Дать задний ход

Ему снится, что он встречает Арсения на набережной. Высокого, выглядящего как яркая наклейка с черными краями, отделяющими его от серо-бурого пейзажа с тускло-синей водой, потерявшими насыщенность листьями на деревьях и убитым асфальтом. Арсений ничего не говорит — стоит, упираясь руками в железные ограждения, разрывающие сушу и реку, словно Антона здесь и вовсе нет. Вдалеке — расплывчатые облака-пятна: уже не вспомнить, какого они были цвета, хотели они предупредить о дожде или о ясной погоде. Но вспомнишь одно — Арсения. Антону снится, как он подходит к нему ближе. Как прямо там — в одном из самых адекватных снов за последний месяц — ощущает искристое желание протянуть ладонь и потрогать чужое плечо. Обратить на себя взгляд, внимание. Услышать хотя бы слово. Ничего не происходит. Тишина. Антону снится, как он почти успевает Арсения коснуться. Он почти-почти дотронулся до его пальто — такого же черно-белого, бесцветного, как небо. Потом Антона выбрасывает в реальность, наполненную звуками и живучестью, какой никогда не ощутишь во сне, — сначала та кажется промежутком между тем, что Антон только-только видел, и настоящей жизнью. Потом… потом телефон воет будильником, этажом ниже слышатся тяжелые шаги деда, голодный кошачий крик, мамин голос. Взгляд, прищуренный, едва ли сфокусированный, застывает на проводе от зарядки, лежащей на тумбочке. Матрас под Антоном поскрипывает. Блять. Ночью… это реально было? Они реально переписывались с Арсением настолько долго, что Антон, кажется, несколько раз вырубился, посадил всю батарейку, то и дело шатался вниз, чтобы поссать, а в его телефоне все это время был открыт диалог с Арсением — они обсуждали «Ходячих», Антон рассказал десяток внутряков — от информации о бюджете, выданного на второй сезон, до подбора актеров, — Арсений записал одно голосовое, где, постоянно улыбаясь (сука, Антон же буквально слышал его улыбку, это… это как вообще, как?), делился мнением о главном герое, потом они переключились на антоновских котов, а затем вновь — на сериал. И что-то еще. Антон кидал любимые мемы из паблика в ВК, заснул, очухался, когда Арсений кинул ему ссылку на статью из какого-то журнала о возможном апокалипсисе, и это… Это правда было? Блять, это реально было? Экран телефона подсвечивает лицо Антона, когда он, все еще щурясь, листает диалог с Арсением до самого начала — с момента, когда тот поел и вернулся. Девять вечера, десять, одиннадцать… Мозг упрямо не хочет принимать тот факт, что, да, сука, да, они вчера без перерыва проговорили часов пять — или даже больше? В висках шумит кровь. Антон перечитывает некоторые арсеньевские сообщения, снова улыбается, как — он помнит — и ночью, чуть ли не вжимаясь носом в телефон. Неудивительно, что ему приснился Арсений. Антон вскидывает голову. Находит сонным взглядом стол, точно тот хранит в себе детализированную копию его сна, потому что… разум пустой — Антон помнит, что ему снился Арсений, он, нахуй, в этом уверен, но мысли кажутся бесформенными, неуловимыми, и вроде только-только он хватается за какой-то элемент, один набросок целой картины — как сразу же снова встречается лицом к лицу с пустотой. Он точно живет в симуляции. Сны с Арсением всегда такие — либо будто бессмысленные, полные клоунизма, артхауса, мешанины из хуйни, которая отчего-то запоминается, либо… как сейчас. Когда уверенность, что Арсений там был, бьет ключом по грудине, но вытащить получается ровное-ровное нихуя — выведенное самым рукастым чертежником в мире. На сообщения Антона Арсений отвечает сразу, будто этого и ждал. Губы растягиваются в кривой улыбке балдежника. Хорошо, что его никто не видит. Даже Арсений. Сначала он вообще хотел записать голосовое, но вряд ли Арсению захочется слушать хрипы и кряхтения задыхающегося мамонта. Блять, бедные мамонты, нахуй вот они вымерли? Антон убирает телефон на тумбочку и накрывает лицо ладонями. Глаза болят; верхнее веко безнадежно прилипает к нижнему — недосып даже не дает привыкнуть к размытому отголоску утреннего света на улице. Дождь тяжело стучит по крыше — слух почему-то выделяет его из гущи звуков только сейчас. Хочется лечь обратно. Растянуть эту минуту сидения на краю кровати на целую маленькую вечность — Антон бы проживал ее вновь и вновь… лишь бы только не просыпаться, блять, лишь бы только не идти в гребанную школу — еще и на английский. Факинг инглиш с англичанкой. Опять будет доебываться со своими фразовыми глаголами и пересказами. Антон выше этого — так он решил. Единственное, что в итоге заставляет его поднять жопу с постели и хотя бы по-быстрому напялить штаны с толстовкой, — это Арсений. Автобус. Занятое место. Бля. Не объебись. Понимание, что у него есть буквально минут двадцать на сборы, проезжается трактором по мыслям, сминая все сомнения и «а-а-а, заебало» в жидкую грязную лужу, в которой точно захотел бы поваляться Радик. Время (социальный конструкт — второй в классификации Антона) улетает в другую галактику, пока Антон закидывает нужные тетрадки с несделанной домашкой в рюкзак, пока чистит зубы, выпивает два стакана воды, ищет наушники и вылетает пулей из дома под удивленный взгляд варящего кашу деда. Мама ушла раньше Антона и даже ничего ему не сказала. Это определенно причина обидеться — пусть скучает по нему на своей этой работе, пока он получает образование. Трудяга. По пути до остановки Антон все пытается восстановить образ Арсения из сна, но тот рассеивается, как песок от ветра, и все, что остается, — это представлять, что они скажут друг другу сейчас при встрече. Во что Арсений будет одет, улыбнется ли он Антону, будет ли сидеть у окна или с краю. Если у окна, Антон попросит его поменяться, потому что его укачивает, если с краю — Антон только будет пиздецки рад проползти через Арсения. Обтереться об его колени. Ебать, даже посидеть на них. Антон, задумавшись, не замечает, как вляпывается ботинком в грязь — Антон бы наверняка взбесился, если бы кто-то другой не обошел ее по мокрому асфальту, а наступил бы, даже не глядя. Сам, блять, такой же. Это все Арсений и его колени. Красивые, островатые, наверняка с мягкой кожей. Антон помнит, как весной у него не один раз был шанс попялить на них, — Арсений часто ходил по их «гостинице» в шортах выше колена. И… тогда в душе. Сука. Тогда ведь тоже в шортах был — и без футболки. Блять, он же буквально был полуголый. Такой, каким видит себя каждый день. Каким его видит та, с кем он… встречается. Кто трогает его. Антону мало. Почему он просто не может сесть Арсению на колени в автобусе? Хотя… нет. Тот наверняка наебнется — Антон тяжелый. С другой стороны, Антон бы попытался выдержать любой арсеньевский вес, лишь бы только тот… посидел на нем. Играющая в наушниках песня какой-то русской группы — Антон только недавно начал ее слушать — замолкает, будто устыдившись антоновских мыслей. Он сам в ахуе — если бы люди умели читать мысли, Антон бы никогда не вышел на улицу. Нехер знать, что он представляет. Арсений на его коленях. Или сам Антон — на его, если Арсений не умрет насмерть от такой поклажи и не скажет Антону — лучше на ухо, шепотом, чтобы он точно услышал, — чтобы тот пошел нахуй. И что, блять. Правила придуманы для того, чтобы их нарушать, а в жизни Антона правил вообще нет — он их все порушил, как космическую станцию «Лего» дома у Макса, когда был пиздюком. Это была его мечта, не способная сбыться только благодаря машинкам и самолетам, которые он собирал, делая вид, что подарки ему нравятся. Хуево. Хочется тряхнуть головой и высыпать эти мысли. Расплавить их в кипятке. Думать о коленях Арсения определенно приятнее, чем о том, что ему в детстве часто не покупали того, чего он хотел. Антон думает, что дело, наверное, было в деньгах, но его отец нормально так зарабатывал, поэтому вопрос остается открытым: почему вместо космической станции у него была пожарная машина? Антону уже похуй — ну честно — на то, что было после пяти лет, но… что было до? Жалко? Поебать? Экономия? Он же вроде бы говорил об этом. Говорил же, да? В магазинах, как мама рассказывала, обычно вел себя тихо, но неужели ни разу не было такого, чтобы он не замирал напротив полки с огромными конструкторами, после того как они всей семьей сходили в цирк? Сейчас это здание уже несколько лет закрыто из-за ремонтных работ, но Антон всегда вспоминает, как гулял в парке недалеко от него и ходил в большой «Детский мир», отделенный от цирка одним круглым фонтаном и несколькими кафе. Почему никто не подарил ему то, чего он хотел? Этого же не было? Мама с дедом подарили ему телефон два года назад, потому что его прошлый совсем дал ебу, перестал заряжаться и постоянно рандомно открывал всякие приложения. Наверное, повлияли и попытки Антона скачать взломанные версии игр — после взломанной «Темпл Ран 2» он несколько дней ходил без мобильного из-за пойманного вируса с «вы смотрели детское порно» на весь экран. А что до этого? Антон сводит брови, вытягивает шею, глядя на остановку впереди, и ускоряется — не дай, блять, господь, он пропустит автобус. Заевшая мысль все крутится вокруг одного и того же вопроса: что до этого, дарили ли отец или мама хотя бы раз что-то по его собственной просьбе? Словно из полной темноты выплывает воспоминание — антоновское восьмилетие. Сука. Ну как он мог забыть. Отец тогда подарил ему конструктор. Огроменный. Антон, кажется, даже в руках коробку удержать не мог, — но смотрел на отца… с благодарностью? Наверное, да. Это была не космическая станция — никто уже даже и не помнил, что Антон ее когда-то хотел, видимо, но это было что-то из разряда «мечты, с которой я никогда не встречусь». Встретился. Собирал после школы, на выходных: если Антон не ошибается, там был высокий дом — не «Лего», но… что-то близкое. Не маленькая машинка. Не магнитная доска, перестающая работать через пару недель. Антон не злится. Он просто реально не понимает, в чем была проблема, если деньги у них точно были — и если они постоянно ездили куда-то на море, в другой город к родственникам отца. Что, блять, пошло не так? В его восьмилетие совершили несправедливый обмен: Антону подарили конструктор, но забрали отца — Антон ведь с того дня его и не видел. И есть ли вообще хотя бы какой-то смысл думать об этом? Когда Антон не помнит ни его лица, ни голоса, несмотря на его звонок весной. Когда лицо мамы каждый раз морщится, если она упоминает «папашу», и когда никто в этом доме его больше не ждет. Из животных его знают только Радик и Миша — остальные восприняли бы его как чужака. Антон — тоже? Вытащив наушники и закинув их в карман, Антон вдыхает — пахнет озоном и жжеными листьями — и тихо усмехается. В его голове такой бардак. Водитель автобуса, когда Антон заходит через переднюю дверь, коротко косится на него, будто не узнает, будто знает всех своих в лицо, и Антон зачем-то шлет его в жопу — потому что нехуй пялиться: не в музее, блять. Откуда-то несет чем-то соленым, сырым: только проходя мимо мест для пожилых, Антон понимает, что какая-то бабка везет огромный полупрозрачный пакет с рыбой — тот занимает одно из четырех кресел впереди. Пиздец, приключения с утра пораньше — Антону так жить. Арсений сидит почти в самом конце. С краю. Он никак не зовет его, не подает голоса, но — когда Антон приближается, улыбка Арсения становится все шире и шире: точно она появилась, еще когда он только зашел. — Привет, — говорит тот и спохватывается, сразу подскакивая и уступая Антону место у окна. Блять, это просто судьба. Еще и народу нет толком, что странно. — Садись. Антон уже кивает, проглотив слова типа «привет» или «здрасьте», потому что не сообразил, что именно сказать, и чуть не наваливается на Арсения — автобус стоял на остановке больше минуты и не мог подождать еще пару секунд, пока Антон пролезет. И заебись. — Извини, — тихо произносит он, отстраняясь; его нос мазнул по чужой щеке. Бля. Бля. Так близко. Мысли-росчерки складываются в дрожь. — Гравитация сегодня в угаре. Изо рта почти вышло «извините». Арсений смеется и садится рядом. Поворачивает голову к Антону. — Либо у водителя вечеринка, на которую нас не позвали. — Вы бы пошли? — Нет, — морщит нос Арсений и сразу улыбается. Складки над губами мгновенно разглаживаются, по симметрии появляются ямочки. Антон видит в них индикаторы со словами «целовать сюда» и облизывает губы. — Я бы лучше вечеринку устроил. — Не в автобусе. — Где так воняет рыбой, — шепотом сразу говорит Арсений, словно это выученная последовательность фраз, и Антон думает, что хочет записать их диалог на диктофон. — Я чуть в обморок не упал… — Я бы пешком пошел. Антон не отрывает взгляда от арсеньевского лица, надеясь, что кондуктор потеряется и никогда в жизни к нему не подойдет, — ощущение, что нельзя отвернуться ни на секунду. Уголок колена греет арсеньевское. Антон чуть двигается, чтобы их ноги соприкасались еще больше, — веет теплом даже через ткань. У Антона сейчас откажут внутренние органы. Он не верит. Как утром, как весь последний месяц. — Я бы тоже, если честно, — так же шепчет Арсений, на мгновение жмурясь. Антон крепче прижимает к себе рюкзак. — В следующий раз я предупрежу. «В следующий раз». Три этих слова вывешиваются баннером поверх всех остальных мыслей. Такую рекламу не пропустишь — она не оставит даже дома. Бля-бля-бля. — Договорились. Лишь бы только она не с нами на остановке вышла. — Мне кажется, она поедет до конечной. Эти бабульки такие. — Нет, она коварная, выйдет на нашей, — уверенно говорит Антон, лишь на одно мгновение глянув вперед и уловив, что кондуктор двигается в сторону задней площадки автобуса. — Меня паковать идут. Арсений испуганно дергает головой, и Антон громко смеется. Следом в проходе появляется кондуктор — недовольная светловолосая женщина, жующая жвачку и нацепившая на пальцы, как кастет, рулоны с проездными билетами. Антон вытаскивает из кармана две темно-желтые монеты, хватает криво оторванный билет и слышит: — Счастливый? Антон показывает билет Арсению — тот прищуривается, касается пальцем уголка, из-за чего Антон невольно подается вперед, будто это поможет удержать касание Арсения еще на несколько секунд, а затем выносит вердикт: — Не-а. У меня тоже был несчастливый. Бесполезный билет Антон бросает в маленький кармашек рюкзака — к своей семье, где валяются остальные. Такие же несчастливые. — Ну и в жопу тогда его. — Ты прав, — кивает Арсений с важным видом. Говорит, пожевав нижнюю губу: — Я их немножко коллекционирую. Но там всего два штуки — еще в прошлом году собирал их. В этом ни разу, блин, не выпало что-то счастливое. — Вы… ты прямо веришь в это? Арсений ведет плечом — его куртка шуршит. Антон ведет взглядом от его глаз к губам и сразу — обратно, словно, смотря на него, Антон может потрогать его кожу кончиками пальцев: ощутить каждую ямку, шероховатость, мягкость… может позволить себе то, что никогда ему не будет доступно. — Я… я не то чтобы верю. Мне просто иногда кажется, что такие штуки… эти, знаешь, счастливые билетики, — он кивает на рюкзак Антона, — разбитая посуда, — Антон сразу вспоминает май и еле удерживает спокойное выражение лица, мысленно распадаясь на маленькие «мне так стыдно, извини», — крохотные… приметы. Которые как бы удачу символизируют. То есть! — Арсений шумно выдыхает. Антон завороженно наблюдает за его мимикой: какая она подвижная. Вблизи это ощущается особенно сильно. — Я понимаю, что у этого нет научного обоснования, но мне приятно думать, что есть что-то вовне, что может… мотивировать? Наверное. — Мотивировать жить? — Двигаться дальше, — отвечает Арсений, слегка нахмурившись. Потом он отводит взгляд — Антон продолжает смотреть, практически не моргая. — Не в смысле, что такое может быть, только когда тебе плохо, а просто… как часть реальности. — О… круто же. У меня мама, — фыркает Антон, вспоминая новогодние каникулы, и встречается взглядом с Арсением: тот чуть наклоняет голову, — в ночь на Рождество говорит мне каждый раз выходить на улицу и желание загадывать. Арсений хихикает. Когда его щеки слегка розовеют, Антон почти стекает под сиденье. Чем дальше, тем сложнее ему сохранять крупицы спокойствия, которые мир пытается у него спиздить. — Сбывалось? Антон всматривается в чужие глаза: ощущение, что голубой переливается с синим и серым, смешивается с белым и заливает собой край радужки. Похоже на разводы на воде в стаканчике для краски, когда с кисточки капают остатки гуаши, — как нарисованное. Выдох застревает между зубов. Антон приоткрывает губы, как можно тише выпускает из легких воздух и негромко отвечает: — Пока нет. — Ты веришь, что сбудется? Блять, Арсений. Антон не привык разговаривать на такие темы, но отчего-то с Арсением они… скатываются в разное — и выходит это настолько, сука, естественно, что все чаще мысли и страхи, касающиеся отсутствия тем для диалога, исчезают на другой край города. Переезжают от Антона к кому-то другому, иногда возвращаясь, но не задерживаясь надолго, как было раньше. — Возможно. За мутным, запотевшим в углах окном с другой стороны автобуса проносятся другие машины и маршрутки. Антон высматривает здание стадиона, понимает, что ехать им еще недолго, мысленно посылает нахуй дорогу до школы и вновь глядит на Арсения. — Я думаю, это как одна из опор — верить во что-то. Делать это совсем необязательно, но клево… для себя что-то такое подмечать. — Наверное, — выдыхает Антон. Запах Арсения, кажется, заполз ему в легкие. Сладкий свежий запах. Чистый — сугубо арсеньевский: это не смесь геля и одеколона, не что-то внешнее, это… это его запах. Сам по себе. Антон знает мало людей, от кого пахнет конкретно собой: чем-то, что не подменишь ничем извне, и Арсений пахнет именно собой. Особенно. Не навязчиво, как приторные цветочные или фруктовые духи, а «только так и должно быть» — по-настоящему. Вот чем от него тянет. — Ты красиво говоришь, — добавляет он тише, ощущая, как шею оплетают руки смущения. Арсений удивленно приподнимает брови: — Почему? — Это… красиво. Мысли красивые. Арсений глазеет на него — так шокированно, неверяще, — а потом слегка отворачивается. Край его рта оккупирует тень улыбки: мягко-смущенная, она вызывает у Антона горячий взрыв внутри — где-то под ребрами. Антону пиздец как нравится это чувство. То, что он видит. Как у Арсения ползет по щеке румянец, как вздергиваются его ресницы при моргании. Как он сжимает край черной сумки, как подрагивает челюсть. Ты такой красивый. Каждое твое слово, твое лицо, все, что ты делаешь. Антон уже чувствует, как эта фраза садится на кончик языка и готовится выпрыгнуть наружу, но стискивает губы. И смотрит. О чем думает Арсений — непонятно. Тот… не злится. Не в ярости. Он, видимо, в ахуе, но это не плохой ахуй, наверное. По крайней мере Антон не чувствует, что это так. Чуть ли не впервые у него получается просто лупиться Арсению в лицо и не представлять, какими мыслями занята его голова. — Спасибо, — отвечает тот спустя небольшую паузу, растянувшуюся в антоновском разуме на целый день. — Я просто… не думал, что моя речь может быть так… охарактеризована. — Но она правда красивая. Антон давит этим словом дальше. Следит за Арсением — за тем, как тот чуть громче дышит, как пиздецки явно ерзает от смущения и как он все еще не поднимает взгляд. — Вы даете уроки ораторского мастерства? — Господи, — смеется хрипло Арсений, и Антон усмехается, понимая, что время вышло. До их остановки осталось две других — Антон хочет, чтобы поездка не заканчивалась. — Ты правда так?.. — Да, — перебивает Антон. Его голос звучит четко, внятно. Твердо. — Я бы вам по бартеру предложил урок строения домика на дереве, — говорит он, намекая на вчерашний разговор, — но вряд ли мы найдем подходящее. — Практичнее будет дерево посадить, — мягко предлагает Арсений. Антон щелкает пальцем, пару раз кивает. — Из Красной книги, чтобы потом можно было труп там закапывать, а дерево… а, срубить дерево было бы нельзя. Штраф. Незаконно. — Антон, тише, — шипит Арсений, впрочем не переставая хихикать вместе с ним. — Нас выгонят. — Кто? Бабка с рыбой? Та уже стоит напротив дверей с авоськой и с воняющим на весь автобус пакетом. Люди, стоящие вокруг, отошли от нее на безопасное расстояние, как будто это им поможет. Антон кивает на невозмутимую бабульку: — Я же говорил, что она с нами пойдет. Арсений ржет, закрывает руками лицо. Антон, смотря на него и улыбаясь, надеется никогда не забыть это утро. Он жалеет, что у людей нет возможности пережить четко запечатлевшееся воспоминание снова. Это — с Арсением, прерывисто смеющимся в ладони с растопыренными пальцами, с заебавшим, но уже привычным запахом рыбы, с чужой теплой ногой, прижатой к антоновской, — он бы включал на повтор вновь и вновь. На выходе из автобуса Арсений начинает рассказывать Антону сон — о том, как он пошел в кинотеатр, уже собирался купить билет, как вдруг позади появился огроменный осьминог, пытающийся всех схавать. Антон, пока они шли к пешеходному переходу, так ржал, что бабка с рыбой два раз на него оглянулась, потому что Арсений, сам уссываясь, добавляет: — Я прятался в каком-то кафетерии… — он громко прыскает, закидывает голову, — под столом сидел, блин. Все, с кем я был, куда-то пропали… надеюсь, их не съели, — Антон смеется, надеясь, что их все-таки сожрали, чтобы потом Антон во сне Арсения снял костюм осьминога и его засосал, — так вот! Я откуда-то достал… ха-ха-а, духи от осьминога! И брызнул ими в него! Антон почти произносит протянутое «бля», но сдерживается и непроизвольно касается ладонью плеча Арсения, продолжая в угаре смеяться. — Там потом что-то… что-то еще было, я не помню, — хихикает Арсений дальше, когда они уже подходят к зебре. На той стороне дороги светофор горит красным — еще секунд тридцать стоять. — Безумие! — Это очень смешно, — говорит Антон глухим голосом. Прокашливается и снова ржет: — Вы там дальше просто сбежали под взрывы. Как Айрон Мэн. — Куда мне до Айрон… — машет ладонью Арсений. Он накидывает черную сумку на плечо и оглядывается по сторонам — кроме бабульки-сталкерши тут куча детей. Антон облизывает губы, на мгновение прикусывая нижнюю. — Можно пошучу про лягушку? Арсений широко открывает глаза и — когда коротко пищит зеленый и они начинают идти — быстро кивает. — Вы не Айрон Мэн, потому что лягушки наверняка бы вас испугались. А так — вы больше Фрог Мэн. — Анто-о-он! Мне очень нравится! Антон пожимает плечами, чувствуя, как внутри все плавится от горячей волны удовлетворения: это утро — самое охуенное утро за последнее время, несмотря на дождь, все еще моросящий на улице, и почти октябрьскую прохладу. Небо — серое, но Антону кажется, что хватит только одного взгляда Арсения на него, чтобы оно посветлело. Тот как раз шутит, что он бы был «грёнуй-мэном», объясняя, что так будет «лягушка» по-французски, когда Антона окликает кто-то со спины: — Шаст! Антон вздрагивает, оборачивается: около шаурмечной забегаловки на остановке оказывается Димка. Тот быстро догоняет их и выпаливает, пока Антон лишь охуевше пялится на него: — Я тебя звал-звал. И писал тебе, вообще-то. Антон даже не слышал. — А че ты тут стоишь? — Думал Макара с Журавлем подождать, но они написали, что опоздают. Антон издает короткое «м», переводит взгляд на молчащего Арсения, медленно шагающего рядом с ними, — и впервые за сегодня испытывает злость. Она, необоснованная и бессмысленная, находит цель в Димке, поэтому Антон специально сжимает челюсти, чтобы не сорваться и не наговорить хуйни. Тот не виноват, что оказался там по счастливой случайности. — Ты не замерз так? Голос Арсения раздается почти над ухом. Антон хмурится, утыкается подбородком в воротник и смотрит себе под ноги — на лужи и грязь. — Да нормально, — отзывается Димка. Он идет в тонкой ветровке, которую его мама называет «летней детской кофточкой», и без зонта. — А вы как вообще тут? Димка тыкает пальцем сначала в Антона, потом в Арсения. Блять, как будто они никак не могли утром столкнуться. Что за тупые вопросы. Антон тихо выдыхает — злость карябает прохладный воздух. Он отвечает практически сразу: — В автобусе вместе ехали. Случайные утренние беседы, — договаривает он, кинув короткий взгляд на Арсения, все еще не говорящего ни слова. — С богом? — прыскает Димка. Антон хмыкает. Арсений отвечает: — Это я — бог? — Нет, та бабка, — улыбается Антон, и Арсений смеется — уже в который раз за это утро. Внутренний счетчик орет сиреной. — Но если хотите… Арсений восклицает громкое «нет», перекрывая на секунду звуки дождя, и теперь ржут они все втроем. Антон знает, что, спустившись по склону к школе, Арсений убежит вперед. Знает, что они теперь еще долго не поговорят в реальности — и что, если сегодня больше не будет шанса перекинуться хотя бы парой слов на перемене, они не встретятся до вторника. Блять, вот самое херовое во всех столкновениях с Арсением вне интернета — это тот факт, что они заканчиваются. Рано или поздно Арсений уйдет. Или сам Антон. Рано или поздно им нужно будет разойтись — по разным углам школы, по разным улицам или по делам, отложив телефон. Это несправедливо. Никого не волнует, что Антон не хочет, чтобы разговор заканчивался настолько, блять, скоро, что он хотел дойти до школьного двора вместе, вдвоем, всем на это поебать так же, как на многие антоновские желания. Абсолютно всем вокруг. Наверное, все люди в какой-то степени эгоисты. Весь мир. — Как дела вообще? Димка спрашивает это внезапно. Нет — даже не так. Он спрашивает это настолько не вовремя, что Антон теряется и поворачивается к нему, отрываясь от забегающего в школу Арсения, с нахмуренным лицом. — Норм. Димка пытливый. Димка внимательный. И в его взгляде Антон видит что-то, чего не хотел бы там видеть. Неозвученный вопрос, подсвеченное недоумение. — Норм? — переспрашивает Димка. Антон закатывает глаза, цыкает. — Нет, мне вчера сказали, что я никогда ничего не добьюсь, а потом еще сердце разбили. — Не язви. Я же просто спросил. — Димка щелкает языком. — Ты сам уже что-то додумал. — Я ничего не додумал. — Ага. — Дим, блять. — Антон глубоко вдыхает и, в один момент посчитав все бесполезным, молча ускоряет шаг и сматывается вперед. Со стороны он наверняка выглядит как истеричный ребенок — не хватало еще зареветь. Димка догоняет его в гардеробной. Антон видит его ботинки, пока перевязывает шнурки на кроссовках, и слышит его адресованное кому-то «привет». — В чем проблема? Вопрос — очевидный. Ожидаемый. Антон почти приготовил себя к нему, поэтому, вскинувшись, его взгляд явно становится мягче — он ощущает это даже в теле: не хочется никак драться и пиздить ни в чем не виноватый воздух. Не хочется ничего говорить. Никак функционировать. Просто на автомате выдать пару фраз, подняться на четвертый этаж — и дожить до момента, пока он не окажется дома. — Нет проблем. — Коне-е-ечно. Ты как пороховая бочка. — Почему не мина. Димка вздыхает, качает головой. Бросает, снимая ветровку: — Потому что гладиолус. Фраза в голове Антона может быть переведена как: «Потому что хватит вести себя как психованный», но — Димка молчит, и по его лицу больше ничего прочитать нельзя. Антон и не пытается: Поз в принципе из тех людей, наверное, кого сложно понять по одному взгляду — они не вытаскивают все наружу. Может, именно поэтому Антон часто чувствует себя слегка… легкомысленнее. Не потому, что он сам — понятный до пизды (это не так: Антон вообще нихуя о себе не знает, он даже хуже Летной школы в пятом «ГТА», который просто невозможно пройти), а потому, что Димка, в отличие от него, не делает вид, что проблем нет. Антон же любит разыгрывать спектакль. Как сейчас. Дима молчит, держится за лямки рюкзака, прижимая костяшки к груди. В светлом коридоре первого этажа толпятся дети и кто-то из старшеков — Антон кивает им, даже не различая их по лицам, пожимает руку Денису, уже перешедшему в восьмой класс и после весенней поездки никогда не проходящему мимо без хотя бы какого-то комментария. Сегодня он останавливает их с Димкой, чтобы рассказать, как его отпиздила Ксения Олеговна за отсутствие формы. — Жестокая, — кивает Антон. Денис вздыхает и обзывает ее тупой, сразу убегая в сторону лестниц. Антон не раз видел, как на переменах Денис сидел на коридорных лавочках один. Тупил в телефон и практически не поднимал головы. Класс у них большой — параллели ниже девятого в принципе огромные: школа рвется под натиском ребятни. Антон не знает, что будет тут через пару лет, но он рад знать, что уже в следующем году выпустится — мог и в этом, но… ладно, похуй. Прорвется. Денис, наверное, толком ни с кем не общается. Весной он вроде бы с кем-то тусил — но разве это можно считать дружбой? Смог бы Антон так же? Не идти сейчас по коридору с Димкой, не переписываться по ночам с Макаром, не слать угарные голосовухи в беседу, не орать с шуток Журавля. Он к ним пиздецки привык. Не хотелось бы после школы потерять контакт. Антона аж морозит от этой мысли — как будто не так все должно закончиться. Нет, понятно: наверное, он может прожить и один — реально стать егерем, переехать в тайгу или тундру, отрастить бороду, напялить лохмотья уже не кажется безумной идеей. Раз в год Антон бы возвращался домой в отпуск, видался с мамой, дедом и животными, а потом снова уходил в небытие, потому что в этом открытом мире для него места нет. Он не раз себе говорил, что может многое сам. Что лучше, чем он, не сделает никто. Блять, оно во всем так работает, но сколько раз случалась такая пиздоебина, когда он лошарился и огребал. Может, ему просто надо стараться лучше? А нахуй? Если он будет всю жизнь один, если у него не будет друзей, девушки, никого — нахуй вообще париться, кто что подумает, кто как оценит, дергаться, правильно он сделал или нет? Кого это ебет? Никого. Всем в мире похуй. Все эгоисты. Каждый, кто живет на этой планете, в рот ебал думать о других — во всем есть своя выгода: даже в бескорыстии. Антон долго не мог сформулировать эту мысль. Возможно, она такая же неверная, как все, что он делал и делает, но никто ему об этом сказать не может: из головы эта идея выходить не хочет — ей еще надо дозреть, потому что, да, все эгоисты, но кто-то же точно так же может сказать, что есть люди, которым правда не плевать, и что тогда? Как одно мнение может перекрыть другое? Антон считает, что он прав — во многом прав. Однако есть вещи, которые должны настояться, как мамино заливное в холодильнике, чтобы нести их в мир готовыми, а не полузрелыми, чтобы в итоге обосраться. Если так подумать, то Арсений тоже эгоист. Ему тогда тоже похуй на всех. Антон практически ощущает, как мозг начинает дубасить эту мысль киркой, чтобы разрубить ее пополам. Арсений не выглядит как эгоист. Блять, более того, он кажется самым искренним человеком в окружении Антона, что бы он ни говорил и ни делал. Сегодня он спросил у Димки, не холодно ли ему: нахер он это сделал? Потому что хочет выебнуться, мол, посмотрите, какой я молодец, дайте мне пирожок? Потому что он хотел заставить Антона ревновать? Потому что ему реально не плевать? Почему ему не плевать? Почему ему не плевать на Антона? Почему он такой? А Антон — ему самому разве не плевать на Арсения? Блять, конечно нет. Тогда Антон не эгоист? Или у него тоже есть свои мотивы в том, чтобы переживать за Арсения? За маму? За деда, котов, Радика, друзей? Да почему все так сложно-то, нахуй. — Стоять! Антон притормаживает, чуть не снеся с ног Дарину. Замечает синюю заколку в ее волосах, ярко-темные брови и улыбку — словно не Антон только что едва ли не расшиб ей голову. За ее плечом стоит Ира: она машет Димке и кидает им обоим «привет» — возможно, оно не адресовано Антону, но не то чтобы у него разбилось из-за этого сердце. — У нас проблема, — говорит Дарина, привычно растягивая гласные: не так, как делает это Светлана-сука-Владимировна, которую почему-то все еще не уволили, а более мягко, что ли. Не бесяче. — Дим, ты же сказал? — Не сказал он, — встревает Ира, приваливаясь плечом к стене и скрещивая ноги. Антон секунду пялится на ее черные туфли на платформе и поднимает взгляд обратно. — Он даже не пришел вчера. — У меня репетитор был, — отвечает Димка с явным скептицизмом. — И ты об этом знаешь. — У меня тоже вчера было кучу дел, но я не ухожу с собраний. Антон переглядывается с Дариной — та широко открытыми глазами смотрит на Антона, будто прося помощи. Антон, конечно, в шоке: когда Дима внезапно начал посещать какие-то собрания в школе, если у него реально чуть ли не каждый день расписание какими-то курсами и репетиторами забито уже в сентябре? — А че за проблема? — бросает он. Мысленно Антон уже лег спать за последней партой кабинета английского. Ира приподнимает бровь. — Ради бога, не делай вид, что тебе есть до этого дело. — А ты прям мне в голову залезла? — кривит губы Антон. В ответ слышится только молчание. Димка вздыхает, поправляет очки, что-то спрашивает у Дарины — Антон особо не слушает: он смотрит Ире в глаза, дожидаясь момента, когда она их опустит, закатит, отвернется сама, потому что так происходило всегда. Потому что нехуй пытаться выебываться там, где никто об этом не просит. — У тебя все на лице написано, — говорит наконец Ира, сложив руки на груди. — А там написано, что меня заебало постоянно получать претензии от тебя? — Если бы ты себя нормально вел, их бы не было. Антон прикладывает указательный палец к виску и крутит им пару раз. Говорит: — У тебя там что-то свистит. Проверь на всякий случай. Лицо Иры меняется: она не хмурится, не поджимает губы, не отводит взгляд, но что-то все равно случается, потому что больше она ничего не говорит — только выпрямляет плечи и цыкает. Блять, просто цыкает, будто Антон — это мелкий комар-чайник, который еще нихуя не умеет сосать кровь, но уже лезет к людям. Охуеть. Он морщится. Оборачивается на одну секунду. Застывает. Позади — Арсений. Тот стоит около гардеробной для малышни, разговаривая с кем-то по телефону, все еще одетый, явно еще ни разу не зашедший к себе в кабинет. Антон глядит ему в лицо, точно проверяя, слышал тот что-то или нет, а потом отворачивается. Видит: все тоже смотрят на Арсения. — Почему вы постоянно ссоритесь? Дарина разводит руками — как если бы выронила накопленный за последние полгода нейтралитет между Ирой и Антоном. Прикол в том, что Дарина вообще ни при чем, а еще в том, что «между» рядом с именами Иры и Антона быть не может вообще. Ничего не может вообще. Блядская пятница. Лучше бы Антон перешел с Арсением дорогу и поехал обратно. И Арсения бы прихватил. Ебать, лишь бы тот ничего не слышал. — В общем, — тряхнув головой, произносит Ира, показушно обращаясь только к Димке. Антон громко хмыкает и отходит к окну. Арсений все еще стоит у открытых дверей гардероба, смотрит себе в ноги — ни разу еще глаз не поднял. — Нам нужен радиоведущий. Стас отказался. — Блять, — выругивается Димка, — в смысле отказался? Некоторое время стоит тишина, пробиваемая голосами проходящих мимо детей. Антон успевает два раза мысленно послать Иру нахуй, представить, как она переходит в другую школу, и попялиться на руки Арсения, пока тот водит носком ботинок по полу и все еще молча кого-то слушает, пока Дарина пытается что-то сказать в защиту Стаса — Антон сильно не вникает. У Иры вечно кто-то виноват. — Антон, а ты не хочешь? — Не хочу, — сразу отвечает он Дарине, медленно повернув голову. Арсений, постояв у гардероба еще минуту, уходит — куда-то в сторону крыла со школьной администрацией и библиотекой. — У тебя бы хорошо получилось быть ведущим. Что-то мне подсказывает, — продолжает Дарина и расплывчато улыбается. Антону иногда кажется, что никто и никогда не сможет постигнуть то, что происходит в ее голове. — Может, ты все-таки будешь? Антон качает головой. Поправляет челку, скашивая взор в сторону холла: Арсения там нет. — Надо повесить объявление тогда, — предлагает Дима, разблокировав телефон, — и попросить по беседам всех написать о ведущем. А то нам треснут. — Я уже не хочу ничего делать, — говорит Ира. Антон переводит на нее взгляд, но не задерживается — если бы не Димка, он бы давно ушел, потому что от вида Иры его тошнит. Она не вписывается в созданную им вокруг себя реальность. Стоит где-то сбоку, на кривой периферии. Пытливая заноза в заднице. Хочется закрыть глаза. Отключить возможность слышать людей. Дернуть временной тумблер и сразу мотнуться в тот момент, когда он захлопнет дверь дома. Ляжет на диван на кухне. Напишет Арсению, сожрет оставшийся на столешнице банан и подерется с котами. Бля, что угодно — только не это. После третьего урока ему присылает сообщение Арсений — рассказывает о продолжении сна: о тупом диалоге с осьминогом, который оказывается в итоге реальным незнакомым человеком, и о картине с акулой на стене. Антон общается с Арсением всю перемену, пока Макар и Журавль сваливают курить — Антон не знает, как они выходят за пределы школы, потому что обычно там хуй кого выпускают, но возвращаются те прямо к началу второй математики практически впритык. Антон только-только успевает отправить Арсению скрин его любимого стикера с акулой из Телеграма, который скачал еще пару месяцев назад из-за какого-то канала, где был нужный Антону фильм о пиратах, когда сбоку доносится: — Че, широкий, что ли? Лицо вытягивается от удивления. Нет. От ахуя. У двери к лестницам стоят Макар, Журавль — с красными от холода хмурыми лицами — и Никита. Антон обычно только вздыхает, когда видит и вспоминает все его выходки, — по поведению он даже хуже Милуша, а это, ну, выше всемирного порога ебнутости (хотя Милуш, если быть откровенным, был безобидным). Вчера он уронил в классе истории цветок и убежал, вернувшись только на следующий урок. Его дружбан Денис сидел молча все то время, пока Иван Алексеевич искал будущую жертву и убийцу папоротника, — Антону казалось, что он находится в цирке, из которого не выбраться. Он в нем уже десять лет. Просто пиздец. До Антона долетает басистый тон Журавля, покрасневшего, видимо, еще сильнее: — Те пригрело башку? — Ходить научитесь, — выплевывает Никита. Антон отталкивается от подоконника и подходит к ним ближе, чувствуя себя так, словно готов броситься вперед в любой момент. Сука. Макар закатывает глаза. Кидает взгляд на Антона. — Ты, это, иди давай. Из них троих, безотрывно зырящих на Никиту, самым спокойным выглядит Макар, хотя предъява, кажется, была в его адрес. Журавлю вообще осталось несколько секунд до момента, когда он резко снесет Никиту с ног: ему стоит только дернуться и толкнуть его. Сам Никита размером в два раза меньше — он даже ниже всех их троих, но гонора, блять, дохуя. Скоро из ушей песком посыплется. Не туда сунулся. — Это ты иди, — бессмысленно морозит этот идиот. Антон поднимает бровь: — Ты норм? У тебя целый проход. Никита сильно сводит брови и утыкается взором куда-то Антону в переносицу. Потом — все так же молча — ведет им ниже, по руке Антона. И по другой. Оглядывает его целиком. Забыл, где лицо находится? Антон молча, сжав челюсти, ждет. — Погнали, короче. Голос Макара звучит заебанно. Как если бы он отсидел три часа в запертом кабинете математики с Ириной Николаевной, пока та пыталась бы без толку впарить ему что-то о равенстве треугольников и гипотенузе. А Макар математику не переваривает. Никита остается позади: сразу сматывается вниз, и Журавль, все еще стоя на месте, провожает его раздраженным взглядом, полным гнева, — об такой можно порезаться. — Димон, релакс, — снова бросает Макар, — ты видишь, он ебанутый. — Я, бля… еще раз он, бля… — У него явно траблы с пространством, — хмыкает Антон. Журавль рядом чуть ли не рычит: Антон не знает, что именно его так разозлило, потому что от этого ебалдея из бывшего «Б»-класса можно большего и не ожидать, но Диму будто реально от драки останавливает только их присутствие — и нежелание идти обратно вниз. От них несет сигаретами вперемешку с мятной жвачкой чуть ли не за километр. — Забей хуй, — говорит Макар, плюхаясь за вторую парту второго ряда. — Я ему реально скоро втащу, — упрямо талдычит Журавль. Он приземляется прямо перед ними — около учебника математики, лежащего ровно посередине, находятся тетрадка и пенал Димки. Тот пропадает где-то в радиорубке: сразу по окончании первого электива Ира и Дарина потащили его туда — за ними же пошли Катя, Оксана и Юра. Антон выхватил их троицу, потому что тот шел посередине, пока Оксана с Катей что-то активно ему втирали, при этом зачем-то пихая ему в руки пластиковую коробочку с цветными палочками для счета. У Антона тоже такие в детстве были, и он из невероятных порывов иногда совал их себе в нос. Сразу было ясно — растет гений. Он вспоминает историю, как примерно в том же возрасте, когда ему было лет пять, запихнул в ноздрю бусинку, вдохнул и не мог ее вытащить: на помощь пришла мама и вытаскивала ее пинцетом. Было больно и страшно. Антон до сих пор может увидеть испуганное лицо мамы и словно себя со стороны — с широко распахнутыми глазами и, кажется, слезами на щеках. — А потом втащат тебе. Тебе это надо, брат? — влезает в воспоминание Макар, размазывая его, как только-только нарисованную картинку. — Нет, — бубнит Журавль, сгибая и разгибая прозрачно-зеленый транспортир. Антон достает телефон, тыкает на секунду в экран, читает сообщение от Арсения — «Мне кажется, эта акула мне улыбается ))» — и, чуть не улыбнувшись, проводит запястьем по губам. Арсений среди всей школьной хуйни, наверное, похож на ярко-белый свет в конце туннеля, когда вахтерщики не забывают заплатить за электричество и у Антона есть шанс до этого света доползти. Он пиздецки хочет к нему. Сидит рядом с Макаром, слушает, как тот, несмотря на очевидное возмущение, пытается утихомирить Журавля, а все внутри — разгоряченное, дрожащее — рвется к Арсению. На этаж ниже. Практически под его ногами. Блять. Как же, нахуй… хочется. Ворваться в кабинет, прикрыть дверь, выхватить у Арсения ключ и закрыться там до самого вечера. На всю ночь. До утра. Если бы они провели сутки вместе, Антон бы точно не смог себя удержать. Удержать, как он удерживал себя все те разы, когда приходил к Арсению один. Когда сталкивался с ним один. Как сегодня, когда — охренеть, всего несколько часов назад — они ехали вместе в автобусе, на улице лил дождь, а они даже не обращали на него внимания. Это реально было. Они реально общаются. Иногда Антону кажется, что с Арсением он говорит даже чаще, чем с Макаром и Димкой. Чаще, чем с кем-то дома. Да у него никогда настолько быстро трафик не садился. Не разряжался телефон — как будто он часами играет в «Кухонную лихорадку», в очередной раз ее скачав и пройдя все тридцать первых уровней в бургерной на три звезды, пока не нужно тратить миллион кристаллов на кексы и остальную хуйню. Переписываться с Арсением, оказывается, даже гораздо интереснее, чем Антон только мог представить, когда еще весной, прошлой зимой или даже в начале лета грезил об этом, как о чем-то, что никогда не наступит. Сука, и оно наступило. Настолько внезапно, что даже сейчас — спустя больше, чем месяц — он все еще не верит, что может проснуться с оповещениями от Арсения, а засыпать с его пожеланием спокойной ночи. Он пишет: «Сладких снов, Антон!» Кидает спящих животных в стикерах, отвечает еще на десяток сообщений после слов, что они идут спать, он не выходит из диалога, он… он для Антона делает столько, сколько толком никто из его окружения не делает. Макар, Димка, Журавль — они другое. Они вообще другое. А Арсений… У Антона от него дрожит в легких воздух. Жмет в ребрах. Мутнеет в голове, перед глазами. Наполняется слюнями рот. Блять! Да у Антона на него стоит так, будто член синхронизируется с сердцем, на полном ускорении качающем кровь от каждого взаимодействия. Антон думает: пиздец. Повторяет себе: просто пиздец. Впервые жалеет, что у его мысленного представления нет зрителей. Не хватает чей-то реакции: иногда носить все внутри хуево. Хуево — не иметь возможности хотя бы чем-то поделиться. Как сейчас, когда Антон видит, что Макар заходит в диалог к Ангелине. Когда Антон знает, что ему не нужно убавлять на телефоне яркость, отворачивать экран и прятать уведомления. Когда Макар может в любой момент повернуться и сказать: «Еба, ты бы знал, че сегодня будет». И Антон ведь узнает. А сам… Никому. Ни о чем. Не расскажет. Это почти мантра. Язык от нее свертывается, как мармеладный червяк. И… да. Антон может что-то сказать. Рассказать. Но какой шанс, что ему не скажут, что он ебанутый, когда он и так об этом знает? Какой тогда смысл лишний раз открывать рот? Лишний раз пытаться? Всю математику Антон думает об этом: навязчивая мысль о том, чтобы хотя бы кому-то вытащить все, что томится в его башке, как мясо, не покидает головы — наоборот, только сильнее вживается в каждую новую мысль. За несколько минут до конца урока Антон даже представляет, как признается — нет, только подумать — обо всем Арсению. Нервная усмешка кривит уголок губ. Совсем двинулся. Со звонком Антон давит, копает дальше — и почему-то теперь думает об этом на полном серьезе. На полном, сука, серьезе. Никакого стеба. Иронии. Реально: что будет, если Арсений узнает? Нет: что будет, если Арсений это услышит от Антона? Вы мне нравитесь. Ты мне нравишься. Я к вам… к тебе много чувствую. Чувствую-чувствую-чувствую. Бесконечно много. Уже который месяц. Ты мне нравишься. Что тогда будет? Как Арсений отреагирует? А если Антон сделает это не лично, а в сообщениях? Какова вероятность, что он не ответит ему сразу, а будет игнорировать несколько часов, чтобы потом ворваться в диалог с коротким: «Извини, Антон, но это невзаимно». Ой, блять, или даже реалистичнее: «Извини, Антон, но ты совсем спятил?» Антон бы сказал «ебанулся». Но Арсений и мат не вяжутся совсем — по крайней мере пока что Антон ни разу даже не слышал от него такого. Даже Иван Алексеевич пару раз говорил слово «хрень» при них. Невзаимно. Антон словно впервые видит это слово. Пробует его, неозвученное, застрявшее между зубов. Он же реально влюблен невзаимно. Боль — тупая, настырная — жмет острыми костяшками на сердце. Антон смотрит в доску, на нарисованный Кузнецовой куб, но не видит ровным счетом ничего — потому что голова забита одним «невзаимно», превратившимся из отдельного слова в разорванную на тысячи кусочков бумагу тишью. Антон, ты серьезно — нет, прямо серьезно — до этого даже не думал, что это реально невзаимно? И что все ваше общение — это просто общение, а не что-то перед встречаниями? Серьезно, Антон? Ты настолько ебнулся? Видимо, где-то об железку. Как давно-давно в детстве: у правой брови до сих пор, если присмотреться, виднеется тонкий белесый след от шрама. Настроение из обычного, терпимого превращается в откровенное говнище: на перемену Антон ползет, чувствуя себя заебавшимся от жизни жуком-носорогом, у которого оторвали рога. Макар скачет вокруг, Димка и Журавль ржут, а Антон хочет простого человеческого выйти в окно — только с четвертого этажа не получится, потому что максимум, который Антон получит, — это перелом, так как если попытаться выпрыгнуть из этого окна, он просто грохнется на крышу над коридором первого этажа. Вот наклеенные на стены бабочки должны улететь отсюда нахуй. Их наверняка уже заебало смотреть на то, как мимо них гоняются дети, и иметь возможность побыть в тишине только ночью — и летом, до которого теперь целый учебный год. Антон прикладывается лопатками к закрытой двери в кабинет русского и литературы. Поворачивает голову в сторону четыреста восьмого кабинета, точно, если в него зайти, сразу попадешь в триста восьмой. Все дороги ведут к Арсению. Должны вести. Иначе Антон не понимает, нахера он вообще в эти кабинеты заходит. — Сейчас русичка выйдет и тебя сшибет, — говорит Димка, останавливаясь рядом и крутя в руках пластиковую бутылку с водой. — Отойди лучше. Еле ворочая языком, Антон выдавливает: — Нет. — Блять, отойди, я тебе говорю. — Нет. — Я потом не буду соскребать тебя с полу. — Я позову Могучих рейнджеров, — тянет Антон, прикрывая глаза. По плиточной кладке пола стучат и шаркают чьи-то шаги — народу дохуя. — Ты их ненавидишь. — Они меня тоже, поэтому это месть. Реакция Димки того стоит — Антон открывает глаза и смеется, видя скептическое выражение лица напротив: приподнятая бровь, слегка опущенные на нос очки и поджатые губы — все говорит о том, что Дима уже видит, как Антон протирает коленями пол, а над ним возвышается на шпильках Наталья Валентиновна. В фантазии Антона она еще дубасит его словарем Ожегова и закапывает его в сборниках для подготовки к ЕГЭ. Макар и Журавль сидят на лавочке напротив и, кажется, ставят на сегодняшний хоккейный матч между Ак Барсом и Ладой. Познали жизнь в кайф. Антон уже хочет пошутить, что победит Ак Барс, потому что снежные барсы точно обгонят тачки, но его примагничивает к двери: на четвертом этаже внезапно появляется Арсений. С Кузнецовой. Они встают около первого окна — прямо напротив замершего Антона. Димка стоит рядом и копается в телефоне, громко сопя и утыкаясь виском в стену. Разговор, видимо, пиздецки увлекательный. Арсений даже не заметил Антона, а ведь он был буквально в двух шагах от него. В чем проблема поговорить в его кабинете? Пришли покрасоваться? Или… Нет. Стоп. Лучше здесь — так Антон может их видеть. Арсений чуть хмурится, наклоняется ближе к Ире, потому что та невысокого роста и, видимо, Арсений нихуя ее не слышит. Они стоят пиздецки близко. Антон прикусывает язык, вжимает ногти во внутреннюю сторону ладоней, пытаясь отвернуться, но понимая, что это бессмысленно: даже если он на секунду глянет на какого-то пиздюка возле туалета, то потом все равно поймает себя на том, что уже лупится на Арсения. Не на Иру. Конечно, не на нее: Антон бы вообще хотел вырезать ее из памяти — хотя бы на сегодня, пока не прижмет спрашивать домашку или еще какую-то организационную хренотень, когда все в беседе молчат. Между ними — целый коридор, но Антон все равно может рассмотреть, как трескается ямочкой щека Арсения от улыбки (что такого ему Ира сказала?), как прищуриваются его глаза и как шевелится, изгибается рот, когда тот что-то говорит. Его голос долетает с помехами. Вокруг слишком шумно. Слишком-сука-шумно. — Две минуты. Димка говорит это настолько внезапно, что Антон даже не сразу улавливает смысл. Он переводит на него взгляд. — Что — две минуты? — Две минуты до того, как тебя снесет Наталья Валентиновна. Антон фыркает и отворачивается. Зачем-то думает: если это произойдет, Арсений обратит на него внимание? Он еще ни разу за эти несколько минут не глянул в его сторону. Смотрит только на Иру, слушает только Иру, зачем-то приперся сюда, хотя здесь — ни его кабинета, ни учительской, ничего, что могло бы его сюда привлечь. Кроме Кузнецовой, ага. Не Антон же. Он чувствует себя дебилом. Упрямым, поехавшим дебилом. Почему Арсений все еще не увидел его? Или увидел — но специально чего-то выжидает? Но нафиг ему это делать? А вдруг ему нравится чувствовать, что его… ревнуют? Мозг Антона словно замирает, пораженный сгенерированной мыслью. Бросает ее в коробку к «невзаимно», закрывает крышку и перематывает тремя слоями скотча, лишь бы только не видеть. Это такой бред. Такая пустая хуйня. Арсений не то что не думает о том, что Антон его ревнует, он даже представить себе не может, какая яма, дыра, пещера образовывается в груди каждый раз, когда Антон видит что-то… блять, подобное. Когда Арсений наклоняется к кому-то ближе. Когда кому-то улыбается. Такой любезный, добрый, внимательный. Подтверждающий одну теорию: я отношусь так ко всем. Не только к тебе. Это выбешивает до усрачки. — Минута. — Поз, отвянь. В дверях появляется Артем — Антон замечает его одновременно с Ирой, в то время как Арсений стоит спиной к нему. Артем делает несколько шагов, бросает рюкзак прямо между Арсением и Ирой на подоконник и встает позади нее, укладывая руку ей на бок. Антон смотрит в лицо Арсению. Готовится увидеть там хотя бы что-то, словно его может взволновать ладонь левого чувака на Ире, — и видит все то же выражение. Читает по губам: «Привет», и замечает, как Арсений прячет руку в задний карман черных джинсов. Антон бы тоже хотел так сделать. Медленно просунуть ладонь — цепкую, чуть согнутую — в карман Арсения, повести пальцами, слегка карябнуть. Сжать. Погладить. Вытащить руку и положить ее просто поверх задницы. Понимать: тебе позволяют так делать. И это охуенно. И сейчас… он бы тоже хотел подойти, как Артем, встать позади и… показать, что Арсений… Антон не может поймать продолжение мысли. Ее просто нет. Нечего Антону показывать. Арсений все еще ему никто. Даже если он… бля, даже если друг, это все равно другое. А Антону мало. Он слегка мотает головой, промаргивается, понимая, что застыл взором на арсеньевской немного согнутой ноге, поднимает голову — и натыкается, как на гвоздь, на его ответный взгляд. Все чувства точно поливают ледяной водой из-под шланга. Антон даже не сразу понимает, что уже даже звонок по коридору ебанул: все разбредаются по кабинетам. Глянув на Димку, Антон двигается в сторону, по стене, и опять лупит на Арсения — тот также стоит у окна, уже один, и глазеет на него. В его глазах что-то теплится. Антон прищуривается. Это напоминает игру — кто отвернется первым. Это не то же самое, что с Кузнецовой, когда Антон выдерживает зрительный контакт, просто чтобы увидеть, как она схлопнется, как она в очередной раз докажет, что она просто не может смотреть ему в глаза. Эта разница слишком яркая, слишком бросающаяся в глаза. Антон бы сказал, что Ира еще недоросла, но это хуйня — потому что Кузнецова хотя и раздражающая, но не тупица. Игра в переглядки с Арсением непредсказуемая: Антон не знает, кто отпадет из нее первым. Смущение, неловкость, удивление, интерес — все это Антон видел и видит в глазах Арсения, но он может либо продолжить пялить, точно Антон — это самый большой экспонат лягушки в мире, либо быстро-быстро заморгать и опустить голову. В таком случае в груди просыпается острое желание оказаться ближе, вновь заглянуть в лицо. Увидеть, что там дальше, — в глазах, в выражении. Словно причина вырисовывается не простым румянцем на щеках, а прямо буквами — отчетливо, каллиграфически. «Ты меня смущаешь». «Я не могу долго смотреть тебе в глаза». Сука, что угодно. Как сейчас. Арсений вдыхает, промаргивается — ресницы напоминают трепещущую голубянку — и оглядывается по сторонам. Антон знает, что на него самого никто не смотрит: боковое зрение выцепляет все еще залипающего в телефон Димку и тупящих у окна одноклассников, потому что из Натальи Валентиновны наверняка сварили суп в учительской. Антон там давно не был и мечтает больше никогда в это исчадие не заходить — зажарят еще, как кусок говядины. Антон бы хотел сейчас залепить проход на лестницу изолентой. Задержать Арсения еще хотя бы на чуть-чуть. Тот мажет по Антону коротким, почти незаметным взглядом, а потом улетает — так быстро, что Антону кажется, что тот научился телепортироваться — вниз. Димка под боком оживает: потягивается, зевает и трет переносицу. — Если она щас не придет, я ухожу, — заявляет он. Антон кивает, медленно осматривает всех одноклассников — от уткнувшихся в чей-то телефон Журавля и Макара до пялящих в окно Кати и Оксаны — и выдыхает: вроде никто ничего заметить не должен был. В любом случае народу все еще туча похлеще, чем на небе сейчас: половина учителей так и не открыла кабинеты. До конца дня остается несколько часов: Антон еле-еле отсиживает оставшиеся уроки, покупает себе на перемене слойку с малиной, чуть не подравшись за место в очереди с мелюзгой, постоянно возвращается мыслями к Арсению — к тому, что было в автобусе, в коридоре перед первым уроком, когда Арсений наверняка слышал, что Антон говорил Кузнецовой, и что произошло пару минут назад. Пальцы чуть ли не щекочет порыв зайти в переписку и сказать хотя бы что-то, чтобы не оставить все вот так — неозвученным, оформившимся в каляку-маляку мыслей, — но это кажется максимально тупым и неуместным. Арсений просто на него смотрел — без подтекстов, потому что подтекстов быть не может. По пути в гардероб он все-таки не выдерживает и пишет, что сейчас идет домой и что может прихватить Арсения — чтобы он не страдал в школе один. Тот отвечает практически сразу: присылает улыбающийся стикер с Персиком и предлагает просто общаться, чтобы Арсений не скучал, — Антон чуть не умирает и обещает вернуться, как только придет домой и поставит телефон на зарядку: тот еле выживает на пяти оставшихся процентах. Он вздыхает. Встает посреди коридора, сжимая в кармане ключи и свернутую купюру в пятьдесят рублей, и ждет Макара — Димка и Журавль убежали раньше, потому что они занятые, но Антон им не верит — они просто жучары бессовестные. Как антоновский телефон, предавший его в самый важный момент. Может, ему бы Арсений в любви сейчас признался, а теперь передумает. Влетевший куда-то в задницу Антона пятиклассник напоминает Антону его самого — даже не то что напоминает: это он и есть. Тоже хочет вылететь пробкой из школы и бежать куда подальше. — Блять, — говорит Антон, оборачиваясь на Макара, который уже выглядит максимально довольным, вдыхая свежий уличный воздух с выхлопными газами, — заебали таранить. — Ты им мешаешь наслаждаться жизнью. — Я тоже хочу наслаждаться жизнью. — Так наслаждайся. Охуеть он, конечно, умный. — Ебать ты придумал, — ворчит Антон. Макар залипает в телефоне, и Антон начинает еще больше раздражаться или грустить, потому что он, вот, нихера не может в своем поделать — он уже окрестил мобильный инвалидом, мысленно пририсовал ему коляску и укрыл клетчатым пледом. — Чисто из уважения к тебе, — вздыхает Макар и показушно убирает телефон в карман. — Благодарю. На улице поднялся не сильный ветер, гоняющий тучи и бьющий порывами в спину. Антон, засовывая руки в карманы, приподнимает плечи в попытке спасти шею от холода; ему хочется как-то начать разговор, но почему-то именно сейчас не клеится — все слова, еще не озвученные, трескаются, как ноябрьские ледяные лужи. За территорией школы чувствуется свобода, поэтому, проходя через ворота, Антон даже словно начинает легче дышать. Блять… что бы такого сказануть… Только он набирает в легкие побольше воздуха, как Макар его опережает: — Сникерс хочу. Антон слегка улыбается, поворачивается в его сторону, смотрит, как у того развеваются челка и кончики отросших волос, отвечает: — Зайдем? «Пятерочка» уже в нескольких шагах — Антон, кажется, бывал там чаще, чем на уроках информатики. Макар только качает головой, лишь на секунду глянув на Антона. — Это щас пи-и-ить захочется. Запарно. — Ну ладно тогда. Антон пялится под ноги, пиная камушки. — Короче, блять, Ангелина хочет со мной в киноху пойти, — вздыхая, говорит Макар. Это звучит внезапно: Антон уже хотел сказать, что его заебала школа, что он не хочет после выходных снова сюда идти и что сегодня ему придется страдать из-за знакомства с маминым мужиком, потому что у него нет сил на новых людей, но слова об Ангелине рубят все попытки что-то произнести пополам. Один только Арсений спрятался под стальным навесом мыслей, спрятавшись, как от дождя. Антон вспоминает утро. Перепрыгивает от него к тому факту, что телефон решил повыебываться и не дать им поговорить, и прикусывает щеку. — Идея хуйня, админ мудак, — коротко отвечает он, потерев бровь холодными кончиками пальцев. Подняв голову, Антон оглядывает деревья: те страшненькие, но красивым в их городе не выжить. Арсений, конечно, исключение. Антон готов залипать на него примерно вечность — и еще чуть-чуть. Вдоль дороги грязно, пыльно, хотя в воздухе до сих пор густится влага, и Антон лично хочет уебать каждой машине, которая проезжает мимо и мешает ему думать об Арсении. — Согласен, идея мудак, админ хуйня. Делать-то что? Антон смотрит на Макара, чуть замедляясь, а потом и останавливается вовсе. Макар останавливается тоже — с серьезным лицом, лохматыми волосами. «Отъебись от нее», — все, что хочется Антону сейчас сказать. Ангелине явно вся эта херабора не нужна. Они стоят так буквально пару секунд, пока он не говорит: — Я не знаю. Макар ухмыляется, легонько хлопая Антона по плечу. — Погнали, жопа отвалится так стоять. Тоже верно. Антон не хочет в это лезть. То есть… он хочет поддержать Макара, подсказать ему что-то, выслушать его, но… не хочет. Ему не нужно, чтобы его в итоге обвинили в чьих-то разрушенных отношениях — он такое в фильмах уже видел. Если Макар захочет что-то поменять — поменяет. Он не дурак, хотя ситуация реально хуевая. Такая тупость: Антон бы никогда не подумал, что Макар окажется в этом дебильном любовном треугольнике, хотя это не треугольник, а какой-то тупой угол. Однажды в него прилетит биссектриса, которую так и не съела крыса, и Макару придется выкручиваться. — Может, тебе самому не идти? — негромко предлагает идеи Антон. — Да я уже сказал, что иду. — Стремно. — Да. Пизда, блять, что сказать. Антон не может поднять взгляд: он чувствует себя так, словно не должен сейчас молчать, словно Макара надо поддержать и ему помочь, а он нихуя не может. Он мечтает о пособии по дружбе, чтобы уметь делать все нормально, а не как обычно. Где-то в глубине что-то тянет, трещит. Как когда понимаешь, что тебе очень некомфортно, но не можешь ни слова об этом сказать — потому что это не описать одним «некомфортно». Это вообще никак не описать: хочется только смотаться и сделать вид, что этого нет. — Не страшно, — как-то слишком легко и с улыбкой говорит Макар, — норм все будет. — Конечно, это же ты. У Макара на лице — отблеск той же улыбки. Антон мотает ленту памяти до августа, будто пересматривает эпизод из момента, который больше никогда не переживет, — когда они лежали на полу в комнате Антона в деревне и Макар впервые рассказал о Мирославе. Это пиздец. Антон чувствовал это еще тогда. Можно ли сказать, что пиздец Антона не такой пиздец, как пиздец Макара? Наверное, это не сравнимо. Как сыр-косичка и пирожное-картошка. Только удовольствия от пиздеца нет — есть эфемерный страх без названия, который Антон вытаскивает наружу примерно раз в месяц, чтобы через пару минут снова накрыть его мысленным мусорным мешком. Они заворачивают за угол, и до остановки остается идти всего ничего. Макар сегодня как истинный житель провинции едет домой на маршрутке, Антон — на плебейском автобусе. Тот приезжает раньше, и Антон, пожав руку Макару и кинув короткое «спишемся», прыгает в него, зачем-то оглядываясь, — словно Арсений может ехать из поселка, где находится вторая конечная этого автобуса, потому что решил присмотреть себе домик за городом. Антон готов стать арендатором, риэлтором и нотариусом — кем только Арсений захочет, лишь бы быть с ним рядом. Прыгнув на свободное место у окна с левой стороны, Антон смотрит на Макара — как тот, зажав между губ сигарету, поджигает ее и делает короткую затяжку. При нем Макар этого не делал, хотя на остановке они стояли еще несколько минут, — Антону почему-то кажется, что Макар, хотя и не скрывает этого, еще ни разу о курении при Антоне не говорил. А надо ли? Двери автобуса закрываются; рядом с Антоном садится какая-то девушка — она на секунду смотрит на него, а потом надевает беспроводные наушники и достает из чехла телефона (семерка — у Макара такая же) карточку. От нее пахнет чем-то легким, едва уловимым, и Антон невольно сравнивает этот запах с арсеньевским — и отворачивается к окну, прикладываясь к нему виском. Если бы телефон не был сукой, Антон бы обязательно написал Арсению о том, что с утра поездка на автобусе была гораздо интереснее и веселее. И дело совсем не в бабке. Он бы так и сказал. Точно-точно бы сказал.