока молчит — и Арсений отправляет:

Нет! Будет в ноябре )) уже думаю над подарком. И спасибо за интерес )) [Ответ]

Такое мудрое лицо у него! [Ответ]

Он так любовь выражает, я уверен 🤣🤣 Ты допил чай или?.. [Ответ]

Антон остается в диалоге — Арсений делает то же самое, когда присылает последнее сообщение. Смотрит: Антон начинает печатать, потом перестает, затем снова что-то набирает — и это затягивается на одну долгую минуту, за которую экран телефона успевает потускнеть, а Арсений — зевнуть. Так тепло… Рад, что вы живой Ничего [Ответ] Я пока дома дела делал Тоже в мае люблю гулять) Арсений прикусывает губу и на секунду прищуривается. Около сердца притаивается что-то… нежно-игривое. В смысле наружу лезет?.... Вы про самочувствие? [Ответ] Класс [Ответ] Не за что Подарите ему семена чечевицы, вырастит вам для соуса Арсений смеется — он уже рассказывал Антону про свою идею-фикс? И когда успел! Вам лучше не знать [Ответ] И — вот оно. Снова! Арсению хочется продлить время, заморозить его, как принесенную Олегом малину, которую Арсений уже, еще не дождавшись зимы, подколупывает и бросает в чай. Хочется сделать что-то невероятное — сломать стрелку мировых часов, опрокинуть их и сбить циферблат, лишь бы… лишь бы только ночь не заканчивалась. Лишь бы только Арсений мог продолжать с Антоном говорить. Не хочется его выделять, честно! Но Арсений, не особо имеющий опыт долгих переписок, находит разговоры с Антоном в сети пока что самыми увлекательными в его жизни, даже если они обсуждают намочившего в чае хвост Чупу — одного из двух рыжих котов Антона. И этого времени… всегда так мало. Хочется его растягивать, как эластичный бинт, вытягивать, пытаться оттащить себе кусок — тех самых лишних минут в сутках. Блин, и это все так наивно! Конечно, наивно! Но Арсению пофиг — хотя бы сейчас. Он завтра все равно тысячу раз прокрутит в мыслях пластинку с записью сегодняшней переписки, поэтому можно хотя бы сейчас… остаться там, где есть Антон, но нет неловкости и страха, что это все неправильно, бессмысленно, совершенно бесполезно, — пусть шагают далеко и надолго! Хотя бы до утра.

Мирового масштаба? [Ответ]

Клево!! Май- чудесный [Ответ]

Да, про него. Это очень сложная штука, я не думаю, что стоит вообще на ней останавливаться )) [Ответ]

Я очень смеялся с этого! Когда-нибудь обязательно попробую чечевичный соус.. кто бы что мне ни говорил

Понял тебя, Антон, храни свои секреты [Ответ]

Если убраться на кухне это мировой масштаб, то да) [Ответ] Арсений прикусывает губу. Почему? Думаете я не пойму? [Ответ] Еще чего, елки-палки. Да пусть че хотят говорят)) надо идти к мечте [Ответ] Антон… очень милый. Может, это «надо идти к мечте» и сказано больше в шуточной манере, но оно все равно откликается тягучей нежностью в груди и быстрой улыбкой на лице. И… Арсений вдруг подмечает одну… особенность: они оба всегда друг друга ждут. Если отвечает Антон, Арсений только молча читает, а потом уже говорит свое, если пишет Арсений — Антон делает то же самое. Это кажется таким… трогательным, необычным, что Арсений даже думает это озвучить, но машет ладонью — фигурально: на самом деле обе руки держат телефон. Может, Антону вообще безразлично, кто там кого ждет, а один Арсений только фокусируется на этом!.. Он вообще много-много сомневается в том, правда ли Антону настолько интересно с Арсением, что он так часто ему пишет, отправляет фотографии, рассказывает что-то о прошедшем дне, делится мнением о разных штуках — музыке или книжке. Хочется верить: да, блин, ему настолько интересно — и каждое новое оповещение от него это только подтверждает, но порой мысли освещает лампочка сомнений, порождающих желание отступить или перестать… перестать так часто говорить. Пока что Арсений не останавливается — все-таки Антон правда интересный для него человек, и разве есть что-то плохое в том, что они болтают? Ничего же больше такого! В школе подобной возможности толком нет — Арсений работает (старается!), а Антон сидит на уроках. Во время перемен он чаще всего не один: его окружают друзья, одноклассники, и Антона в одиночестве Арсений в последний раз замечал в собственном кабинете — когда Антон приносил ему мятное печенье. Еще с момента, когда Антон только-только написал Арсению, что он готов поделиться ими с ним, Арсений метался от удивленного «господи, серьезно, со мной!» до смущенного «как мне поблагодарить Антона за это?» — и ведь одного «спасибо» правда мало: оно не сможет покрыть всю ту радость, какую Арсений испытал, когда Антон забежал к нему на перемене и даже задержался после начала следующего урока. Арсению не хотелось выделять желто-красную мысль, беззвучно просящую Антона посидеть с Арсением еще. Это так… странно, блин. Непривычно. Нет… Арсений уже давно хотел побольше разговаривать с Антоном — как с человеком, отделенным от далекой, безымянной толпы. С человеком, сообщения от которого вызывают волнение и интерес. С хочу-за-тобой-наблюдать человеком. Давно. С весны?.. С зимы?.. С марта? Когда Арсений оттеснил Антона от остальных? Когда исчезла его фамилия, обозначение класса, когда одного только имени стало достаточно, чтобы быть уверенным в том, о ком речь. Не об Антоне из начальной школы, не об Антоне из пятого или шестого класса. Нет… нет, другом Антоне. Том, который пишет ему забавное «надо идти к мечте». Который интересуется Арсением. Который… хочет интересоваться Арсением. …наверное, в том самом смысле. Арсений приоткрывает глаза — он даже не заметил, как опустились веки. В комнате по-густому темно, экран телефона потух; левая рука сжата в кулак — Арсений расслабляет ее и тыкает по дисплею, чтобы ввести пароль. Возможно, когда-нибудь Арсений поймет все от начала и до конца — как резко осознают что-то герои книг или фильмов. Сам он… уверен только в одном: то, насколько искренне его тянет к личности Антона, не передать фразой «очень сильно». Так тянет к новым людям, в которых разум, душа, психика — все что угодно — видят что-то близкое. Давно знакомое. Возможно, когда-то утерянное. Или еще не обретенное. И все же… как это странно. Может, он сам себя обманывает: скорее всего, его так же тянуло к Леве, когда он был на втором курсе бакалавриата. Так не привлекал Женя, не привлекали те, с кем Арсений договаривался увидеться на одну ночь, но… что-то похожее… трепещущее, мягкое возникло при знакомстве с Левой, с Сережей. С людьми, которые впоследствии заняли две важные странички в арсеньевской книжке жизни — с однотонной обложкой и маленьким «Арсений» снизу. Это, наверное, наивно, сравнивать Леву и Сережу с Антоном, да?.. Это две разные категории, два разных уровня общения — но Арсений правда не помнит больше никого, кто мог бы увлечь точно так же на самой первой ступеньке общения. Если только его память не подводит… Она, блин, может.

Так, я отвлекся.. секунду!

Антон мгновенно читает и отправляет смайлик — двоеточие со скобкой.

Кухня- это буквально сердце дома! Важно о нем заботиться )) [Ответ]

Нет, ни в коем случае. Просто эта тема может быть выматывающей.. И, может, ты вообще о другом хотел бы говорить, а не о моем недоанабиозе зимой )) [Ответ]

Почему вы так решили Мне же интересно Когда приходят ответные сообщения, Арсений аж притормаживает и пару раз их перечитывает, будто… пробуя, сверяясь с ощущениями. Голова затихает, и тишина спальни начинает звенеть — Арсений трется щекой об подушку и печатает:

Блин, даже россказни о подобном?

Мне все интересно Если вы не хотите, не надо Просто мне реально интересно о вас узнавать что-то Обращение на «вы» царапает зрение. Арсений покусывает губу — кончик языка упирается в верхнюю.

Слово «интересно» уже кажется ненастоящим..

Аахахах немного

И спасибо, Антон, правда )) мне тоже о тебе узнавать что-то нравится. Я в принципе обожаю знакомиться с новыми людьми, а с тобой тем более!

Почему Арсений слабо-судорожно выдыхает. Часы вверху экрана показывают одиннадцатый час.

Ты кажешься очень умным человеком! Я всегда это замечал ))

Извините я вспомнил, как разбил вашу кружку, и захотел сказать, что тогда я не особо по-умному себя вел Как и в другие разы

Все хорошо

И это про другие разы тоже

Антон не читает сообщение минуту или две. Арсению кажется, что они оба подумали об одном и том же — о том, что было в марте. Не то чтобы Арсений сильно зацикливается, но, блин, когда начинаешь общаться чаще с человеком, который поцеловал тебя полгода назад… не получается игнорировать это вообще! Арсений старается принимать это. Антон все еще переживает? Это, наверное, совсем неудивительно. Не верится, что это правда было. Спасибо Вы тоже очень умный

Прямо умняшка

Как ты ))

Давно пора в умники и умницы, поступлю в Сорбонну, пришлю открытку из Франции и круассан Голубем

Хахахах. Хорошо!

Улыбка — бесконечно-теплая. Арсению так хочется увидеть Антона, чтобы тот тоже посмотрел на нее и улыбнулся ему в ответ — он бы обязательно это сделал… почему-то Арсений в этом уверен. Они обогнули тему тревожного состояния Арсения зимой — и, может, блин, это даже к лучшему. Арсений не уверен, что это будет хорошей идеей — рассказывать об этом сейчас. Не то чтобы он не доверяет Антону, просто… не стоит забивать ему этим голову. Еще и на ночь глядя, ага! И когда Арсений был в кофейне — не прошли ли целые сутки с того момента, как он заказывал чай, как сидел с Катей за столиком у окна и как прощался с ней у парковки?.. Не перелистнулся ли календарь на октябрь, не прошла ли еще одна рабочая неделя? Как так получается, что иногда в одном длинном вечере — буквально одна маленькая жизнь? Арсению так нравится эта мысль, что он говорит об этом Антону, — тот пишет, что он такого еще никогда по-настоящему не ощущал. Все пролетает быстро, стремительно, и только в деревне, по словам Антона, получалось хотя бы немного замедлить время. Хочется загадать желание: пусть у Антона почаще будут маленькие жизни в одной большой, кажущейся бесконечной дороге куда-то далеко-далеко. Пусть он смотрит на горизонт, но тот не будет ни отдаляться, ни приближаться — пусть он станет чем-то настолько… стабильным, привычным, что не нужно будет постоянно что-то выдумывать, чтобы догнать убегающий мир. Пусть он всегда будет в поле зрения — одинаково отдаленный. Арсений надеется, что когда-нибудь он полноценно пожелает того же себе. На небе не видно звезд — ни одна из них не падает, но это вообще, блин, не значит, что на другом конце земли сейчас с неба не отвалилась, как аппликация из желтого картона, другая звезда — и Арсений загадает желание, думая о ней. Ведь так приятно и тепло думать, что кто-то возьмет да исполнит его.

***

Нихуя себе мужик модный. Антон так и говорит: — Зырь, зацени шляпу. Он кивает на чувака в остроконечной шляпе — выглядит она так, словно этот мужик вылез из вселенной Гарри Поттера и нацепил на башку немую мандрагору. Макар коротко смеется. Добивает: — Это Боярский в Залупинск приехал. Концерт на площади даст. Антон фыркает, чувствуя, как от беззвучного смеха трясутся плечи. — Усов нет. — Он сбрил их, — очевидным тоном отвечает Макар, когда они с Антоном протискиваются через толпу галдящих малолеток около книжного. — Люди меняются, Тох, никто не должен быть одинаковым постоянно. Даже Боярский. — Глубоко. Всю ночь репетировал? — Не осуждай. На лицо лезет улыбка. — Никогда. И… сука. Откуда столько людей? Почему им вообще позволено иметь ключи от собственного дома — чтобы они в единственный нормальный антоновский выходной без домашек и остальной хуеты выбирались наружу и заполняли собой пространство? Очередь в туалет, толпа около эскалатора, свора личинусов вокруг, внутри, вдоль фудкорта — дома унитаза, ступенек и кухни нет? Повыползали. Спать надо, блять. Антон бы так и сделал, если бы Макар не вытащил его с просьбой сгонять с ним в «Детский мир», чтобы купить кому-то какую-то развивающую мозги игру. Антон хотел пошутить, что ему нужна точно такая же, но в последний момент передумал это писать — прикол оказался смешным всего на пару секунд. — Почему завтра вообще есть школа, я не понимаю, — говорит Антон, разглядывая блестящую вывеску буржуйского магазина одежды — внутри все однотонное, аккуратно развешенное, вдоль стеклянных прозрачных дверей закреплены белые гирлянды. А еще там никого нет — все прутся в соседнюю «Терранову». — Блять, когда каникулы уже. — Я уже так устал, — бодро говорит Макар, то и дело обгоняя Антона, который, несмотря на любовь к быстрой ходьбе, сейчас еле переставляет ноги. — Как собака. Хочу, знаешь, как в детстве, пойти на процедуры такие… ну типа это, как оно, — он щелкает пальцами и останавливается, дожидаясь Антона, — электросон. Лежишь с кайфом, тебя током бабахает, тебе хорошо. — Там прям бабахает? — Не, не сильно, просто нервная система релаксит, — объясняет Макар научно-популярным способом. — Мне лет пять было. Там че-то с обменом веществ ерунда была какая-то, прописали спать ходить в больницу. Антон в ахуе: он в детстве только мотался к знакомому маминому аллергологу и к педиатру, когда стабильно раз в год заболевал. До сих пор такая херня: все вокруг успевают уйти на больничный осенью и зимой, а Антон даже не может придумать отговорки, чтобы не пойти — мама его насквозь видит. Температура поднимается, сука, только тогда, когда не надо. Как было в феврале. Охуевшая. Лучше бы его в марте скосило, чтобы он не протирал подоконники в туалете, сидя там, как какой-то гоблин из «Мишек Гамми». Как тот мелкий, Подлиза. Антон тоже любит всем рты подлизывать и вылизывать — пока что это заценил только Арсений. Су-ука. Когда-нибудь вообще получится забыть об этом? Не о губах Арсения, а о том, что он, блять, сделал. Губы и рот Арсения он не вырежет из памяти никогда, даже если смог коснуться их всего на несколько секунд. — Это звучит как мечта, — говорит Антон, проведя языком по нижнему ряду зубов, и морщится: мимо проходит огромный мужик, от которого несет лимонным освежителем воздуха. Еще одна причина сидеть по воскресеньям дома. От Арсения всегда, блять, нормально пахнет. Вкусно, приятно. Разок от него несло бухлом. Или два. Но — блять! Все мы люди. Тем более деда Антона с его перегаром, укутанным в запах помидорного рассола, никто не переплюнет. А Арсений еще и красивый. Антон зачем-то вглядывается в людей, сидящих на фудкорте. В основном это подростки — залипающие в телефон или что-то друг с другом обсуждающие. Сам Антон себя к ним не причисляет. Это… странная хуйня. Он ее еще в начале года заметил: не получается называть себя подростком, словно он уже перескочил через эту возрастную стадию, хотя по этой бренной земле он шатается только полных шестнадцать лет. Словно его взгляды на что-то настолько другие, что остальные — чужие — не дотягивают. Блять, ну объективно: Антон умнее половины его одноклассников. Ему вообще не стыдно так думать, когда он вспоминает все те истории с лизанием мусорки за деньги, сниманием трусов посреди класса и вертух девочкам из-за слов одного дебила. Он сам не раз — вот вообще не раз — страдал херней, но от этой херни страдали потом только он и его разум. Мама всегда рассказывала, что Антон в детстве был часто спокойным и молчаливым — не истерил в магазинах, если ему говорили «нет» в ответ на просьбу что-то купить, не уходил далеко от дома и мог проводить время с собой, если его просили пойти поиграться. Бля. Пиздец. Ему говорили делать это абсолютно всегда, когда родители срались. Антон не вырисовывает четкую картинку, но может вспомнить, как стоял на лестнице, держась за перила, пока мама и отец орали друг на друга. Вот тогда. Тогда его просили уходить и не слушать. Что было за закрытой дверью своей спальни — Антон уже не знает. Дед тогда еще не жил с ними, а из животных были только Миша, в то время постоянно шатающийся по улицам, и Радик — наматывающий километраж по двору. Какая же хуйня. И — сука — даже в этих воспоминаниях, больше похожих на блеклые вспышки, его отец не говорит ни слова. Открывает рот, размахивает руками, но ни один звук не доносится до Антона сквозь время. Только мамин голос, наверное, дрожащий, громкий, будто обретает руки и разворачивает его спиной к кухне. Толкает вперед по лестнице, мол, иди, Антон, нечего тебе тут стоять. Антон, иди. Иди. — Че молчишь? Антон трясет головой и недоуменно уставляется на Макара. — Что? — Я, значит, тебе тут про пиздюка затираю, а ты… Голос формирует звуки, слова, но сам Антон все еще не здесь — стоит, пятилетний, на лестнице на кухне и пытается заставить себя идти. Не слышать крики, ссору, оказаться на другом этаже. Лучше — в другом мире. — Какого. Это было сто лет назад, уже похуй. Все. — Ты че, вообще все прослушал? Я про племяша моего. Ему два года стукнуло уже. А я ведь только видел, как он в ходунках ходит и пытается папку своего на балконе закрыть… Отец все равно уже почти призрак — от него остался только номер телефона. И липко-мерзкий след большой ладони на спине. — Аха-а, а как он любит ссать на людей. Я пока избежал этой участи, в прошлый раз пострадала мама. Тяжело быть бабушкой. Бля, и дедушкой тоже… Не хочу быть дедом. А ведь когда-нибудь придется. По крайней мере теперь у Антона не только мама, Миша и Радик. И он все еще умеет себя развлекать и без помощи других людей. И заебись вообще. — Может, раз он тебя не обоссал еще, он тебя меньше всех любит? — предполагает Антон, разминая шею и одергивая ветровку. Количество людей вокруг только увеличивается. — Я не обижусь. Обрывки смеха тонут в веселой музыке, играющей в «Детском мире». Они торчат там минут двадцать: Макар думает забить на пожелание мамы и купить племяннику Беби Бона, который умеет ссать и плакать, а потом еще падает в ностальгию, когда натыкается на стеллаж с фигурками животных и динозавров. У Антона до сих пор пластмассовый протоцератопс где-то на полке стоит — единственный выживший из всей стаи. Детские магазины наталкивают на ебаные воспоминания, из которых Антон еле успел сбежать, пока они сюда шли. В груди — холод, оборачивающий сердце колючей проволокой. Легче думать, что у Антона все было заебись, когда он был маленьким. Игрушки, гулянки, каникулы в деревне, несколько поездок на море — и охуенная жизнь в итоге. Еще бы поверить в это. — Стоп, — вдруг резко затормаживает Макар и замирает на выходе из магазина с коробкой магнитной мозаики, прижимая ее к боку, тогда, когда Антон уже представляет, как поест картошку фри и поднимет себе настроение. — Блять. Стой. — Что. Антон переводит взгляд туда, куда смотрит Макар. Кроме толпы он не замечает ничего необычного. — Там она. Антон молчит. Блять, и кто «она»? — Мира, — шепотом выдавливает Макар, и Антону кажется, что это он даже не ему говорит, а самому себе, чтобы осознать. Антон хер знает, как выглядит Мирослава, поэтому он только поджимает губы и переводит взгляд на Макара. У того в глазах застывает, как смола, испуг. — Че ты ссышь так? Макар ничего не отвечает и — Антон аж опешивает — за одно длинное мгновение пересекает фудкорт и догоняет высокую девушку, идущую к ним спиной. У него в жопе точно ебаный ускоритель. Подходить к ним кажется тупой идеей — как и продолжать загораживать выход из магазина. Лысый охранник оглядывает Антона с ног до головы — хочется послать его нахуй, но Антон только недовольно сводит брови. Макар о чем-то говорит с Мирославой; со стороны та выглядит как они, никаких отдельных ачивок, сигнализирующих о ее взрослости, нет: они с Макаром даже почти одного роста — тот выше на половину головы. Антон обходит фудкорт с другой стороны и останавливается около книжного. Бешенство, с которым он проснулся в этот мир, выедает последний комок спокойствия, зажатый между ребрами. Блять. Сука. Как же хочется домой. Время показывает только половину двенадцатого утра. Антон проверяет, не писал ли ему Арсений, быстро пролистывает его страницу и убирает телефон в карман джинсов. Самая хуевая хуйня — это топ-5 друзей в Контакте. Раньше первые три места занимали Макар, Димка и Журавль, и Антон даже не обращал на это внимания: ему в принципе похуй, кто там самый первый, но теперь, блять, в его виртуальной жизни появилось еще одно лицо — красивое, яркое, буквально незабываемое лицо. С ним Антон переписывается чаще, чем было до августа. Чаще, чем было в начале сентября. И это лицо решило подняться в списке друзей до третьего места — Антону было бы так же похуй, потому что он банально не следит за этим, если бы это не могло его… их спалить. Переписки с Арсением — это секрет. На них стоят мысленные кодовые замки, пароли, они перекрыты каменной плотиной тысячи мыслей, никто… никто не должен об этом знать. Очевидно. Антон делает вид, что ничего в его жизни не изменилось — он все так же ходит в школу, у него все так же нет девушки, а вечерами он все так же сидит на кухне с мамой и разговаривает с котами. Он делает вид. Не хочет, чтобы кто-то знал про их общение с Арсением. Антон пытался понять: это потому, что Арсений старше и он школьный психолог, или потому, что ему просто… не хочется, чтобы кто-то лез в эту часть его жизни? Он так и не понял. Его злит, что кто-то пытается проломить его мозг, чтобы узнать, нравится ли ему кто-то, влюблен ли он, о ком он думает и думает ли, и когда есть что-то извне — гребаный Контакт, двигающий «друзей» по частоте общения с ними, — что может разъебать построенный Антоном то ли специально, то ли нет барьер до молекул, он испытывает грязно-серое желание больше никогда не выходить из комнаты. Заколотить окна дверцами от шкафа. Передвинуть кровать к двери. Сказать миру: отъебись от меня. Сказать: закрой свой ебаный рот. Не лезь. И это то, что в его голове безвылазно. Как будто с появлением в его жизни Арсения — не как объекта… влюбленности, а как постоянного, охуеть, собеседника — к запрятанной в темном углу квадратной коробке, на которой выведено красным фломастером «не трогать — убьет», приставили еще одну. Пока без надписи. Пока небольшую, но каждый день рвущуюся во все стороны. Разрастающуюся. Антон трогает обе — знает, что его ебанет, как зарядом в двести двадцать вольт, но все равно лезет. Ему можно. Это его ебаные коробки. Никому больше нельзя. Ни единой пылинки там быть не должно. Пусть кто-то только попробует. Бля. Антон не знает, как его голова делает это. Он не знает, как его мозг порождает такие… пугающие, скользко-пугающие мысли. Каждый раз, когда его накрывает подобным порывом озлобленности, попыткой защититься, даже когда его не трогают — как сейчас, когда людям похуй на его существование и они просто обходят его, опершегося на стеклянные ограждения и смотрящего через прямоугольные дыры в полу на первый этаж торгового центра, — Антон задается вопросом: что с тобой, блять, не так? Кому ты нахуй сдался? Наверное, всему миру на него плевать. Димка с Макаром, когда гуляли в начале сентября, обсуждали синдром главного героя — говорили, что, бывает, они чувствуют себя так, словно все вокруг было смоделировано только для их существования, что все люди, ситуации, здания и города — все только средство создать фильм в реальности. Антон не лез в разговор, шел позади, отвечая на сообщения Арсению, но краем уха уловил пару слов — и об исключительности тоже. Антон ведь считает себя… таким, да? Главным героем. Все неудачи, ошибки, все хорошее и приятное — все только с ним происходит. И если кажется, что у кого-то тоже жизнь, то только кажется. Как вообще такое возможно? Откуда эта хуйня, это убеждение берется? Где не вовремя полили землю, что Антон вдруг ощущает эту херню — и не только он один. Вот. Снова. А если он единственный, исключительный, самый главный в этом мире, если все создано только для него, Арсений тоже — только для него? Антон бросает взгляд на Макара, проверяя, на месте ли он, и снова лезет в телефон, вбивая в браузере быстрое «синдром главного героя», чтобы не забыть. Почитает дома. Арсений ничего не присылал и в сети тоже не был. Антон читает вчерашнюю переписку, натыкается на арсеньевское «и почему у меня в кабинете до сих пор нет твоей личной голограммы для воспроизведения шуток ))» и, фыркнув, невольно улыбается. Он уже не помнит, о чем шутил, но вчера у Антона было клоунское настроение весь день — он развлекал Арсения голосовыми. Бля, еще в одном из них он случайно сказал «хрень» — Арсений никак на это не отреагировал, и Антон ему благодарен. Все-таки классно, когда у тебя есть кто-то, даже если это просто… общение. Антон не уверен, что имеет хотя бы какое-то ебаное право на слово «дружба». Ни о чем другом тем более не может идти и речи. Арсений за эту половину месяца уже пару раз и так пропадал куда-то вечерами, и Антон почему-то… сука, уверен, что дело не в походе в кино или вечере с книжкой — в таком случае он хотя бы иногда объявляется. Рассказывает что-то про сюжет, делится мнением о персонажах, даже если Антон нихуя не понимает, о чем речь, — ему все равно интересно. А тут… Бывают такие вечера. Вечера, когда Арсений внезапно или с предупреждением выходит и не возвращается либо до поздней ночи, либо до утра. Он ранняя пташка — практически всегда бодрая. Антон приподнимает уголок губ и обтирает улыбкой воротник ветровки. И в эти вечера — кулаки сразу сжимаются, несмотря на довольную рожу, — Антону не нужно спрашивать, с кем он был. Он и не спросит: кто он такой, блять, чтобы интересоваться таким. Похуй, ага, он сам знает: очевидно, что с девушкой — либо на свиданки ходят, либо трахаются. Странно отрицать это. Вау. Арсений продолжает заниматься сексом, даже общаясь с тобой, вау. Сюрприз, нахуй. Между ними все равно есть граница: Антон не осмеливается ее переступить. Там, за этой линией, можно узнавать, один ли Арсений, в отношениях ли он. С кем он ходит на свидания и кого провожает до дома. Кого зовет к себе или к кому идет. Там он рассказывает о каких-то переживаниях, о том, что все-таки происходит с ним зимой, а не мягко — охуеть как аккуратно, умело — начинает говорить на другую тему. Как эту стену проломить-то, а? Антон умеет пользоваться кучей инструментов, и он готов использовать каждый — молоток, дрель, гвоздодер, — но будет ли от этого толк, если Антон раскрошит блядскую незримую границу до каменистых пылинок, а Арсений просто возьмет — и отвернется. Разочарованно посмотрит. Подожмет губы, отведет взгляд. Посеревший, блеклый взгляд. Без слов покажет: ты еблан, Антон. Он и так это знает. Да, можно наслаждаться тем, что есть, но… Но — что? Вот что — но? Ничего. Никаких ответов. Интернет, словари, энциклопедии — все отступает в сторону, потому что, что бы оно там ни изучало, на самые нужные нормального ответа, сука, нет. «Но я хочу больше». «Но я хочу другого». Но-но-но. И еще сто шестьдесят два «но», от которых язык сохнет и лепится мертвой кляксой к небу. Антон вздергивает голову, оглядывается на вывеску книжного. «Моя книга»? Нет, блять, общая.

Стою около книжного магазина

Думаю типа, может купить себе часодеев

У нас дома есть книги, но они больше дедовские, а у меня только справочники какие-то кажется

Арсений мгновенно появляется в сети — Антон даже не успевает моргнуть. Проверить, не возвращается ли Макар. Под собственными сообщениями всплывает ответное арсеньевское: Оо!!! Доброе утро Да день уже. Народу дохуя, никто не спит, блять. Но Антон все равно улыбается.

Утра, страна

Тебе не нравится читать через телефон? Если да, то у меня есть все части печатные. Могу по одной тебе таскать -в обмен на домашние яблоки. )) [Ответ] Антон прыскает — Арсений снова о яблоках. За последние полторы недели он уже пару раз напомнил Антону, что тот еще в последний день августа обещал поделиться с Арсением яблоками без пестицидов и «всякой муры химической». Антон постоянно забывает об этом, хотя каждый день проходит мимо ведра с зелено-желтыми яблоками, привезенными на той неделе дедом из деревни, и успешно их игнорирует. В какой-то момент Антон точно объебется: мама их засушит, сделает из них повидло и варенье — и останется Антон без бесплатной книги (блять! Арсеньевской книги из его дома!), а Арсений — без деревенских плодов. Жаль, нельзя его туда увезти… погулять с ним по полям, попрыгать со старого деревянного пирса, покормить его клубникой с грядок и сходить в уличный душ… Антон покараулит Арсения и его шлепки снаружи. Подержит полотенце, да. Именно так.

Норм бартер!

Ок

Завтра принесу тогда

Отправив сообщения, Антон проверяет, не украл ли какой-нибудь дяденька Макара с помощью карамельного батончика, но жуликом может быть только Мирослава, сейчас с улыбкой слушающая машущего руками Макара, — они встали сбоку «Глории Джинс», чтобы, видимо, не мешаться. Прямо голубки. Антон еще секунду пялится на них, а потом со вздохом глядит в слегка потемневший экран телефона. Завтра меня же не будет в школе! Или ты собираешься ко мне прийти? 🤣 Блять. И зачем ты сказал об этом. Антон облизывает нижнюю губу, втягивая ее в рот, и прикрывает глаза. Представляет, как пойдет после уроков к Арсению — уже один, без Макара. Может, даже наушники надевать не будет. Заскочит в подъезд вслед за непонятной бабулькой или деданом, поднимется на третий этаж, еще раз осмотрит лестницу, сфоткает дверь Арсения. Постоит на лестничной площадке — как бомж, который зашел погреться и переждать ночь. Арсений… открыл бы ему дверь, наверное. Налил бы чай. И Антон бы сделал все, чтобы не лохануться, как в прошлый раз. Блять. Он же реально был у него в квартире. Сидел на его кухне, мыл руки в его ванной. Видел прихожую, проем в зал — Антон все еще не уверен, был ли это зал, — приоткрытую дверь в спальню. Все внутри этого дома принадлежало Арсению. Запах, вещи, сковородка с картошкой на плите, детская паста с мини-крокодилом на тюбике. Что там было еще? Белые занавески на кухне, кажется. Плакат на стене. Картинка с его квартирой уже затертая, словно Антон распечатал ее, повесил на стену и зачем-то облил водой. Хочется туда.

Не я это сказал

Из сети Арсений, видимо, вышел: числится онлайн, но молчит — обычно он отвечает быстро. Антон только успевает отправить «во вторник встречаемся тогда на нашем месте», чувствуя слабую дрожь внизу живота — его до сих пор ебашит страхом и неловкостью, что Арсений не уловит шуточных интонаций и просто ничего ему не ответит, — как вдруг кто-то дотрагивается до его плеча. — Блять! — Да че ты дергаешься? Макар собственной персоной. Лыбится так, будто смог уговорить маму на покупку плазменного телевизора ему в комнату или даже еще более счастливо. — А че ты пугаешь, блин. Черт. — А че ты тут стоишь-пердишь, как будто убиться хочешь. — Может, и хочу. — Как уебу, — Макар вскидывает кулак и приближает его к носу засмеявшегося Антона. — Чуешь, чем пахнет? — Одиннадцатиметровым. Макар сразу ржет и опускает руку. Антон, улыбнувшись, молчит: фраза «чем пахнет» всегда отсылает его в далекий хер знает какой год, когда только начались приколы, называемые «мемы» . Тогда было какое-то «Мем-шоу», с которого он с пацанами жестко угорал, но на самом деле был еще слишком юн, чтобы хотя бы что-то понимать… Славные деньки беззаботной молодости. — Поговорили? Макар без слов кивает. Антон пытливо пялится в его покрасневшую щеку. — И че? — Да ничего такого, о том о сем. Она спросила, че я тут делаю, я ей мозаику показал. — Макар перехватывает коробку и первый прыгает на эскалатор, зачем-то спускаясь на несколько ступеней. Антон остается на месте и зырит Макару в затылок, скрытый курткой. — И-и, — громче продолжает Макар, словно никого вокруг нет, — я узнал, что она в субботу пойдет вместе с нами в кино. — М-м, круто. Доволен? — Пиздец как. Антон сглатывает настырно-кислое «а Ангелина» и на мгновение сжимает губы. Кажется, прошло полтора месяца с момента, когда Макар признался, что ему понравилась другая девушка. Бля, Антон до сих пор не знает, что ему говорить, как здесь что-то советовать, потому ситуация, как бы сказал Димка, если бы знал, щекотливая. А Антон щекотку терпеть не может. — Мы просто общаемся, да. Переписываться начали типа. Она занятая мадам, постоянно пропадает куда-то. Просто… бесит, нахуй, что я готов любые дела бросить, когда она в сеть заходит. Хочу прям себя по башке постучать, но это вообще не контролируется нихуя. Типа я готов реально отключиться от всех, если Мира мне что-то говорит. — Ебанешься так. — Да, прикинь? Я еще, такой, подумал: буду больше с Гелей времени проводить, может, перестану, блять… думать об этом всем, но нихера не выходит, я постоянно все равно о ней думаю. А ей-то плевать. Че она — у нее там компания огромная. И я тут причесался, мóлодец. Лучше бы и дальше поля вспахивал. Антон тихо фыркает, кидает на Макара взгляд — тот тоже секунду смотрит на Антона, а потом вздыхает. И еще раз вздыхает. Перед торговым центром — строй из бесконечных машин. Идет дождь — час назад небо было серым, невзрачным, но оно не пыталось устроить потоп. Хочется, конечно, сразу оказаться дома, а не вот это все — холодное, мрачное и унылое, как будто уже середина ноября и с солнцем можно попрощаться до марта. Антон не любит говорить ему «покедова», он вообще не понимает, как за столько лет существования земной материи никто не придумал, как генерировать погоду под себя. Опять больше пяти месяцев смотреть на небо, потемневшее, как белый пластилин, извалявшийся в пыли за диваном, Антон отказывается. — Мне когда в седьмом… а, в восьмом классе одна чувиха нравилась, я тоже пиздострадал постоянно. Потом — еба! И уже ничего. — Везунчик. — В этот раз не везунчик, а ебанчик. Ебашка. Антон коротко смеется. Они с Макаром продолжают стоять под навесом здания, точно за ними сейчас приедет «Делореан» и увезет их отсюда нахуй — ну или в светлое будущее. Или придут их мамы и заберут из группы продленного дня. Он вообще реально скучает по начальной школе. Сидишь, хлопаешь глазами, пока тебе на окружающем мире объясняют, что такое почва, потом на математике выходишь к доске, наизусть тарабанишь таблицу умножения на семь, открываешь дневник, видишь пятерку с плюсом и до девятого класса реально, блять, веришь, что ты единственный, у кого такая есть, а на самом деле твоя класснуха просто зачеркнула случайно написанный минус. Антон в шоке с этой жизни. Тогда их еще выпускали на школьный двор: они играли в ручеек, гонялись, даже дрались… Пиздюки малолетние. Никто не выебывался, все ходили, как додики, с телефонами-раскладушками, разноцветными сумками для сменки и в смешных ботинках. А сейчас, блять… эпоха уходит. Собирает манатки и съебывает. Антон не осуждает. Уже который день от школы Антон ощущает только негативную энергетику… Все че-то срутся, орут, постоянно хотят друг от друга невероятную хуету. Ира как будто лет десять на электрической цепи сидела — теперь доебывает народ то сдачей денег, то тем, что ты в принципе существуешь. Антон даже думает, что она теперь меньше прикапывается к нему, потому что переключилась на Есению — новенькую, про которую им все уши прожужжал Журавль, убеждающий себя, что Оксана — это пройденный этап. Хотя сам же каждый день провожает ее Слюнявым озером. Заебали все. Антон не хочет завтра в школу. Лучше бы реально к Арсению домой завалился. Арсений… Антон достает телефон, пока Макар вызывает им такси — переться по ливню они отказываются, — и быстро проверяет, ответил ли ему Арсений. От оповещений с именем «Арсений Попов» на небе почти появляется радуга. Антон иногда реально шокирован собственным мозгом. — Ща я бате наберу, может, он нас подхватит. Ты точно в Мак не хочешь? — Хочу, — брякает Антон, снижая уровень яркости телефона до минимума. — Но я щас свалюсь, поэтому лучше домой. — Без бэ. Антон невероятно благодарен Макару: хотя они и договаривались после «Детского мира» идти забивать желудок самой лучшей едой на свете, Антон понял, что еще час в обществе он не выдержит. Либо оно его сожрет, либо Антон — его, и что лучше — он даже не хочет выбирать и знать. Диалог с Арсением горит двумя непрочитанными сообщениями. Сам он не онлайн. Хитрость )) [Ответ] А наше место -это мой кабинет?.. Антон, ну ты вообще! А почему я об этом не знаю? [Ответ] Антон задумывается. Нахуй он написал это «наше место», когда эта фраза совершенно бессмысленная — нет никакого «их» места в школе. Кабинет Арсения — это кабинет Арсения. Туалет? Ебаный свет, никогда в жизни. Там часто темно, воняет, а еще Антон там сделал одновременно самую ужасную и самую лучшую вещь в жизни — потом чуть после нее себя не похоронил. Столовая, спортзал, коридоры? Полная херота. Сколько раз он себе говорил сначала думать, а потом делать.

Да я сам в шоке, что вы таких подробностей не знаете)))

Ладно, я просто тогда на перемене зайду

Если вы будете один там

— Ну че? — спрашивает Антон, убрав телефон в карман. Макар подходит ближе, что-то тыкая в экран, а затем отвечает: — Личный водитель в пути. В итоге за ними приезжает папа Макара на огромной тачке. Антон иногда думает о том, что у них дома, вопреки всему, стоит только «ласточка», которую дед недавно начал называть вдобавок еще и пушкой, несравнимой ни с какой иномаркой. Антон в ответ на это только молчит. Запрыгнув на заднее сидение, Антон здоровается с отцом Макара и облегченно выдыхает. Им нужно было пробежать всего несколько метров под открытым небом, но за эти пару секунд его насквозь продуло, а дождь, кажется, пустил речные излучистые пути по внутренностям — вместо крови. — Это ты вовремя позвонил, — говорит папа Макара, — а то я бы щас домой уехал. И вы бы поплыли уже. — Мы бы вызвали такси, — отзывается Макар. — Мы находчивые. Антон закрывает глаза и откидывается затылком на мягкое кресло. Даже чехлы на сидениях кажутся буржуйскими и сравнимыми в цене с одной только дедовской машиной. Главное, чтобы тот не узнал об антоновских мыслях. — Антон, а ты же около стадиона живешь, я правильно помню? Где Дима? — В глубине там, да, — говорит Антон, еле шевеля губами. — Надо дальше проехать, короче. По шороху спереди Антон понимает, что Макар весь извернулся и теперь смотрит на него. — Ты там живи. — Мы откачаем, — подхватывает Макара отец, и они одновременно начинают смеяться — настолько одинаково, что Антон сначала не понимает, точно ли они два разных человека. Не зря Макар как-то говорил, что его мама порой даже обещается уйти от них в женский монастырь, потому что они ее шуточками своими заколебали. По пути Антон еще два раза успевает проверить Контакт, а еще подслушать разговор Макара с папой: они решают, когда поедут покупать маме подарок на день рождения. Хочется вылезти из машины — Антон тут лишний. Сам он маме никогда особо ничего путного не дарил. В детстве это были дебильные открытки и аппликации, потом, как и сейчас, — просто короткое «с днем рождения», потому что своих денег ему на подарок никогда не хватало, а дарить маме жвачку за пятнадцать рублей — такое себе. Когда он вырастет и начнет зарабатывать, Антон надеется, что обязательно будет покупать ей хорошие подарки. Его довозят прямо до ворот: вылезая из машины, Антон пожимает руки и Макару, и его отцу, а потом хлопает себя по карманам куртки, пытаясь найти ключи. Волосы мокнут, челка липнет к лицу, и наверняка он выглядит со стороны как грязная, хлюпающая чупакабра. Радик, дурак, вырывается из будки и прыгает по лужам во дворе. Антон шипит на него, говорит идти обратно, но Радику плевать — он только пачкает лапы и мотыляет хвостом. «На место», — повторяет Антон еще раз, перед тем как забежать в прихожую, зная, что Радик продолжает смотреть на него до последнего. Мама стоит к Антону спиной и что-то делает. На кухне рыбятиной воняет. Фу. — Ты рано. — А, ну тогда я пошел. Мама окидывает его смешливым взглядом и отворачивается. — Ветровку вешай сушиться. И… это все. Обычное воскресенье. Тихое, никакущее. Антон стаскивает обувь, ветровку, проводит пятерней по влажным волосам. Рюкзак он бросает около лестницы и замирает посреди кухни — дома хотя бы светло. Но все еще слишком… никак. — Где дед? — Уехал куда-то. — Не потерянный, но заброшенный, — говорит Антон следом, наконец давая песне вырваться из его заевшего пластинкой мозга наружу, и показывает на маму пальцем. — Я один на один с городом. Знала о таком? Мама многозначительно молчит. — Мой трек. На кухонном столе все завалено: Антон такое не любит, ему больше нравится, когда все лежит по местам и достается в случае действительной необходимости. Он не уверен, что маме, которая — Антон быстро оценивает обстановку — жарит котлеты из щуки, сейчас нужны все имеющиеся нитки и голубой лак для ногтей. Он делает еще один вывод: от щуки дурно пахнет не потому, что она испорченная, а потому, что она рыба. Ну, у всех свои недостатки, Антон ее не осуждает. — Там еще было «Я люблю тебя, это здорово», — продолжает рассуждать Антон, превратившись, видимо, в Николая Носкова. — Это я про котлеты из щуки. Каждый день бы их ел. Мама, за которой Антон все это время скакал, вдруг вытягивает ногу и едва ощутимо пинает Антона в колено. Тот от неожиданности вскрикивает и отпрыгивает в сторону. — Сейчас договоришься, — наконец хотя бы что-то отвечает ему мама. — Че дерешься? Хочешь подраться? — Да. Антон снова в шоке. Драки в его планы не входят — Антон скорее собирается переписываться с Арсением и… ну и все. Ответил бы он еще что-то, конечно. Если бы Арсений когда-то пришел к нему домой, то Антон бы обязательно запер деда с мамой в погребе, а ему бы показывал всех котов по очереди, протягивая их лапы Арсению, чтобы они достойно поздоровались. В комнату Антон бы Арсения тоже не пустил: его бы перекосоебило от одной мысли, что Арсений реально может увидеть уродливых жирафов на обоях. Антон застывает еще на какое-то время, чтобы поразмышлять об Арсении в погребе, а потом кто-то толкает его в ноги. Миша смотрит на Антона так, словно тот сделал какое-то большое зло. Возможно, Миша телепат и все давно понял, но Антон за это извиняться не будет. Гляделки продолжаются еще какое-то время, но Антон уверенно делает вид, что не понимает, для чего к нему вообще подошла эта пушистая баржа. — Мне кажется, — негромко говорит Антон, подхватывая Мишу на руки, — что он мне что-то хочет сказать. — Е-е-е-есть, — протягивает низким голосом мама, как бы отвечая за Мишу. — Я такого не знаю. До свидания. Антон разглядывает Мишу со всех сторон, вертит, крутит, сажает на руки, словно тот не кот, а человеческий детеныш. — Он похож на лягушонка, — заявляет Антон, смотря на смешно свисающие, по его мнению, кошачьи лапы. Мама поворачивается в их сторону и с улыбкой говорит: — Че он обзывается, да, малыш? — Офигеть, — Антон опять в шоке, — а почему эту старую галошу хорошо называют, а я просто «Антон»? — Тебя тоже кто-то обижает? — Нет. Другой вопрос: почему Миша ко мне так неуважительно относится? Мама, пододвинув ближе тарелку со сраными котлетами, начинает выкладывать те, которые успела сделать, пока Антон задавался вечным «а зачем, а почему?» — Потому что ты для него малявка, — как само собой разумеющееся говорит мама. — Это почему это? — Потому что он помнит тебя еще маленьким и безмозглым. — Когда я был маленьким и безмозглым, он тоже был маленьким и безмозглым. Это получается… Арсений тоже может воспринимать Антона как тупорылого упыря-шестиклассника, для которого единственными заботами было позадротить в телефон на перемене, на уроках не отхватить смачных пиздюлей, с чем Антон справлялся с переменным успехом, и купить сухариков по дороге домой? Антон не согласен. Кошмар, если вдруг его вообще хотя бы кто-то помнит, как того Антона-привет-мне тринадцать-лет-я-придурок, он убьет себя. Ну, не убьет, но ему будет очень плохо — он будет страдать, пить какао на подоконнике и слушать грустную музыку. Хорошо. Его, конечно, кто-то помнит таким, но слава, блять, ебаным богам за то, что он растет и с каждым годом все меньше похож на тупорылого уродца в некрасивом свитере. — Ты весь в шерсти будешь, переоденься хоть. Антон опускает Мишу на пол, стараясь поставить его на лапы. — И что? Надо было думать о нашем внешнем виде, когда мы заводили четырех котов. То есть, — Антон переводит взгляд на Милку, которая жевала явно что-то не совсем съедобное под столом, — трех котов и кошку. Милку, кажется, совсем не задел тот факт, что Антон приравнял ее к котам. Хотя они на ее фоне выглядят как вонючие голодные обрыганы. Антон подзывает ее к себе, и Милка действительно идет, а не делает вид, что она Антона не знает, как когда он видит ее на улице. У Антона вообще такое ощущение, что Милке кажется, словно он ее позорит, как какой-то тупой бывший ухажер, о котором она уже всем рассказала всякой хуйни, а он вдруг появляется перед ней и ее кошечками-подружечками с кустом осоки и крысиной тушей в дверях. Милка намного легче Миши, хотя ее так же удобно держать в руках. У них вообще все коты ручные. — Пора мыть жопу, — говорит он негромко ей. — Мы мыть жопы, — оповещает Антон уже на всю кухню маму и уходит через зал в ванную. Бля, как же замечательно, что есть кого потрогать. В ванной очень свежо — Антон еще в зале заметил на сушилке белье; видимо, мама настирала тут всякого и вылила цистерну освежителя в стиральную машинку. Антон такое любит: можно даже не пользоваться никакими духами, когда ты пахнешь чистотой. Милка все также покорно сидит на руках, не пытаясь вырваться и сбежать на волю, к щучьим котлетам. Антон ей за это очень благодарен, но дверь в ванную он все равно закрывает. Подходит к зеркалу и смотрит то на себя, то на кошку. — Ну какая же ты у меня красотка, — говорит Антон и смачно чмокает Милку в макушку. Ей, кажется, вообще все равно: она выглядит так, словно у нее сейчас глаза в разные стороны разъедутся от расслабления. Антон достает телефон и сначала пытается сфотографировать Милку на фронтальную камеру, но получается откровенная хуета, и он решает, что лучше запечатлеть их вместе через зеркало. Милка в позировании мало что понимает — Антон тоже, поэтому он, уже наученный опытом, делает серию снимков, чтобы потом выбрать самый удачный. Уже когда он почти закончил, а кошке явно надоело проводить с ним время, Антон подумал, что было бы круто скинуть Арсению какую-нибудь из фотографий. Надо же напомнить о себе, естественно. Но выбирать приходится из того, что он уже успел сделать, потому что Милка стала превращаться в черта. Отряхнувшись от шерсти, Антон садится на край ванны и смотрит на взъерошенную кошку, зависшую у дверного косяка, всем видом показывающую: «Она откроется, и я улечу». На самом деле Антон ей даже завидует. Он всем их котам завидует. Жрешь, орешь. Не надо в школу ходить и не любишь никого, кроме себя. На снимках, которые он сделал, то он выглядит как урод, то Милка вертелась, но пара удачных, нормальных все же есть. Антон долго их изучает, выбирает один, обрезает немного углы, крутит в редакторе тени, насыщенность, чтобы в итоге все убрать и поставить лаконичное «авто». Отлично, Арсений умрет, когда сдохнет, посмотрев на эту фотку. А интересно ему вообще смотреть на Антона и его кошку?.. Ну, наверное, да. А кому это будет неинтересно? Полный бред вообще. Антон отправляет Арсению фотографии котов, приколы, что-то дома — типа рандомно лежащего посреди зала на полу пульта с подписью «совсем, сволочи, не жалеете», — но снимки себя… нет. Бля. Он даже выкладывает их куда-то через час раздумий и несколько попыток сделать это снова и снова, а тут — напрямую Арсению, только ему одному. И Антон бы мог отправить фотку себя в зеркале и в беседу пацанам, и Арсению, но он не хочет, ладно. Какого хера это постоянно так сложно — пересилить себя и нажать на стрелочку вверх. Просто скинуть ебаную фотку. Антон пялится на прикрепленный файл, морщится, представляя лицо Арсения, которому вместо ответа на два его новых сообщения придет это. Дергано нажав на крестик, Антон читает: Хорошо. Теперь мне, главное, не забыть про книгу, хахахах. [Ответ] Ты иногда меня очень удивляешь [Ответ] Еще лучше. Антон подскакивает с ванны, кладет телефон на стиральную машинку и снимает промокшую толстовку — ветровку Антон на улице не застегнул. Милка, больше похожая на домового, чем на кошку, караулит дверь, будто беззвучно зовя кого-то на помощь. — Да иди, иди, — выпускает ее Антон, глядя, как она на бешеной скорости убегает на кухню, чуть не сбив невозмутимо вышагивающего к дивану Персика. — Кс-кс-кс. Персик дергает ухом, но даже головы не поворачивает. Ясно. Захлопнув дверь, Антон садится на унитаз, упираясь локтем в колено, и прикусывает верхнюю губу — да так сильно, что шипит и сразу проводит по ней языком. Блять. Арсений.

Я напомню вам про нее [Ответ]

Почему [Ответ]

Поддавшись вспыхнувшему в голове желанию Антон вытягивает иконку с микрофоном и говорит: — Я сегодня попал под дождь, это просто капец. Я не боюсь заболеть или че-то такое, но у меня просто куча вопросов: нафиг дождь сейчас? Почему не завтра? Почему дождь — это не уважительная причина, чтобы не учиться? Ну, или не работать… в вашем случае. Я реально не понимаю, а сейчас сижу с мокрой башкой, гениально. Я просил этого? Надо мне это? — Антон замолкает на одну или две секунды, переводя дыхание: он говорил без остановки. — Вот тебе… — Он резко замолкает, сразу исправляясь: — Ой, вам. Вам как с этим? Антон не решается переслушивать бредни больного мозга, а только быстро отвечает на арсеньевское «а я тебе напомню про яблоки!»:

Спасибо :)

Почему-то на «почему» Арсений скинул только анимированный стикер с каким-то барабашкой, пожимающим плечами. Только посмотрите на него. Антон блокирует экран и снимает штаны — бросает их в корзину для белья и остается в одних трусах. Оглядывает колени. Покрытые мелкими темными волосками ноги. Трусы с улыбающейся луной — мама как обычно купила ему самые крутые. Как он выглядит со стороны голым? Наверняка ведь… странно. В зеркале по крайней мере Антону так и кажется. Лишь бы только в будущем, если у него будут отношения и секс, он стал нормальным, привлекательным для партнера. Из кухни слышится мамин крик на кого-то из котов — до ванной ее голос долетает как эхо. Взяв телефон и посмотрев в экран, Антон удивленно замирает. От Арсения пришло два оповещения, и одно из них — голосовое сообщение. Арсений никогда ему их не записывал. Блять-блять-блять. Ебаный ты… охуеть. Антон быстро жмет на экран, но телефон, как назло, начинает тупить и загружает Контакт только со второго раза. Сердце с размаху вылетает, колени трясутся, и в ушах становится шумно. Антон не верит. Главное, что ты сейчас добрался до дома! [Голосовое сообщение] Глаза открываются так широко, что Антон даже забывает моргнуть. Это правда… для него? Тридцать шесть секунд — для него? Нажимая на «плэй», Антон, все еще сидящий на крышке унитаза, буквально слышит, как все шестеренки в мозгу замирают, остаточно поскрипывая, и ждут. — Извини, что я записываю голосовое сообщение, просто я пока… — на фоне слышится звон посуды — будто вилка или ложка упали на тарелку, — штуки делаю снова тут… я говорил. В общем, о чем я… А! Я люблю дождь, вообще любую погоду люблю, но иногда настрой больше на солнце! Как сегодня… Сегодня я устроил дождю бойкот и не пошел гулять. Тут самое главное, — Арсений как-то фырчаще хихикает, и Антон улыбается, утыкаясь лбом в ладонь, в то время как сам телефон он держит у уха другой рукой, — быть готовым к этому эмоционально. А еще… Еще не лишать себя гуляний, как я. Что ты и сделал! Антон переслушивает это голосовое еще три раза без ускорения. Внутри дерет дрожью. Просто охуеть. Антон почти не шевелится, когда уже в пятый раз слышит этот звон посуды и явно улыбчивое «тут самое главное». Голос Арсения вливается в его мозг как самая мелодичная песня во всей вселенной. Судорожно выдохнув, Антон отнимает телефон ото лба, жмет на экран, чтобы тот посветлел, и вдруг видит еще одно сообщение, от которого брови поднимаются чуть ли не выше челки: Антон, мне кажется, ты можешь обращаться ко мне на «ты», если ты не против. Я пока не до конца понимаю, близкое у нас что-то к дружбе или нет, но! Мне кажется, твое обращение ко мне на «вы» -это уже олдскул )) Вскинув голову, Антон с открытым ртом смотрит на кладку плитки в ванной, словно сейчас на той, как с помощью проектора, покажут слайды с тремя пунктами: «Он почти назвал меня удивительным», «он записал мне голосовое», «он сказал, что мне можно обращаться на «ты». Мысленные обезьяны с их «не слышу», «не вижу», «ничего не скажу» убирают руки от ушей, от глаз и ото рта, чтобы одним махом шокироваться антоновской жизни. Это просто полный пиздец. Антон не знает, сколько он еще так сидит в ванной, но, когда выходит, полуголый, охуевший, красный, как мамин томатный сок, в зал, колени все еще подрагивают, а вокруг мозга вертится арсеньевский голос. И три этих выдуманных слайда. Не давая Антону ничего другого, кроме громкой мысли: «Если бы он только знал». Если бы только знал.

***

Понедельник придумал дьявол. Только Антон пересекает ворота школы и докручивает эту мысль до того, что у дьявола, видимо, совсем нет мозгов, раз он вместе с богом не придумал второе воскресенье (Антон обещает записать эту недошутку), как вдруг: — Анто-о-о-он! Сзади на него наваливается что-то маленькое и цепкое. Посмотрев вниз, Антон видит синюю шапку, съехавшую с одного уха, и огромный рюкзак. — Привет, — бурчит Пашка куда-то ему в бедро, а потом наконец отлипает — ощущение, что из всей их компашки Паша больше всех обнимает именно Антона, в то время как Журавля показушно игнорирует. Оглядевшись, Антон видит его, еще спускающимся по небольшому склону со стороны остановки и «Пятерочки». — Ух. Еле догнал. Антон коротко улыбается, отходя от ворот подальше. — Как выходные? — Да-а-а там нормально. Я у бабушки был. Дима дома сидел. — Нравится у бабушки? — спрашивает Антон, наблюдая за подвижным детским лицом: за минуту Паша успел почесать нос, три раза обернуться и то ли улыбнуться, то ли сморщиться. — Да-а. — Антон кивает, проверяя, где Журавль: тот уже рядом, дорогу переходит. Хотя Антон бы ее так не называл — скорее это пешая зона, по которой какого-то хуя иногда ездят водители. Наверное, чтобы припарковаться у высокоэтажек. Антон их не уважает. — А ты что делал? — Спал. Пашка в ответ только загадочно улыбается, хлопая глазами. В первом классе он вообще паинькой был — ни шагу от Димы. А в следующем году уже пятиклассником будет, вот это да. Через секунду Антон остается один: Паша обнимает его еще раз, хмурится на подошедшего Журавля, машет Антону и убегает в школу. Антон здоровается с Димой и пожимает плечами, когда тот спрашивает, не нагородил ли Паша чего лишнего. — Смотря что ты считаешь лишним. Журавль краснеет. В гардеробной тот куда-то девается. Антон оглядывается на случай, если Журавль застрял между вешалок, мимолетно смотрится в зеркало на выходе и протискивается через толпу галдящих родителей в коридор. В их школе два гардероба: большой и маленький, и раньше первый принадлежал всем классам, начиная с пятого, но в какой-то момент директрисе моча ударила в голову и она отдала его начальной школе. Гардероб, доставшийся остальным, узкий, неудобный, темный в углах, с маленьким количеством мест для переобувания, Антона бесит уже не так сильно, как раньше, но когда всей средней и старшей школе надо к первому уроку — это просто пиздец. В антоновское время дети вообще в классах одежду вешали. И никто никому не мешал, блять. Поправив челку, Антон медленно подходит к доске с расписанием. Вокруг него полуовалом висят реклама непонятной школы английского языка и буклет волонтеров — их лица на черно-белой фотографии неестественно счастливые. Он думает об Арсении и грустно вздыхает: сегодня они не увидятся. Ну блять. Антон не знает, как он уже который месяц переживает эти стабильные субботу, воскресенье и понедельник без него. Нет такого, если без преувеличений и клоунства, что он без ума от Арсения, но… лучше бы он был тут. — Привет, — говорит кто-то сбоку, и только сейчас Антон впускает в разум шарканье чужой обуви и чье-то запыхавшееся дыхание. Он поворачивает голову. А, новенький. Юра, что ли. Антон все еще игнорирует появление новых людей в их классе. — Привет. Он уже хочет пойти своей дорогой — желательно домой, в комнату, под одеяло, — но: — У нас же математика? Юрин голос звучит так, будто у него появились руки и он теперь пытается добраться до Антона, чтобы повернуть его за плечо к себе. Антон останавливается, дергает головой, мол, ага. Математика. Чтоб ее гремлин сожрал. — Спасибо. Это же четыреста второй кабинет? — Да. — Антон приподнимает уголок губ. — Или триста второй, я не посмотрел. Не помню. — А тут не написано. — Юра равняется с Антоном и чему-то усмехается. Говорит: — Все никак тоже запомнить не могу. Антон оглядывает его лицо, а затем пожимает плечами и, шагая к лестницам, отвечает: — Это ладно. Я тут учусь с первого класса и все равно иногда путаю кабинеты. Или забываю про местоположение спортзала, — фыркает Антон. — Наверное, это я делаю уже специально. Юра коротко смеется, и Антон еще раз смотрит на него. А Арсений бы посмеялся сейчас? Больше сказать нечего, и Антон начинает беситься, что до четвертого этажа он и Юра идут рядом — не потому что они молчат, а потому что Антон хочет побыть в гордом волчьем одиночестве, пока снова не окажется среди любимейших одноклассников и обожаемых учителей. В какой-то момент — перед финальным лестничным пролетом — Антон затормаживает и достает телефон. Юра обгоняет его, на мгновение обернувшись, и первый исчезает в коридоре четвертого этажа, откуда доносится шквал громких голосов. Так-то. Бля. Антон встает у окна и скидывает Арсению мем — тот уже, естественно, проснулся и был в сети еще два часа назад. Не думай, что он не пишет тебе первый. И еще кое-что. Не думай о том, что он тебе вчера писал. Антон вспоминает, достраивает, как мозаику, купленную Макаром, слова — и в голосовом, и в сообщении ниже. Его до сих пор трясет так, точно Арсений не на «ты» перейти предложил, а сразу позвал его в постель — и, несмотря на шок, Антон бы наверняка пошел. Он и на «ты» согласился. Очевидно, сука. После этого, правда, Антон старался избегать любых обращений и местоимений — ему пиздецки странно вытаскивать из головы «Арсения» в реальность, где до этого был только «Арсений Сергеевич». Почти торжественное, официальное, правильное — не такое легкое, словно воздушное, словно более интимное «Арсений». Охуеть же просто. Арсений же вряд ли кому-то предлагал то же самое, да? Не мог же, да? Пока Антон не представляет, как он может говорить Арсению не «здрасьте», а «привет». Не «до свидания», а «пока». Или это правило не распространяется на реальность — только в переписках можно на «ты»? Блять. Антон вообще ничего не понимает. Вот вообще ничего. Арсений-то сам вообще осознал, что сделал? Что делает каждый день, когда открывает диалог с Антоном вновь и вновь? И еще это… близкое у них что-то к дружбе — или нет? Что Арсений имел в виду? Если бы кто-то только мог догадаться о том, как много у Антона вопросов к Арсению и самому себе, он бы открыл окно, залез на него и вышел — и забил хуй на предостережения Ксении Олеговны и ее просьбу не забыть парашют. Ты, ты, ты. Лучше бы Антон предложил Арсению обращаться к нему на «вы» — тогда бы они были наравне и… Да че за бред, блять. Антон хмуро смотрит на открытую двустворчатую дверь четвертого этажа. И ведь даже никому не расскажешь, сука. На третьей ступени, по которой Антон медленно, почти убито ползет, как раненый муравей, наверх, телефон, зажатый в ладони, гудит. Антон уже думает, что это Арсений, тыкает на экран, видит оповещение из ВК — и сразу спотыкается, наткнувшись носком кроссовки на излом плитки в углу следующей ступени. — Сука, — тихо бурчит Антон под нос, останавливаясь в дверях, и проверяет, что за хуйню ему прислали, — в том, что это хуйня, сомнений нет. «Лана Казанцева хочет добавить вас в друзья». Кто это, нахуй. Антон встает у окна, жмет на уведомление. Экран загорается страничкой какой-то девочки — на вид ей лет двенадцать, хотя яркий макияж явно пытается выдать ей по блату паспорт на несколько лет раньше. Угорнув с «I love you) 31.8.17 ❤🥀» в статусе, где у восьмерки почему-то потерялся ноль, Антон отклоняет заявку и убирает телефон — все равно никто ему не пишет. Кабинет математики уже открыт, но Антон еще несколько минут просто смотрит на него: идти туда не хочется совсем. Была бы его воля, он бы лег спать прямо здесь — у холодной батареи, головой на рюкзаке, закинув ноги на край лавочки. Над ним бы склонилась Ирина Николаевна, толкнула бы его в бок, и Антона бы обязательно увезли на скорой в горбольницу из-за сотрясения мозга. Прикольно. Мимо проходят Денис и Никита, отрывисто с ним здороваясь, — Антон кивает, вздыхает, думая о том, как ему хочется обратно домой. И как не хочется смотреть на доставшие лица одноклассников. И на Ирину Николаевну. Сегодня она обязательно его сожрет: на одном из элективов в пятницу они делали пробный тест, и Антон запорол задание с неравенствами, потому что ему было похуй на объяснение на доске. На самом деле он переписывался с Арсением — тот кидал скрины любимых песен, и у Антона не было ни одной причины не провести время в диалоге с ним. Арсений всегда будет лучше ебаной матеши в пятницу. — Здоро-о-ово! — орет, когда Антон заходит в кабинет, через весь класс Макар, радостно улыбаясь и тряся рукой. Он почему-то сидит за последней партой, хотя это место запатентовано ими только на английском. — Иди сюды! Многие из ребят уже на месте: Антон машет Кате и Оксане, пожимает руки пацанам, замечает стоящих в обнимочку у окна около доски Иру и Артема и наконец добирается до Макара. Довольного, чересчур счастливого для первой математики Макара. — Знаешь, какой сегодня день? — дергая бровями, говорит Макар. — День копченой скумбрии? — серьезно спрашивает Антон, усаживаясь с тяжелым вздохом за парту. Макар удивленно пялит на него, кидает в ответ: — Что… ты хочешь копченую скумбрию? — Немножко, — тихо произносит Антон и слышит смех Макара. — Так что за день. — День моей смелости. Сегодня вечером признаюсь маме, что я столько лет обманывал ее, когда говорил… — Макар ржет, стучится лбом об парту, и Антон начинает смеяться тоже. — Короче, когда говорил, что мы с папой любим ее лазанью. В класс медвежьей походкой возвращается Ирина Николаевна. Антон представляет, что было бы, если бы она была школьным психологом, а Арсений — учителем математики, и сдерживает себя от стука кулаком по парте. Что за блядская несправедливость в этом мире, почему Арсения когда-то не привлек физмат… Антон бы посмотрел, как он пишет на доске формулы. Как объясняет задачки на движение. Было бы классно, если бы Арсений полежал голый на широкой кафедре посередине кабинета: сбросил одежду на стул, залез, раздвинул ноги, приоткрыл рот… Антон крепко сжимает большим и указательным пальцами край стола, словно щупая его. Он бы… он бы просто… Бля. Кабинет часто проветривают, поэтому кафедра наверняка холодная. У Арсения бы подмерзла кожа, подрагивало тело, сжались, затвердели от сквозняка соски… — Ты меня слушаешь ваще? — Макар щелкает пальцами перед его лицом и, когда Антон промаргивается и переводит на него взгляд, возмущенно говорит: — Ты че реально прослушал все? Че с тобой опять? — Извини, я заснул с открытыми глазами. Макар трескает его по плечу и отворачивается, ставя на колени рюкзак и начиная в нем ковыряться. Антон замечает там пластиковую бутылку «Фанты», пачку сигарет и пакет то ли с грушами, то ли с яблоками — и вспоминает, как обещал завтра произвести бартерный обмен с Арсением. Хихикнув, Антон ловит наигранно-гневный взгляд Макара. — Да я реально засну-у-ул, — оправдывается Антон, наклоняясь к Макару. Мысли все еще крутятся вокруг обнаженного Арсения на кафедре. Низ живота теплеет — словно к коже приложили нагретый утюг. Макар достает из рюкзака ручку, которая изначально принадлежала Журавлю, и толстую тетрадку с изображением гор — как тот рассказывал, они напоминают ему о поездках на Кавказ. — Я с тобой не разговариваю. — Ну Макар. — Я с тобой не разговариваю. Антон громко вздыхает, тянет к себе учебник по алгебре и открывает рандомную страницу — формулы тригонометрических уравнений смотрят на него с жалким выражением латинских букв. На следующей перемене Макар сдается — стоит им только вылететь из кабинета, угорая над чуть не сломавшим стул Журавлем, он сразу повторяет всю гениальную историю: и про то, что мама обычно добавляет в лазанью кучу пряностей, считая это изюминкой, и про то, как они с отцом уже несколько месяцев делают вид, что им очень нравится, и про скорую вторую встречу с родителями Ангелины, на которую мама решила приготовить эту самую необыкновенную лазанью… Антон так смеется, что у него начинает болеть живот — если бы он говорил маме правду о ее борще, он бы давно жил вместе с Радиком. Второй урок проходит мимо: Арсений отвечает Антону на мем смайликами и рассказывает, как все утро пытался посмотреть первую серию «Ходячих мертвецов», но постоянно отвлекался. Английский пришлось немного поигнорировать — новая англичанка спрашивала какой-то пересказ, но Антону было поебать: пока Макар работал за двоих, Антон убавлял постоянно рвущуюся вскачь яркость на телефоне и болтал с Арсением о зомби-апокалипсисе. Антон бы с ним попрятался. Блять, как же хорошо-то. Хотя Арсений и говорил, что ему тяжело что-то смотреть одному, Антон все равно пиздец в каком восторге с того, что тот реально включил этот сериал по совету Антона. Выделил утро понедельника на это, потом поделился этим с Антоном. Как бы было охуенно завалиться смотреть «Ходячих» вместе. Антон, кстати, не умеет молчать во время просмотра и любит все комментировать, но если Арсений попросит заткнуться нахуй — Антон закроет рот, хотя в случае с Арсением это не так уж и сложно: порой произнести даже один звук стыдно, когда он себя контролировать перестает. Завтрашняя встреча сажает Антона около воображаемого электрического обогревателя, греет серые, замерзшие мысли. Так хочется поскорее увидеться. Он не знает, получится ли беспалевно зайти к Арсению, но… хотя бы попытаться можно. Антон обязан дать Арсению яблоки, а Арсений — книгу. Может, с заметками, комментариями. Пиздец-пиздец-пиздец, это же просто пиздец! И если вспомнить эту его просьбу обращаться на «ты» — голова совсем отлетает. Приятное настроение не сбивает даже Александр Николаевич, подошедший к Антону и пацанам после сдвоенных уроков физкультуры. Антон просто не успел сбежать: чтобы пойти на тупую физику, нужно пройти мимо вахты, а там всех уже караулит главный спортсмен школы. — Я там все порешал, — грозно произносит тот, и Антон фыркает одновременно с Макаром. Димка сразу отчаливает под предлогом разговора с завучем. — Терь все ясно. Соревнования будут в начале декабря. Потом скажут, с какой школой соревнуемся, но пока просто готовимся. Вы поняли, бл-. Физрук упирает руки в бока. Макар копирует его позу, и Антон с Журавлем ржут. Антон верит всем сердцем, что физрук не обратит на это внимания. — Чтоб без выпендрежа, бл-. Завтра тренировочка будет. Я еще народ соберу, но вы там тоже забросьте словцо. — Будет сделано, — отзывается Макар, не переставая улыбаться. — Спасибо вам, Александр Николаевич. — Большое спасибо, — добавляет Антон, часто кивая. — Благодарю, сударь, — говорит следом Макар, и они все втроем — вместе с физруком — смотрят на Журавля. Тот мямлит «спасибо, старче», а затем убегает от всколыхнувшего воздух кулака Александра Николаевича. На них поглядывают дети, и Антон сдерживается от того, чтобы послать их в жопу, — постоянно зырят, когда не надо. И еще. Антон ненавидит лестницы в их школе: какого хуя никто еще не построил здесь лифт — он не перестанет задаваться этим вопросом. Подниматься на третий или четвертый этаж после физ-ры — это хуже, чем копать с дедом мелкую картошку. — Твою мать! — вскрикивает Антон, споткнувшись. Макар, который шел буквально на шаг впереди, сразу же оборачивается. — Ты живой? Ты че орешь? Не ори. Антон вытягивает руку, показывая большой палец, и начинает выглядывать свободное место на лавочке в коридоре. Ебаная малышня заполонила этаж — видимо, все они пришли на славный урок Ксении Олеговны, Антону их даже немного жаль. Благо, подоконник, который стал Антону уже как близкий друг, почти родственник, может, даже вторая мама — настолько часто он на нем просиживал штаны, — почти всегда свободен. Прислонившись к его краю, Антон достает телефон: кто знает, чем интернет порадует его сегодня… Пальцы на автомате перебирают социальные сети: главное не задерживаться где-то слишком долго, особенно на переписке с Арсением, в которую Антон все равно заглядывает, — чтобы не спалиться. — Бля-а-а… — тянет Антон, пытаясь сдержать улыбку и прикрывая, закатывая, глаза. Он толкает Макара, залипающего рядом в каком-то мессенджере, наверное, пишущего Ангелине, и снова нажимает на только что просмотренную историю Кузнецовой, показывая ее Макару. Тот, вероятно, досмотрев, прыскает, начиная громко смеяться, и Антон уже не может сдержаться сам. Проходящая мимо Марта Олеговна как-то странно на них смотрит. — Какого хуя? — задает скорее риторический вопрос Макар, говоря тише на слове «хуй». — Бля, че за угар, реально, — хохочет Антон, снова включая историю Иры, в которой на фоне деревьев в смешном желтом свитере и на поводке сидит ее кот. У Антона в голове тут же рисуются картины прогулки со всеми его котами. Он уже представляет этот безумный хоровод: Миша ищет где пожрать, Чупа и Персик пытаются вырваться на волю, и только за одну Милку Антону не было бы стыдно; в кофточке она выглядела бы не мило, а скорее как дьявол, одетый в сраку, но ее утонченную и воспитанную натуру никакая срака не скроет. Хотя где-то далеко-далеко в подсознании Антон понимает, что нет ничего такого, чтобы гулять с котом на поводке, но… Но. — Ты тоже своих на поводке представил? — спрашивает сквозь смех Макар. Антон хлопает в ладоши, снова начиная ржать, — Макар делает точно так же. — Ладно, — вздыхает с улыбкой Антон и оглядывается, вдруг кто-то ненужный стоит рядом. — От нее можно было что-то такое ожидать. Только он нажимает на кнопку «домой» и хочет заблокировать телефон, как сверху всплывает сообщение от Лены, на которое Антон тыкает почти сразу. Привет) Думаю, что суббота подойдет для первого занятия в этом году) Только Антон дочитывает сообщение, как прилетает следующее: Тебе будет удобно? В первой половине дня, в идеале) В 10:00

Удобно

Антон отвечает так, будто стоимость это чуть ли не самая волнующая его вещь в этот момент:

Цена такая же?

Да)

Ок

Ура, минус деньги на чипсы. Звонок на урок словно отрывает Антона от того времени, где он смеялся с истории Иры, и уносит туда, где он вынужден сидеть на физике и делать вид, что он что-то понимает. Благо, ему пишет Арсений, наверняка счастливый, потому что он сегодня в школу не ходил. Антон, исполняя внутренний долг, жалуется на уроки, Арсений интересуется, было бы ему проще посещать школу, носи он в рюкзаке ручную лягушку Алевтину. Держась из последних сил, Антон не говорит о том, что Алевтина обоссала бы ему весь рюкзак с его содержимым, хотя он был бы не против избавиться от учебника по алгебре. Жаль, что само существование алгебры от этого не прекратится. Анастасия Павловна в какой-то момент дает пизды за телефон, который Антон прожигает взглядом, и приходится делать вид, что Антон учится. К концу урока совершенно вымотанный Антон вываливается из кабинета так, что собирает все углы, встречающиеся на пути. Непонятно: от того, что он их просто не замечал, или это был повод подержаться за что-то ввиду его страдальческой усталости. Антон, уже повиснув на Оксане, доползает до соседнего класса словно подбитая в жопу косуля. — Ты тяжелый, — улыбаясь, скидывает его с себя Оксана. В ее волосах блестит серебряная заколка. Антон встает рядом, потягивается и медленно моргает. Кабинет географии закрыт, поэтому все разбредаются по коридору. — У всех свои недостатки, — драматично отвечает Антон. Он разглядывает яркие браслеты на руках Оксаны. Говорит, тыкая в розовую фенечку круглой формы: — Красивая. Ты сама делала? — Да, нравится? У Антона есть силы, только чтобы кивнуть. Ксения Олеговна открывает изнутри кабинет, без слов приглашая их войти: с таким видом, будто ее заставили. Оксана в этот момент снимает с руки фенечку, на которую Антон только что показал. Под шумные разговоры одноклассников Оксана берет руку Антона, натягивая на нее фенечку. — Это мне? — немного удивленно улыбается Антон. В глазах Оксаны мелькает веселье: — Тебе. Антон поднимает голову, оглядывая коридор. На него, заходя в кабинет, смотрят некоторые ребята из новеньких. Антону это не нравится. Завидуют, суки. — Спасибо, — снова смотрит он на Оксану, смущенно улыбаясь. — Она супер-крутая. Хлопнув Антона по плечу, Оксана заплывает в кабинет одной из последних. Антон же под звуки звонка на урок вылавливает где-то в углах Журавля с Димкой и Макаром и заваливается на географию. — Ну как всегда, — не может удержаться от комментария Ксения Олеговна. — Все уже давно сидят, а эти-и-и… Только заперлись. Десять лет уже на это смотрю. Ксению Олеговну, видимо, вообще не ебет, что уроки она у них ведет только с пятого класса, а опаздывать они начали вообще только классе в восьмом. Вчетвером они выплевывают какое-то несчастное «извините» и рассаживаются по местам. Антон опускает взгляд в прожужжавший телефон: мама пишет, что в пятницу к ним домой придет ее новый мужик — знакомиться. Еще лучше. У Антона, конечно, никто не спросит, надо ему это или нет, хочет он этого или нет, заебало ли его все. Или нет. Домой хочется сильнее. Антон сжимает руку в кулак, смотрит время на экране телефона, потом — на аккуратную фенечку на запястье. Люди вокруг становятся тише — или громче: Антон уже не разбирает, когда единственное, что трезвонит ему по мозгу, — это «когда уже этот день закончится». Маме он не отвечает, дебильные шуточки Ксении Олеговны игнорирует, а на вопрос Арсения «когда тебе домой?» отвечает «лучше бы сейчас», сразу выходя из сети.