Дать задний ход

Антон думает: все ли мужики красивые? Он смотрит на маминого — на его улыбочку и ямку на щеке — и не понимает. Зачем-то сравнивает его внешность с Арсением: глаза карие, напоминающие цветом намокшую под дождем кору дуба, нос — вытянутый, с мягко-холмистой горбинкой, а волосы то ли русые, то ли рыжеватые. У него виднеются бакенбарды, есть щетина, больше уходящая в бороду. Это не Арсений. Это пиздец какой не Арсений — ни в одной из характеристик, которые Антон успел собрать за первые десять минут нахождения рядом с этим мужиком; это не он. Голос у него грубый, прокуренный. Как будто он питается сигаретами, пьет разбухший в воде пепел, но притворяется, что обычная человеческая еда для него. Когда он заходит в дом, Антон застывает: как Радик, когда видит чужого, — но не раскрывая пасть. Удерживая порыв рвануть и вытолкнуть чужого за пределы личной территории. Антон, блять, правда как собака. Осталось только нарастить клыки, начать жрать сырое мясо и капать слюнями на пол от злости. Собакам говорят идти на место — Антон себя на месте не чувствует. Сидит на дедовском стуле, как придурок, и ковыряется вилкой в кусках разломанного запеченного окорочка, зная, что мама на него бесится, если ей вообще есть до него дело. Со стороны он наверняка похож на трупак, закрепленный на штатив, чтобы не грохнулся, — как для фотографий в Викторианскую эпоху. Мама смеется с шутки мужика — уже пошла третья. Антон дает ей совсем непредвзятую двойку по стобалльной шкале; даже пиздюки смешнее приколы выдают. Сам Антон все смотрит ему в лицо, будто подозревая, что тот на самом деле ебучий вор, который оставит их без плазменного телевизора в зале, дорогущего наполнителя и ковра в дедовской комнате. Типа… сейчас ты почешешь нос, глянешь куда-то правее маминого лица и я пойму, что ты — ее несчастливое предсказание в гороскопе на месяц. Блять. — Еще курицу будешь? — вдруг спрашивают его, и Антон прикусывает язык, будто сжевывая грубый ответ. Брови сведены к переносице. Какой же он клоун. Он красноречиво переводит взгляд на мешанину из пюре и расчлененной курицы. Слышит мамин вздох — отражение его собственного раздражения. — Если ты не хочешь здесь сидеть, тебя никто не заставляет. Конечно. Его в принципе ничего не заставляют делать, но если он хотя бы раз позволит себе поебланить или проигнорировать что-то, то обязательно получит люлей. Мама не говорила Антону тусоваться здесь, когда ее мужик придет, но и не прогоняла его взашей. Она выглядела так, словно присутствие Антона ей нужно, — если он только сам себе не придумал это. Ебаный супергерой без сертификата. Последняя грамота, которую Антон получал, — это грамота за хорошее обучение. Он бы и в девятом классе смог вывезти физику на четыре, но его тогда откровенно все заебало: и ОГЭ, и учительские требования, и школа. Больше никаких подтверждений его превосходства хотя бы в чем-то. Мужик, все еще почему-то не сваливший нахуй, подает, поджав губы, маме кусок белого хлеба. Антону бы реально смотаться куда-нибудь. Убежать к Макару, спрятаться под его кроватью, выгнать оттуда Бусю — Макар говорил, что она иногда туда залезает и там спит. Не раз Антон подмечал, что коты живут охуенную жизнь — им не нужно разговаривать на человеческом языке с новыми людьми. Им в принципе можно сутками рот не открывать: лишь бы пожрать и погулять давали. Как было бы круто стать нелегалом на корабле и появляться на суше только раз в полгода, все остальное время проводя в заброшенной каюте. Разбирать чертежи, изучать старые карты и письма, воровать из камбуза еду. Антон бы написал монографию «Отшельник: 5 лайфхаков, как не ебнуться». Пока что он не знает ни одного. Только чувствует — возвращаясь мыслями в освещенную дрожаще-желтым кухню, — как между лопаток проскальзывает ощущение ненужности. Мама говорила, что ей весело куда-то выбираться с Антоном, потому что он ее смешит, — а что теперь? Нахуй он тут реально сидит, если даже с дедом было бы наверняка веселее — к нему еще час назад пришла ученица: дед готовит ее к вступительным в колледж. Деловой. Антон бы мог заползти в мастерскую и позалипать на скульптуры: они хотя бы не будут требовать от него хуй знает что. Им всегда поебать. Телефон валяется в комнате, и Антон уверен, что через несколько минут он уже будет лежать на кровати и переписываться с Арсением, если тот в сети и ответил что-то на его голосовые — Антон рассказывал о невероятной пятничной трапезе и о том, как на таких праздниках его хватает максимум на два слова. Блять, сука. Это, естественно, нахуй, преувеличенно — не раз бывало такое, что он на семейных посиделках начинал что-то рассказывать и абсолютно все слушали его. Отвлекались от еды, бухла, что-то спрашивали, убавляли музыку. Антон охуевал, но продолжал говорить — так, будто только таким образом все и может происходить. Но. Он все еще ненавидит сборища, которые устраиваются, просто чтобы устроиться. И когда на эти сборища обязательно зовут его. Это началось еще лет в двенадцать — тогда Антон мог тупо весь вечер пропялить в планшет, играя в «Сабвей Серф» или в «Растения против зомби». Моменты, когда он хотел открывать рот, не совсем частые: тогда обычно и народу было меньше, и все близкие в кругу сидели. У Антона не было… м-м, опоры в лице кого-то, чтобы чувствовать себя увереннее. Он справлялся и сам. — Надо было мне с собой Вадика взять, — басит мужик с другого конца стола. Антон, выравнивающий зубчиками вилки пик мягкой горы из картошки, поднимает голову. Мама жмет плечами, делает глоток пива из большой кружки. — С Антоном бы тоже познакомился. Я даже не подумал чего-то… — Можно было бы, — кивает мама, дернув бровью. — Что за Вадик. Это чуть ли не первые слова, вылетевшие из его рта. Антон давит вилкой на пюре. Картофельная гора стаптывается. Наверное, Вадик — это его сын. — Мой сын, — с улыбкой произносит мужик. Элементарно. Антон встречается с ним глазами. Он даже не помнит его имени. В голову проталкиваются две мысли. Первая: всем снова похуй, хочет ли Антон с этим Вадиком знакомиться. Вторая: улыбка Арсения ему нравится больше. Надо точно сваливать. — М. — Он учится в одиннадцатом. Планирует поступать на физмат. Антон не знает, ему ли мужик это говорит, но все равно кивает. Как будто ему есть дело, блять. Мужик не звучит гордо или выебисто, но Антон все равно на него бесится. На то, что он сюда пришел. На то, как тот сидит. На то, что произносит его рот. Верхней губы почти не видно: борода прячет ее небольшим темно-кучерявым навесом. Отрава из раздражения скоро соединится с клетками крови. — Прям разбирается в математике? — спрашивает мама. Ее голос похож на медленную мелодию, которую врубают на фоне, чтобы заснуть. Захмелевшие, пониженные интонации. Антон никогда не мог засыпать с музыкой. Ему нужна тишина. — А то. Постоянно что-то мне болтает на своем этом… математическом, — фыркает мужик. Антон кидает взгляд на лестницу. — Я вообще в этом не разбираюсь. Это для меня потайной мир. А раньше ведь я… — И в какой институт он хочет? — перебивает мама. Антон всей ситуации аплодирует. Еще раз: нахуй он здесь вообще нужен. Он представляет, как сейчас встает, задвигает дедовский стул, убирает посуду, выдавливает из себя «спасибо» маме и «до свидания» — мужику, а потом закрывается на ебаную щеколду в комнате. Задергивает занавески, вырубает все еще включенный комп, раздевается и ложится. Выдыхает. Этот план из четко прописанных действий — встань, уйди, запрись у себя — кажется идеальным, перечеркивающим всю эту нелепую и неловкую хуйню на кухне, но… Антон зачем-то продолжает сидеть. Вдруг понимает, что причина, почему он здесь, сидит сейчас на диване и отставляет пустую кружку к тарелке с крабовым салатом. Мужик рассказывал, что делает его с рисом и капустой; мама в этот момент глянула на Антона, а тот ухмыльнулся, когда услышал короткое «у Антона аллергия на рис», предполагая, что за этим скрывается еще и «мы будем делать любой салат так, как хотим». И даже если мама не имела этого в виду, Антон решил для себя так. Вот для этого он здесь. Чтобы ничего не упустить. Не оставить маму. — В Москву поступит. Пока не знаем, куда именно, но парочка институтов на примете есть. Антон надеется, что мама не переведет стрелки на него, но — блять, конечно: — Антон вряд ли уедет. — Ну, у нас тоже хорошие институты есть, — несколько раз кивает мужик с умным видом. — Ты уже определился? — Ага, — вякает Антон и, резко поднявшись, не давая никому и шанса что-то на это сказать, бросает вдобавок: — Меня тошнит, я пойду спать. Мама поднимает брови — потом сразу хмурится. Антон знает, как по-дебильному выглядит со стороны, но эти тупые разговоры, попытка сделать вид, что он здесь очень нужный собеседник, и шершавая тишина между всеми фразами — все это выводит его из-под границы нейтралитета, который Антон с левыми людьми может чувствовать только тогда, когда они не притворяются, что им на него не поебать. — Химозу жрал сегодня? Антон что-то мямлят, машет рукой. Забивает на желание остаться — снова ради одного человека: маме явно ни горячо ни холодно от его отсутствия. Сегодня он толком не ел: утром сделал себе бутерброд с паштетом, в школе схавал слойку с малиной (потом ходил украшенный крошками слоящегося сухого теста), а уже после уроков смог запихнуть в себя только немного картошки и курицу. В дни, когда Антон начинает на кого-то или что-то раздражаться, единственное, чего ему хочется, — это хорошенько проблеваться. Желательно всей пропитанной бешенством желчью. Сначала придурки из класса выебываются, еще Кузнецова лишний раз вставляет бревна в колеса, потом — этот довольный жизнью мужик. Просто его присутствие. Антон с него немного в ахуе. Он вроде нормальный, а вроде и странный какой-то — особенно когда шутит. Хотя мама смеется. Может, проблема в Антоне? Уже поднявшись на второй этаж, Антон останавливается. Слышит тихое: — Он переживает о чем-то, что ли. — Да было видно, — доносится следом хриплое. — Мой Вадим тоже на любые вопросы так реагирует. Быркается. Мама какое-то время молчит — Антон успевает задаться вопросом, знает ли мама об этом Вадиме больше, чем знает теперь Антон, и как долго она о нем знает. Шокированной или чем-то расстроенной она не выглядела. Другой момент… мама хорошо скрывает, когда ей что-то не нравится, если это не домашние: там она бесится в открытую. — Мне просто кажется, что у него что-то случилось. Охуеть. Антон прижимается спиной к стене, смотрит на волнистые светлые тени на лестнице — они шевелятся, когда кто-то за столом двигается. Кухня кажется самым теплым местом в доме, самым проходимым, но почему-то сейчас Антон мечтает занавесить проход в нее огромным покрывалом — и заколотить края гвоздями, чтобы до него больше не добрался никто. В коридоре второго этажа — темень, как на улице в деревне по ночам. Если выключить на кухне лампу, в комнату Антон пойдет на ощупь. Почему мама вообще говорит этому челу такие вещи? Какого хуя? Они что, настолько близки? Она же знает его максимум месяц. Два. Это же… мало. Да даже если знает больше — с какого, блять, перепугу мама говорит о нем? — В школе? Ага. Травма на всю жизнь, нахуй. — Не знаю, — говорит мама, кашлянув. Слышно, как кто-то из котов хрустит кормом: естественно, менее буржуйским, чем у Миши. — Он вообще странный какой-то. Меня не слушается. — Взрослый. — Не в этом дело. Я просто его вообще не вижу. Нет, ну раньше я хотя бы понимала, чем он там занимается, когда комп в зале стоял. А теперь? Он его даже не возвращает. — У меня Вадик может выйти из комнаты один раз за вечер, только чтобы в туалет сходить. Наверно, возраст такой. — Хренозраст. Мужик смеется, мама, кажется, открывает вторую бутылку пива, а Антон, сжав кулак, быстро пересекает коридор и толкает дверь в комнату, забивая хуй на тот факт, что это могли услышать. Блять. Да какого черта. — Пиздец, — выругивается Антон, хватая телефон и проверяя оповещения. Два от Арсения и десяток — из беседы с пацанами. — Я, блять… — Он садится на кровать, кидает мобильный рядом; зарывается пятерней в волосы, мимолетно думая, что они почему-то слишком сухие. Он бы пошутил, что у него сухая равнодушная душа, но она, блять, мокрая — покрытая всеми водоемами Земли. — Серьезно? Антон едва ли понимает, что говорит: буквы смешиваются, и «серьезно» больше похоже на то, как если бы чилипиздрик, которому даже двух не исполнилось, попытался бы сказать что-то вразумительное — со слюнями и непонятным сочетанием звуков. — Не знает она, что я делаю, блять. Да какого… хуя, — шепчет Антон, надавливая ребром ладони на брови. Горло стягивает подступающей сильнее тошнотой. — Вот ты вообще не должна, блять. Как будто тебе еще дело есть… Не похуй на меня? Вау. Слова — грубые, быстрые, резкие — горчат на кончике языка. Антон стискивает зубы, ощущая злость настолько явно, точно она превратилась в человека и начала дубасить его по затылку кочергой. Скинула с себя мантию Черного Плаща и перестала притворяться святошей — той, кому поебать. Мама, блять, такая молодец. При нем она едва ли скажет, что ее что-то волнует, но как только он сваливает — треплется о нем с левыми людьми. Антону похуй, если она не считает его левым. Антону похуй, потому что не надо никому лезть туда, куда не надо. Компьютер он перетащил, вот пиздец. Вот же трагедия века. Удивительно, что о щеколде она ничего не сказала. Если бы она и ее упомянула, Антон бы вообще не знал, как с этой женщиной нормально и адекватно разговаривать. Еще… в конце зимы она говорила, что ей вообще фиолетово на эту щеколду, что главное — чтобы Антон там не устроил жертвоприношение. А теперь. Антон бы вернулся сейчас на кухню. Сказал бы, что его заебало, что маме вечно что-то не нравится. Если он, не настроенный на шутки и приколюхи, находится с ней — ей не нравится, если он запирается у себя и занимается своими делами — ей тоже, сука, не нравится. Что ей надо? Что ей нравится? Чтобы он ей обо всем отчитывался? Обо всем рассказывал? Предоставлял письменный отчет? Чтобы потом она сказала, что он дурак тупой? Ладно, это точно идиотизм. Мама готова защищать его до последнего при чужих, но ее максимально противоречивое поведение Антона шокирует — так, что он теперь вообще с ней разговаривать не хочет. Взял бы кулек («С говном», — звучит голос Макара в голове), закинул туда зарядку от телефона, трусы и шоколадку «Альпен Гольд» с фундуком, чтобы не голодать. Ушел бы из дома, чтобы наверняка уже через сутки вернуться — голодный, промерзший и грязный, как свинья, извалявшаяся в луже на ранчо. Точно вне этой страны. Мама пиздец странная. Как будто сама не знает, что хочет. То ли частое общение, в итоге оборачивающееся ссорами, желанием послать всех нахуй и молчанием на несколько дней, потому что и сам Антон, и мама вспыльчивые, и у них не то чтобы постоянно эта хуйня, но когда оно накатывает, то все попадают под руку. И они чуть ли не орут друг на друга, а потом еще и не разговаривают вообще. Дед пытается их мирить, но это ни к чему не приводит — хотя Антон вроде отходчивый. Но упрямый как баран. И это, блять, тоже мамин комментарий. То ли — то, что есть. Когда Антон говорит с мамой пару раз в неделю вечерами, много не рассказывает, зная, что это бессмысленно, и зная, что она иногда такая заебанная, что лучше ее не трогать. Плюс — Антон теперь не знает, как можно делиться с ней хотя бы чем-то, когда она… слишком далека от всего, что произошло в жизни Антона за последние полгода. Словно Антон уехал — наперекор всем ее предположениям о нем. Может, ей и есть дело, она же его мама, но иногда это выглядит так, словно это она сама виновата, что их общение скатилось на такой уровень — как будто и не они когда-то были близки. Антон тоже хуево себя вел не раз. Короче, пиздец. Хочется сдохнуть. Глубоко вдохнув и выдохнув, Антон валится на кровать и разблокирует телефон, сразу снижая яркость до минимума, — глаза щурятся от любого света. Есть крикливое желание зайти в Вайбер и написать маме, что его охуеть как обидело ее поведение, но он только проводит левой ладонью по лицу и залезает в Контакт. Беседа — Антона все еще распирает от названия — встречает его «Дима Ж. печатает…» и еще уже почти сотней сообщений: лучше сначала посмотреть, что происходит у пацанов, чтобы потом спокойно зайти к Арсению и остановиться там на… бля, хотелось бы, конечно, часок-другой, но не факт, что тот сразу появится в онлайне.

Антон Шастун

Вы че тут устроили, черти

Антон переворачивается набок, дослушивая голосовые Макара, которые тот прислал в беседу еще где-то час назад. Тот болтает что-то о чесночных багетах в «Ленте» и о сраче на кассе, накидывая, как на маленькие мысленные шпажки, шутки о мужике, у которого не сработала карта и который отказался платить «бешеные бабки». Антон его поддерживает. Дима Журавлев короче, а что если, мне пойти туда и типа взять че нибуцдь это пойдет? До его появления Журавль старательно описывал его реакцию на столкновение с Оксаной после уроков возле библиотеки — не центральной, маленькой: когда их классом еще пару лет назад приглашали туда на мероприятия, они еле помещались в читальном зале. Антон любил бродить между полок, листать комиксы и энциклопедии — у него даже карточка есть, но он брал всего одну книгу, потому что им сказала учительница. Блять, вот он никогда не любил делать то, что его заставляют делать. А Журавль как-то взял «Простоквашино» и больше ее не вернул — он признавался, что ему до сих пор стыдно. Илья Макаров антоха бонжур пойдет, ты только на глаза оксане не попадайся Дима Журавлев с чего бы, в этом же весь замес Илья Макаров с того что ты выглядишь как сталкер Дима Журавлев ээээээээ почему7

Антон Шастун

Потому что ты всегда на шаг впереди Оксаны

Илья Макаров с кайфом, братишка Дима Журавлев ничего не понял так я пойду туда ,да? Антон коротко улыбается. Шмыгает — из-за того, что он заснул ночью с открытым окном, с самого утра сопливится. Хотелось бы не идти в школу примерно никогда, а еще не спускаться на первый этаж, потому что он все еще бесится на маму и на ее мужика, но кто его, сука, спрашивал. Макар спрашивает, где пропадал Антон и не закрыл ли он в погребе их гостя; Антон смеется и печатает, еле перебирая пальцами, что смотался от них на Север. Сейчас он остановился в мотеле, где, надеется, его ночью грохнет какой-нибудь серийный убийца. Макар присылает стикер с медведем, широко раскрывшим пасть. Антон снова улыбается. Надо им с парнями как-нибудь выбраться погулять. Там в кино как раз вроде «Оно» уже вышло — вдруг пустят. Антон все еще в угаре с клоуна, поэтому, если их пошлют нахуй, найдет слитый фильм в интернете и глянет. Хотелось бы и с Арсением тоже… Внизу живота гудит тоска — кружит вокруг зыбучих песков антоновского раздражения. Илья Макаров че все плохо там?

Антон Шастун

Да пойдет

Дима Журавлев я с тобой в мотель пойду Антон отправляет скобку и, вновь шмыгнув, перещелкивает на диалог с Арсением. Они сегодня виделись. Бля, ну как же это приятно — как будто Милка свернулась у Антона под сердцем. Отвратительно только, что до вторника теперь не встретятся: в эти три дня Антон пишет Арсению чаще обычного, потому что не может себя остановить. Он спрашивает, как у него дела, чем он занимается, рассказывает о рандомно пришедших в голову мыслях — кроме тех, где Арсений наполовину голый, — ждет каждого сообщения в ответ. Ему просто… приятно, да, очень приятно, что в его телефоне есть кто-то, кто с ним общается. Можно сказать, что каждый день. Реально ведь — каждый день. Уже пару недель точно. Антон читает арсеньевские ответы, переводит взгляд на его аватарку — маленький кружок пестрит снимком на фронталку в белой футболке и солнцезащитных очках. Антон знает эту фотографию наизусть: и ямку, похожую на растушеванный карандашом штрих, на щеке от улыбки, и темный изгиб бровей, и отражение стекол какого-то здания в очках, и черную нитку на воротнике, наверняка прилепившуюся случайно. Когда Арсений сменил прошлую аватарку на эту, Антон поставил лайк первым — это произошло чисто на автомате, и он просто надеется, что никто больше даже не обратит на это внимания. Арсений прислал ему скрин с оповещением о лайке и написал «Теперь не удалить ))». Антон считает, что удалять такое — просто кощунство, потому что Арсений охуительно красивый и… Антон очень хочет об этом сказать. В Инстаграме он Арсения не лайкает — тот публикует что-то все так же редко, но Антон все равно не рискует. Не хочется, чтобы какая-нибудь Кузнецова или Макар увидели, что он… бля, короче, не надо такого. Все. А они ведь ставят лайки. Им окей. Блять, ну конечно. Антон просто дурак. Он уже хочет наконец-то ответить Арсению, потому что, кажется, он просто минут десять пялил в экран, два раза успевший затемниться, но тот — Антон аж дергается — появляется в сети и записывает ему голосовое. Прямо, блять, сейчас. В этот же момент становится похуй на все — лишь бы только это был не глюк. Антон готов слушать его вечно. Весь день, всю ночь. Еще лучше — если бы Арсений был под боком. Антон бы очень хотел обнять его, сказать, как его все заебало, и попросить, чтобы Арсений погладил ему волосы. Бля. Б-бля. Он очень хочет сделать то же самое для самого Арсения. Преодолеть рубеж запрещенных, скрепленных лентой «не ходить» тем, чтобы спрашивать, как у Арсения дела, и знать, что тот не отвечает ради приличия, что все хорошо, — а правда доверяет. Антон не знает, получится ли когда-нибудь у него начать общаться с Арсением так, словно они правда друзья, потому что на большее надеяться явно не стоит, но — он определенно делает успехи. Арсений рассказывал, что, бывает, ему снятся кошмары, о том, как иногда переживает за реакции людей на собственные действия. Что Арсений правда хотел бы общаться с ним вживую чаще и — что Антон ему интересен. Он хочет ему верить. И еще — чтобы Арсений искренне верил ему. В августе он даже представить не мог, что они будут общаться сейчас, хотя уже почти конец сентября: неожиданно гораздо более теплого, чем во все предыдущие года. Вот бы это… не кончалось. До голосового Арсений написал ему, что надеется, что вечер пройдет более или менее спокойно и что Антон не обязан мучить себя и сидеть там, потому что это «грустная пытка, после которой ты можешь быть совсем без сил». Желание обнять Арсения увеличивается в три раза — достигает отметки в «сука, просто невыносимо без тебя» и вырубает Антона в ноль. Он чувствует себя соседским котом по кличке Гарри, который иногда залезает к ним на задний двор, прячется в кустах и просто наблюдает. Мудрец. Антон бы наверняка, если бы жил поблизости, приходил бы к подъезду Арсения, садился бы на лавочку и долго-долго-долго смотрел ему в окно, прекрасно осознавая, что Арсений никогда не выглянет в ответ. Жалкая история. Если бы Арсений был… как Рапунцель, спустил бы он ему волосы? А если бы он был самим этим… Юджином, или как там его, он бы полез к Антону? Диалог оживает — под двумя арсеньевскими текстовыми всплывает голосовое на полторы минуты. Хороший. Арсений такой хороший. С первых секунд Антон улыбается и воет в подушку белугой, которую не пустили к другой белуге: — Так! Я надеюсь, у тебя все хорошо… потому что ты прочитал и не ответил. Если тебя там съели, напиши, пожалуйста, — быстро-быстро говорит Арсений, и Антон зачем-то представляет, как двигается при произношении звуков его язык. Напечатав сразу, что Антон выбрался из пасти льва живым и почистил ему зубы, он слушает дальше: — Мне пришла прекрасная идея! Надеюсь… что прекрасная. Помнишь, я говорил тебе про Телеграм? Может, мы будем переписываться там?.. — Арсений на пару секунд замолкает: откуда-то доносятся мигалки и сигнал чьего-то клаксона. Он на улице? На балконе? Антон надеется, что Арсений не мерзнет. — Не то чтобы мне здесь неудобно! Просто я там… блин, чаще, что ли. Как тебе? Антон согласен на что угодно — ему в принципе похуй, где переписываться, главное, что Арсений тут. С ним. Кажется, он может заставить Антона улыбнуться в любой ситуации. Гребанное исключение всей его жизни. Пока Антон переслушивает голосовое с закрытыми глазами, пытаясь представить, что Арсений находится рядом, дышит ему куда-нибудь в затылок, тот присылает еще два сообщения: Все хорошо у тебя же точно? Ты какой-то молчаливый сегодня (( Мы можем остаться и тут, конечно!

Не не, все нормально идея супер

Давай туда

Номер нужен

Антон отправляет это сообщение и обнаруживает, что улыбается как придурковатый дебил. Стискивает ноги, подгибая их, и крепче сжимает телефон. Смотрит на свое «давай». Такое… простое. Написанное уже на иногда срабатывающем автомате. Перейти на «ты» казалось самой непреодолимой полосой препятствий в мире, но тот день, когда он сидел в кабинете Арсения и мямлил ему что-то о том, как ему неловко это делать, сейчас все равно кажется максимальной тупостью. С другой стороны… Арсений его не засмеял. Блять, Антон просто в шоке, что такие люди существуют. Он водит пальцем по волосам внизу живота, зачем-то пару раз их тянет и облизывает губы, пока Арсений набирает что-то в ответ — так и не выходит из диалога. Если они перейдут в Телеграм, Антону можно будет больше не дергаться по поводу того, что Арсений в строке «друзья» стремительно забирается выше и выше. Я тебя сейчас сам найду, у меня есть твой номер ))

Чего, откуда?....

А я не знаю! Твой же? [Фотография] Нажав на скрин, так и не закрыв рта, Антон разглядывает привычный интерфейс контакта — пустое место для фотографии, «Антон Шастун» и… блять, охуеть, реально его номер телефона. Да блин! Почему Арсений откуда-то взял его номер, а Антон как лох продолжает ходить и придумывать, как бы его у Арсения выведать? Он бы мог похвастаться тем же, если бы фотка экрана Макара, сделанная в мае еще перед походом к Арсению, не получилась смазанная — и оттого бессмысленная. «Антон Шастун». Антон снова облизывает губы, медленно елозит языком по нижней. Повторяет себе: в телефоне Арсения есть мое имя. В животе что-то тяжелеет, и Антон вдруг чувствует, как краснеет его лицо. Он смотрит на член, словно тот ебнулся, и, смахнув фотографию, почти судорожно быстро отвечает:

Мой

Я же не давал его тебе?

Нет. Но я правда не помню, откуда он у меня.. может, я кого-то из людей в школе выборочно забивал )) М-м-м. Окей. Перевернувшись на спину, Антон молча смотрит в экран. Арсений больше ничего не пишет, и Антон уже начинает печатать, что Арсений искал себе тех, кем можно полакомиться вместо сухих круассанов в столовой, как вдруг вверху экрана появляется оповещение от Арсения из Телеграма: «Почему ты записан как Big snake? ))» Арсений, лучше бы ты не спрашивал. Антон блокирует экран, кладет телефон на грудь. Смотрит в потолок. Теперь у него есть телефон Арсения. В комнате стало еще темнее: окно закрыто занавеской, настольная лампа не включена, потому что Антон бы разбил ее нахуй, если бы она хотя бы как-то мешала ему наслаждаться мраком вокруг. И почему Антон не вампир? Он бы ночью смог убегать к Арсению… ловить для него лягушек и оставлять их на карнизе. Еще он бы точно сосал его кровь. И не только кровь. Антон даже не удивляется этой мысли. Он просто помешанный. Просто первобытный ужас. Он пытается не думать сейчас о том, что практически каждый день перед сном представляет, как трахается с Арсением. Каждый раз фантазия пробивает рубежи все дальше — в начале недели Антон буквально не мог заснуть, потому что у него встал член из-за картинки, в которой он — ах, бля — трахает Арсения в коленно-локтевой позе. Накануне он смотрел такую порнуху, но, видимо, ему не хватило — и как с таким, как Арсений, может хватить? У Антона вся сперма закончится триста раз. Еще сильнее он пытается не возвращаться к той мысли о невзаимности всего происходящего. С самого утра этот жук-сучара долбит ему мозги тревожной идеей, что вся… влюбленность Антона бессмысленная и совершенно никуда не ведет. Какая же поеботня в башке. Мешанина из накатывающего возбуждения и волнения. Антон, нажав на оповещение из Телеграма и игнорируя тяжесть внизу живота, сразу копирует телефон из описания пользователя и добавляет его в контакты, подписав одним: «Надо». Была смешная, тупая мысль назвать Арсения «чиксой», но это его мозг совсем берега попутал — вдруг Арсений еще узнает. А ведь он знает. Много знает. Антон спалился еще примерно в марте. На самом деле он просто верит, что Арсений не воспринимает его всерьез. Реально. Пусть облегчит себе жизнь и никак даже не пытается разгадывать загадку его башки — вряд ли он этим занимается, но Антон видит, что в сравнении с тем, что было в начале их разговоров, Арсений стал чаще за него переживать. Либо стал больше это показывать. Может, он вообще врет. Но это вряд ли. Его искренностью бы можно было обмазаться, если бы она продавалась на полках с кремами и гелями. Антон бы скупил всю — никому бы не оставил. И в то же время сказал бы Арсению: можешь сильно ко мне не прикипать, если вдруг начал. Смысла в этом примерно столько же, сколько в моей надежде на взаимность, — все равно ты не сможешь дать мне всего. Только… время потратишь. Антон не хочет видеть эти слова, но они плавно — почти назло — выстраиваются друг за другом в ряд: «Все равно ты меня не полюбишь». Все равно. Антону себя жалко. Еще больше жалко Арсения — тот такой замечательный, серьезно: но есть ли вообще смысл во всем этом? Может, признаться ему? Посмотреть, что будет? Вдруг?.. Антон жмурится и сильно прикусывает губу. Арсений наверняка уже послал его нахуй, потому что сегодня из Антона собеседник, как из Миши — адекватный дружелюбный кот, но, когда Антон пишет, что у него есть темное змеиное прошлое, Арсений сразу появляется в сети — и практически сразу пишет «расскажи». Улыбка появляется сама по себе. Антон выдыхает, приподнимается, поправив подушку, и начинает печатать ответ. …от себя он может ждать что угодно. Если вдруг в какой-то момент его рот произнесет фразу «ты мне нравишься», то тогда можно будет точно сказать — нет пути назад. Не то чтобы Антона прет менять что-то сейчас. Терять арсеньевскую искренность не хочется совсем. И Арсения терять не хочется тоже, потому что Антон к нему прикипел, даже несмотря на «ты меня не полюбишь». Антон никогда не испытывал привязанность, именно такую, другую, живую, покрашенную в цвет влюбленности. Если бы у нее был запах, от нее бы пахло Арсением. У привязанности Антона было бы его лицо. Его голос, его взгляд. Возможно, когда он мысленно просил Арсения забить хуй на их общение, он хотел попросить об этом себя — но, блять, эта просьба станет самой бессмысленной, потому что его чувствам, сердцу, эмоциям похуй. Они решили, что без Арсения дальше не пойдут. Антон без него не пойдет тоже. Не потому, что не может — он может абсолютно все. А потому, что не хочет, — теперь точно нет. Антон тихо шепчет, смотря в экран телефона, где Арсений что-то уже несколько минут печатает в ответ на сообщение о том, что Антон на самом деле умеет разговаривать на змеином: — Ты мне нравишься. Нравишься, нравишься, нравишься. Арсений, конечно, не слышит. Антон сглатывает слюну и еще раз проговаривает бесшумное «нравишься». Шипящий звук похож на свист разбитого ветра, который хочет попасть внутрь теплого дома, но ему мешают стекла — и он только громыхает ими, надеясь, что сможет их разбить. В доме Арсения точно тепло. Уверенность в этом Антон тоже не хочет терять.

***

Сегодняшнее утро Антон может описать примерно так: «Ы-ы-ы, а, е…» И звучит оно так в самой разной форме — это его носок с дыркой под большим пальцем, дрозофил в чашке с чаем, вонючие духи деда, ветер, слегка морозящий жопу, и даже антоновское выражение лица. Ирина Николаевна сегодня тоже похожа на «ы-ы-ы», хотя Антон ее даже не видел еще, но он уверен, что описал ее максимально точно, потому что первым уроком у них стоит геометрия, — а по утрам ждать от математички хорошее настроение так же бесполезно, как ждать от работника кинотеатра, что тот пустит их на блядский ужастик. Антон до сих пор ужасно оскорблен — вчера днем они с парнями поперлись в торговый центр, чтобы посмотреть «Оно», Макар даже заранее билеты купил, но их послали нахуй ровно перед входом в зал — мол, восемнадцать плюс. Прошлогодний августовский «Отряд самоубийц» только саркастически усмехается. Тогда ни у кого проблем не было. — Зашибись, — сказал Антон сразу, махнув рукой и почувствовав, как его одним «к сожалению, без паспорта нельзя» пришпандорило злостью. Журавль стоял с огромным ведром соленого попкорна и растерянно хлопал глазами. — А если взрослого кого-то взять? — спросил Макар ровным, спокойным голосом. Димка тусил рядом и воровал у Журавля попкорн, пока сам купил только маленькую пачку чипсов со сметаной и зеленью. — К сожалению, — повторила девушка, будто выдавливая эту фразу через уже опустевший тюбик со словами, — так тоже не получится. Мы можем предложить вам взять билеты на другой сеанс. Через полчаса в соседнем зале будет «Дозор джунглей». В красной футболке, с бейджиком, на котором было написано «Анастасия», и смиренной улыбкой, эта девушка сама по себе не вызывала у Антона злость, но он больше не хотел находиться в том длинном коридоре кинотеатра, слушать одну и ту же музыку, которую здесь постоянно гоняют, и рассматривать постеры и афиши — интерес в один момент ожидаемо потух, как лампочка в дедовской машине. Макар и Димка сохраняли спокойствие, в то время как Журавль, чуть не уронив ведро, возмущенно вздыхал. — Это про нас сняли мультик, — сказал он едва слышно. Антон фыркнул, уже зная, что, даже если пацаны пойдут на что-то о нарисованных джунглях, он сам скорее купит билет в сторону настоящих. Мама поймает его в коридоре — со спортивной сумкой, со сворованной пачкой макарон и с уверенно настроенным выражением лица, которое превратится в сморщенную картошку, когда ему дадут поджопник. Придется оборудовать джунгли в комнате — пауки уже в его банде. В итоге они просто пошли в Бургер Кинг: Антон взял себе набор за двести, чтобы потом за десять минут все сожрать, стащить луковые кольца у Макара, потому что тот их не ест, и посылать нахуй все эти возрастные ограничения еще полчаса — его не может напугать клоун из фильма, потому что он видит клоуна гораздо страшнее каждый день в зеркале. Но Антон еще ничего — хотя бы детей не ворует. Арсения бы своровал. Он смотрит на обрамленное в прямоугольник «406». Около кабинета почему-то никого — если Антон пропускает какой-то утренний школьный движ, он благодарит судьбу от всего сердца. Бля, а вот если бы Антон с Арсением в кино пошел. Того бы пустили — девушка бы даже не пикнула, а Антон бы как неподдельный лох стоял снаружи и представлял, как они бы могли сидеть на последнем ряду и целоваться. Антон почему-то исключает из этой невероятной идеи два важных факта — Арсений бы наверняка не пошел смотреть без него, потому что это, очевидно, странно, и еще: в зале есть камеры. О каких поцелуях речь вообще? Мокрых, долгих, крепких. Антон помнит, что видел такие в порно, — обычно после них между губ челиков растягивалась слюна и вокруг рта было очень влажно… все слюнявое, скользкое. Он не знает, будет ли у него когда-то такой поцелуй, но он пиздец как хочет. Отвратительно стыдно, грязно вспоминать все те разы, когда он во время дрочки прижимался губами к подушке, делал вид, что целует кого-то, — с зажмуренными веками, когда под ними оживает только один образ, словно если… если распахнуть глаза и слегка отодвинуть голову, напротив будет Арсений. Растрепанный, красный, такой… теплый, разогретый. Какой он, когда его возбудить? Такой же активный, как и в реальной жизни, — или еще хлеще? Или медленный? Что происходит с Арсением во время секса? Любит ли он прелюдии? Целоваться? Есть ли у него кто-то, кого он может каждый день целовать? А, кстати. Он смотрит порно? Вчера вечером Антон скинул Арсению мем, написал, что хочет, чтобы вместо водяного дождя шел конфетный или морковный дождь — как в старом мультике. Его башка в принципе непредсказуемые мысли выдает, но то, как она вчера перешла от размышлений о зимней спячке медведя до желания полежать под кукурузным дождем, в очередной раз подтвердило догадки Антона о том, что он вообще не умеет о чем-то одном долго думать — прыгает от одного к другому. Арсений не отвечал, наверное, час. Антон отчаялся в ожидании — в Инстаграме, где Антон на днях «случайно» скинул ему видео с мурчащим котом из «интересного», тот тоже не появлялся, — и пошел смотреть порнуху. Он даже еще руку в трусы не засунул, все смотрел, как два парня идут вдоль забора и наверняка разговаривают о чем-то душевном на английском, когда сверху начали друг за дружкой всплывать уведомления от Арсения. Антон не нажимал на них. Быстро перемотал видео на несколько минут вперед, где два пацана уже сидели на маленьком диване и громко, чмокающе целовались, сжал дернувшийся член — не слюнявой рукой, пытаясь вывезти на выступающей смазке. В висках гудело ультразвуком, уши, казалось, отказались существовать без ежесекундного притока крови — настолько все горело. А Антон все сжимал, гладил, снова сжимал член, пока Арсений слал ему сообщения — больше шести штук точно. Низ живота дрожал от одной только мысли, что он делает. Как он это делает, когда — практически ровно в тот момент, когда Арсений сидел с Антоном в диалоге, даже, сука, не подозревая ни на одну секунду, где антоновская рука. Как жжет ему щеки возбуждение. Как охуенно, как жарко, как… это, блять, неприлично: дрочить на человека, который в эту секунду что-то тебе пишет. Представлять его голым, рядом с собой, представлять, как целуешь его — больше ничего вокруг нет. Антон, наверное, никогда не привыкнет. В ду́ше он думал, что ему будет стыдно или неловко. На деле — потом он залетел в диалог с такой довольной лыбой, словно Арсений в ванной ему отсосал. Зря. Антону вообще запрещено думать о таком, когда он не дома. Дебил. Одни и те же грабли с вилами. Переписка снова длилась до поздней ночи, хотя еще часов в десять они поспорили, что тот, кто заснет из них вторым, проиграет и будет должен желание — Арсений не уходил до последнего, и Антон уже начал думать, что тот на полном серьезе хочет продуть, но в какой-то момент, когда Антона вырубило посреди разговора минут на пять, он понял, что Арсений перестал отвечать — просто пропал. А ведь сам затирал, что время еще совсем детское: день только начался. «Серьезно спишь? — шепнул Антон в телефон, вытянув иконку микрофона и еле двигая языком. — Нет, я не проиграл, я сейчас несколько минут спал, так что я победил». Когда спустя двадцать минут Арсений так и не появился, Антон отправил смайлик со спящим пиздриком и, поставив телефон на зарядку, пошел спать. Проигрыш — дело утреннего Антона. Будильник в семь утра принес не только мудацкое пробуждение, но и два сообщения от Арсения: Я забыл про спор!!!! Я уходил готовить Пипец, Антон, я в удивлении! Это я теперь проиграл? Сработало лучше заебавшей мелодии по утрам. Антон засмеялся, накрыл лицо руками и только спустя пару минут, подремав, ответил Арсению, что спорить с ним — одно удовольствие. Он уверен, что не только спорить, но говорить о таком все еще нельзя. Даже несмотря на возможность отсрочить стыд: если бы он сказал что-то идиотское и позорное, он бы Арсения сегодня все равно не увидел. Каждый вечер воскресенья превращается в игру «сделай вид, что тебе похуй, что вы завтра не встретитесь», — потому что вчера вместо стыда из-за дрочки Антона в ду́ше околдовала Грустная Ведьма, заставив его просто так сидеть под водой без движения с открытым ртом. С одним только ощущением горячего водного потока на плечах — и как он их не сжег, блять. Арсений просыпается рано, хотя практически всегда ложится поздно: Антон уже и не помнит вечера, когда тот отваливался от общения часов в девять или десять. Как он все еще не умер с таким режимом, Антон серьезно не знает и он просто в ахуе с Арсения — в ахуе каждый раз, когда тот залетает отвечать ему на ночной бред, если Антон уходит позже, часов в пять или шесть утра. Как-то раз он спросил у него, спит ли тот вообще, на что Арсений ответил одним: «Конечно!» — так и не раскрыв всей тайны. Антон сомневается, что тот человек. Из гущи хаотично плавающих мыслей его выдергивает чуть ли не со всей дури Макар — врезается в него, коротко приобняв, и начинает что-то болтать о том, как его отцу предложили в октябре полететь по работе в Европу и как тот предлагает Макару и его маме поехать с ним, но мама категорически против. — «У Ильи только учеба началась», — пародирует он маму чуть более писклявым голосом, громко дыша, как бывает в те моменты, когда что-то его очень сильно волнует и он разорвется, как водяной шарик, если не расскажет об этом хотя бы кому-нибудь. — Я стою, говорю типа: ма-ма, ма-ма, учеба у меня в сердце, а она упрямая… — А батя че? Антон заходит в кабинет за Макаром — Ирина Николаевна только что по-медвежьи прошла мимо и распахнула дверь, которая, оказывается, была открыта. Пахнет… холодом, сыростью. Окна открыты; небо только-только посветлело. До октября осталось немного. Антон не знает, рад он или нет. — А батя че… папа вообще зашибись. Он вообще с мамой ссориться не любит, поэтому не сильно, типа, пытается что-то делать. Сказал только, что я гений и что мне школа не нужна. — И факт же. Макар закатывает глаза. — Они просто тебя не видели. — Вообще-то, видели. Антон улыбается в ответ на макаровский нетерпеливый вздох — вздох, который он слышит, когда становится невыносимо-дотошным. Что ж. Европа — это круто. Антон, естественно, никогда там не был, как не был ни в одной другой стране последние лет десять. За Макара он рад, а собственной… зависти, наверное, или чему-то похожему, он предлагает пройти нахуй: надо будет выбросить ее в мусорный бак около школы, как всякий хлам из кармана. Урок тянется долго — как будто мировая большая стрелка часов застыла, превратив время в замороженный кусок рыбы. Антон пытается успевать за Ириной Николаевной, пытающейся им объяснить что-то про параллельные плоскости, которые Антон мысленно выворачивает в перспективу и теорию пространства, о которых он не раз слышал от деда, когда ошивался в мастерской во время его занятий. Он смотрит на мутные разводы на подоконнике, на вечный «плакат» с формулами по алгебре и — когда время начинает идти еще медленнее — на собственные ногти. Антон стриг их в субботу в огромном шоке от того, как они быстро у него растут. — Шастун, пойдешь задачку решать? — Я бы с радостью, но я не достоин, — отвечает он, глядя на Ирину Николаевну и представляя, как она встает и выходит из кабинета. В реальности она только водит ручкой над строкой с его фамилией в журнале с самым задумчивым выражением лица на свете. Только Журавль может позавидовать, когда в очередной раз строит невероятные планы по завоеванию сердца Оксаны. Вот бы кто урок сорвал. — А мне кажется, что достоин. — У всех разное видение мира. Макар ржет и вдруг вздергивает руку. — А давайте я. — Волонтер, — хохочет Ирина Николаевна. — Ну иди. Антон провожает Макара благодарным взглядом и громко сопит. В щеку всверливаются глаза Кузнецовой: Антон мечтает, чтобы там, как в «Гарри Поттере», высветилось огненное «отвернись нахуй», точно через камин. Лучше бы и дальше истории в Инстаграм снимала — Антон видел, как она записывала себя с Дариной в начале урока на видео. Ему похуй, честно, пусть делают, что хотят, — но лучше, если Ира забудет о его существовании вообще. Макар у доски клоунадничает: с математикой он не в ладах на таком же уровне, на каком Антон находится в ладах с литературой — фамилии и названия знает, а в чем суть — ответит только бог. Антон смеется, предлагает Макару нарисовать мелом в углу автопортрет и подписать его словами «давай полетаем», какие они оставляют уже вторую неделю практически в каждом классе — спасибо Пеннивайзу, за что Ирина Николаевна обещает вызвать его к доске следующим. Антон замолкает и утыкается в телефон. Арсений прислал ему видеосообщение — Антон вырубает звук, двигает к себе учебник, чтобы хотя бы как-то прикрыться, и нажимает на «плэй». Сам Антон кружки еще ни разу не присылал, хотя записывал и в итоге удалял. Видео длится всего секунд десять, и Антон только при втором просмотре (если Арсений там на фоне еще что-то голосом комментирует, то Антон просто две возможности послушать его просрал — третья тоже маячит впереди) нормально разглядел все, что там происходит: на детской площадке какой-то мальчик лижет железную трубу, а потом быстро отбегает и дает «пять» наверняка дружбану. Антон прыскает, пишет: «Зачем подглядываешь за чужой личной жизнью?» — и еще раз пересматривает. Кружок Арсений точно обрезал: тут вроде нельзя начать записывать с задней камеры. Эти внезапные вбросы Арсения Антона разносят — тот постоянно снимает какую-то дребедень и скидывает ее Антону без каких-либо комментариев. Антон занимается примерно тем же самым, но реже — из холодящего страха, что Арсений подумает, что он придурок. Антон не притворяется другим, но где-то себя удерживает, — так, как в разговоре с пацанами, например, никогда бы не удержал, даже если потом называет себя клоуном наедине. А Арсений, когда отправляет такое, наоборот, — очень классный, смешной и внимательный. Вышел на балкон, увидел эти облизывания и решил молча поделиться с Антоном. Площадка точно та, которую Антон видел в мае, — те же двухместные зеленые качели и маленькая горка. Антон представляет, как мог бы стоять там, как мог бы попасть в кадр Арсения, как мог бы махнуть ему… быть с ним, а не тут, один, даже когда вокруг много людей. Он знал, на что шел! )) Теперь все задокументировано мной.

Опасно с тобой связываться

Ххаахахах. Не бойся!

А я и не боюсь)

Ты меня видел вообще

Сначала Антон пишет «вы», но сразу удаляет: когда это «вы» уже утонет в тине на набережной? Видел.. ты хотя бы не будешь облизывать железяки на улице 🤣🤣

Не надо быть таким уверенным

Я уже научился определять, когда ты шутишь

Да?)

Да! Антон прикусывает губу, чуть улыбаясь, поднимает голову, проверяя, насколько далеко ушел Макар — тот медленно, явно пытаясь взбесить Ирину Николаевну, обозначает углы плоскостей буквами, — и возвращается к Арсению.

Я понял, можете не верить, что я не пробовал железяки на улицах и не сравнивал вкусы

Подожди, это правда? Антон прикрывает левой ладонью рот, тянущийся в улыбке.

Да, столбы у школы вкуснее, чем в центре

Вкус людских страданий

Но еще вкуснее кровь

Боже мой! Я растерялся..

Не надо теряться, надо мне верить

Антон перечитывает переписку, медленно выдыхает и отодвигает телефон на угол парты — пока Арсений вышел из диалога. Внутри словно разрастается теплое облако. Над головами, притаившись где-то в углу, вдруг раздается какое-то шипение или глухое кряхтение. Все вскидывают головы, начинают шушукаться. Антон замирает, намереваясь понять, на каком диалекте с ними пытаются поговорить инопланетяне, когда вдруг слышится чей-то голос, врубленный на всю мощь: — Доброе утро, дорогие ученики! С вами на связи школьное радио «Шкодники». Мы приглашаем вас на линейку с директором в коридоре первого этажа на перемене после второго урока. — Антон переглядывается с Димкой: тот кажется совсем не удивленным происходящему. — Желаем вам хорошего дня и хорошего настроения! Радио хрипит и выключается. Антон поднимает брови, думает, можно ли пошутить, что шкодники — это явно микс «модных школьников», потому что у них очень необычная форма — с белым верхом и черным низом, — но решает промолчать. Ира наклоняется к Димке и тихо ему шепчет: — Стас же там? Димка оглядывается, на мгновение выхватывая в поле зрения охуевшего от школьной движухи Антона, и кивает. — Но у Юры вроде и у самого все нормально получалось. — Тогда я не отмечаю Стаса, окей, — кивает Ира и садится ровно, игнорируя Антона в принципе: это происходит уже не в первый раз — когда взгляд Антона направлен в ее сторону, она посмотрит на него только тогда, когда он отвернется. Антон бы сказал, что у него с Арсением происходит то же самое, но, кажется, он смотрит на него абсолютно всегда, когда есть такой шанс. Перед английским Антон, пока пацаны зачем-то пошли к Анастасии Павловне, незаметно фоткает дверь в кабинет Арсения и кидает ему, подписав: «Защитили драгоценности от грабителей?» — и сразу подумав, что главной драгоценности тут нет. Бля. Такие мысли всегда вводят Антона в ступор — гораздо хлеще всех остальных вопросов и размышлений, потому что Антон вообще не знал, что его мозг может в принципе назвать какого-то человека… вот так. Он будто больше похож на того, кто будет слать всех нахуй или шутливо называть близкого Барабашкой. Не драгоценностью. Это нормально? Арсения он в итоге надурил: тот до последнего по-смешному наивно верил, что Антон правда облизывает столбы на улицах и пьет человеческую кровь, — может, он и сам притворялся, но эта шутливая переписка Антону понравилась. На английском он пытался не улыбаться, пока то и дело хватал телефон, отвечая на сообщения Арсения, который не пропадал больше, чем минут на десять. В ответ на вопрос о грабителях тот сказал, что там нет защиты, поэтому предложил Антону подзаработать за конфеты «Степ» и побыть охранником, работа которого заключается в простых взглядах на кабинет, когда он проходит мимо. Антон решил не рассказывать, что тогда Арсений должен ему больше ста «Степов». Может, даже тысячи. На линейку он спускался в пиздец хорошем настроении — уже готовый к тому, чтобы все минут десять болтовни директрисы спать на стене, прислонившись к ней виском. Макар разговаривает о чем-то с Оксаной, а Журавль стоит рядом и пристально на них смотрит. Антон тихо говорит: — Ты проклятье насылаешь, что ли? Журавль вздрагивает и краснеет. Бросает взгляд на Антона — явно смутившись. — О чем они говорят? — Я откуда знаю. — Надо узнать будет, — произносит Журавль будто больше сам себе. Антон вздыхает, щупает в кармане телефон и прикрывает глаза. Интересно, Журавль до конца учебы будет за Оксаной бегать? А Антон? Пройдут ли чувства у него? Сможет Антон без них жить? — Смеется еще. — Кто. — Оксана. Журавль пыхтит и возится. Антон медленно раскрывает веки, отталкивается от стены и потягивается, зевая. Говорит: — Дим, Макару не нравится Оксана. Это было очевидно всегда — Макар влюблялся в кого-то из девочек в их классе, но Оксана… она такая… своя, что ли. Антон даже не может представить, чтобы кто-то — он сам или Макар — с ней встречался. Журавль влюблен в нее пиздец давно, но последние полтора года он будто совсем из ума выжил. Антон не знает, как бы выглядел со стороны, если бы говорил об Арсении. Возможно, совершенно, сука, идентично. Макар допытывался, не хочет ли Антон замутить с кем-то — условно тыкал пальцем в Оксану, Иру, еще других девочек. И никогда Антон не мог уверенно ответить, хочет он этого или нет. Нужны ему отношения? Может, если бы у него была девушка, мозг на пару с сердцем бы переключился с Арсения? Не теперь. Антон облизывает губы, смотрит, чуть прищурившись, в пол, пока Журавль явно проходит через сложные внутренние метаморфозы после слов Антона, и говорит себе: он так долго хотел начать общаться с Арсением, что теперь, когда у него, блять, буквально есть с ним регулярный диалог в сети и даже иногда в реальности, думать о том, что было бы, если бы этого не было, кажется самой тупой логической цепочкой. Если Арсений теперь есть в его жизни — даже как кто-то, кого, наверное, уже можно назвать другом, — то почему Антон не может просто взять и… пойти дальше? Узнавать его больше, ближе, заглядывать в окна его жизни, когда тот позволяет это делать и не задвигает занавески. Иногда Антон чувствует себя сволочью, потому что ему хочется больше. Ближе. И еще ближе. Но не «узнавать», а быть. Утыкаться носом в стекла, даже когда Арсений уже пошел отдыхать и от его доступной Антону жизни остается только кривая теплая полоса от лампы, задевающая занавески. Антон стискивает зубы, мотает головой. В нем слишком много Арсения. — А вдруг Оксана его любит? Антон сначала думает сказать, что тогда Журавль ничего уже не сделает, но понимает, что тот слишком много всего принимает близко к сердцу. Поэтому говорит: — Вряд ли. Диалог съедают дети из младших классов: они сбегают с лестницы, заполоняют коридор первого этажа практически наполовину и орут, орут, орут. Антон вздыхает, встает ровнее, чуть ли не утыкаясь в макушку кому-то из девочек: перед ним стоят Ксюша и Есения — от их волос приятно пахнет шампунем. Линейка — это гребанная показуха. Вокруг всех учеников и учителей бегает Ирина Михайловна, фотографируя то директора, то классы — в отдельности. Антон пытается держаться бодрячком, но две надвигающие физкультуры и какой-то злющий физрук, хмуро стоящий около лестницы на второй этаж, толкают его хорошее настроение со словами: «Лучше свали», потому что Александра Николаевича можно победить его же оружием — таким же каменным лицом. Если бы Арсений был здесь, где бы он стоял? — Как вы поняли, у нас появилось радио. «Шкодники», — фыркает Тамара Владимировна, смотря в сторону класса Антона. Ира сразу улыбается, и Антон аж застывает — ее улыбку он в последний раз видел классе в седьмом, наверное. Она все еще умеет это делать, удивительные вещи происходят в природе. — Хочу поблагодарить школьный совет и в особенности — Амбарцумян Марата, Кузнецову Иру, Позова Дмитрия, Никитину Дарину и Стаса Шеминова, — перечисляет фамилии она, глядя в листок перед собой, — за такое активное вовлечение в жизнь школы и внеурочную деятельность. Все хлопают, и Антон тоже поднимает ладони, пару раз ударяя ими друг об друга. Димка фыркает, говорит себе под нос, зевнув: — Спасибо, что хотя бы без дебильных грамот. Макар и Антон несколько раз синхронно кивают. В это время Наталья Валентиновна возвращается в толпу, прошептав что-то на ухо директрисе. — Еще два имени. Спасибо Дмитрию Журавлю — он очень помог в технической организации радио. Все оглядываются на охуевшего, уже успевшего расстроиться Журавля: тот широко открывает глаза, хлопает ими, краснеет сильнее, чем было несколько минут назад, — будто вся кровь прилила к щекам. Макар хлопает его по плечу. Антон прислоняется головой к стене. Как, сука, у них в школе много людей. Дышать нечем, хочется оказаться снаружи — шевелящиеся от ветра ели зовут Антона… — И Юре Чеботареву. Он теперь наш ведущий. Взгляд перемещается на Юру: тот стоит рядом с другими пацанами из их класса, едва заметно кивает и улыбается уголком губ — Антон ведет взором от макушки до его плеч и снова смотрит на директрису. Юра вроде адекватный, но Антон не хочет ни с кем из новеньких связываться — у него нет на это сил и никакого желания. В раздевалке перед физ-рой снова бедлам: Антон быстро снимает толстовку, под которую еще дома надел футболку, убирает все в шкафчик и встает у стены, наблюдая за запутавшимся в капюшоне от кофты Журавлем и помогающим ему Макаром. Димку вместо двух уроков мучения забрали в радиорубку — Антон делает вид, что не завидует. Он покусывает губу, проводя по ней языком, быстро отвечает Арсению и несколько секунд смотрит на других ребят из класса. Первым на глаза попадается тот же самый Юра — и то, как тот неторопливо, аккуратно складывает вещи, укладывая их на верхнюю полку одного из шкафчиков. Рядом с ним тусуются Никита и Денис; в какой-то момент Антон встречается взглядами с Денисом — тот дергает бровью и отворачивается. Какие-то проблемы, ясно. Антон хмыкает и толкает дверь в техническое помещение, не дожидаясь пацанов, которые все равно выбежали за ним ровно через минуту — Антон лупился на часы на стене. — Живчик? — спрашивает Макар, когда они поднимаются по лестнице в сторону спортзала. — Нет. — Скоро домой, Антох. — Угу. Язык будто жжет десны, и Антон щелкает им об щеку, пока медленно шагает следом за Макаром и ведя тыльной стороной ладони по стене. Если бы Арсений был сегодня тут, Антон бы мог после уроков под каким-нибудь предлогом — «у тебя нет таблеток от головы?», «мне срочно нужен чайный пакетик для эксперимента», «один тут отдыхаешь?» — заскочить к нему. Посмотреть, поговорить. Разгрузить башку, потому что за последний месяц он не помнит и дня, когда его голова в школе не гудела совсем. Арсений, может, кабинет осветил, иначе Антон не знает, какого хера ему там всегда так хорошо. Физрук, к удивлению, не заебывает их вообще — бросает им из каморки волейбольный мяч и помогает Антону и Макару натянуть сетку. Говорит что-то о том, чтобы завтра они не забыли прийти, и о соревнованиях в декабре — как попугай. Антон уже представляет, как они попрутся по сугробам и морозу на стадион или в другую школу, но его кто-то окликает, и Антон отцепляется от сетки, шагая в сторону Макара — без него Антон играть отказывается. На перемене физрук предлагает им остаться в спортзале, а сам закрывается у себя, поклявшись, что следит за ними через стены — и если по его возвращении потолок будет обрушен, он их убьет, даже если они уже мертвые. Антон встает около ворот и упирается руками в колени. По виску, лбу и затылку стекают теплые капли пота. Шнурки кажутся испачканными — надо постирать их. — Мы с Журавлем пошли перекурим, — предупреждает его Макар, на несколько секунд сжав его плечо. — Вас выпустят? Макар ухмыляется, показывает два больших пальца и убегает — с таким видом, будто за его довольным лицом скрывается самая страшная тайна. У самого Антона болят мышцы спины, живота и ног: в таком состоянии он способен только разве что лежать, но кто ему позволит — впереди еще половина учебного дня, а вечером нужно будет сделать домашку для Лены заранее; пока что они решили заниматься раз в неделю. В субботу она рассказала, что в этом году ей предстоит написать диплом и защитить его — она перешла на четвертый курс университета. Антон в таком ахуе, что кто-то реально учится в вузах и что кто-то вывозит учебу годами без остановки: ощущение, что сам он после одиннадцатого класса сможет только уехать в деревню и не вылезать наружу, в городскую жизнь, еще несколько месяцев. Он, наверное, шутит, но это все равно кажется грустным — потому что Антон до сих пор не понимает, что он от этой жизни хочет. А сентябрь тем временем почти закончился — на улице все намекает на октябрь. Еще две недели назад Антон мог выбегать в домашних шортах во двор, чтобы покормить Радика и позалипать на небо, а теперь ветер становится холодным, жестоким — всегда северо-западным, и Антон хочет сидеть перед несуществующей печкой в их доме, потому что солнца ему мало — оно перестает греть. Он смотрит на одно из маленьких квадратных окон в спортзале, откуда падает пластом широкий беловато-желтый луч. Представляет, как солнечные зайчики выстраиваются в ряд, чтобы создать этот луч, и как они все придерживают друг друга, чтобы не упасть. Антон надеется, что никого из них они не раздавили и не раздавят во время игры. Хотелось бы, конечно, после второй физкультуры свалить домой и поспать, но — Антона очень сильно ждут на физике. Анастасия Павловна же жить без него не может, так и говорит всегда: «Куда мы без Шастуна?» Антону без самого себя было бы охуительно. Многим вокруг, может, тоже. Макар рассказывает Журавлю о том, как прошло все в субботу в кино, но Антон не вслушивается — ему Макар еще вечером того же дня все в голосовых передал. Главный итог, до сих пор заставляющий Антона грустно улыбаться: даже если Ангелина рядом — Макар видит Мирославу. Пиздец. Антон надеется, что это все не закончится хуево. Со слезами, ссорами. Он вздыхает. Вот Анастасия Павловна так сильно их любит, что в кабинет, видимо, не запустит их вплоть до самого урока. — А че сразу не в платье? При марафете, ха-ха-а, — громко говорит Никита, прижимаясь жопой к двери Арсения. Антон бросает на него хмурый взгляд, чуть сжав губы, потому что голос Макара под его воплями тонет — но Никита не замолкает, а продолжает со смехом о чем-то рассказывать. Антон прикладывается затылком к стене. — Я типа знаю, что жизнь у всех своя, но типа зачем показываться так на людях. — Хуй знает, — отвечает какой-то другой пацан, лицо которого кажется Антону знакомым, но имени он не помнит — или не знает совсем. Около них трутся Юра и Ваня, молча слушая то, что эти говорят: Антон еще не до конца понял, о чем они, — если бы они не орали на весь коридор, то он бы давно болт забил. Предчувствия странные. Настороженные. Антон будто видит ярко-красное предупреждение, что ему лучше вообще отсюда уйти — но он стоит, как прилепленный на супер-клей, у двери в кабинет физики и поглядывает на Никиту. Никак не двигается, не подает ни одного знака, что слушает. — Бесят меня такие, пиздец просто. Вот нахуй так себя вести — ты же не баба. — Может, это прикол? — Какой прикол, нахуй, — выплевывает Никита, и Антон щелкает костяшками. — Ну такой… типа… Пацан рядом с ним что-то мямлит, будто все слова высыпались из его рта и убежали от греха подальше, но Никита, голос которого Антона выводит из мнимой иллюзии спокойствия, перебивает его со смехом: — Пусть только попробует ко мне подойти терь. Вдруг он еще голубой. — Реально. Антон ведет взглядом по ручке двери Арсения, выпирающей между Никитой и другим челом, пока они оккупировали вход в триста восьмой кабинет, как два тупых бугая — самых стереотипных из какой-нибудь комедии, где ты смеешься над одной шуткой и то только потому, что сам ее докрутил и разогнал. Ему хочется открыть рот, послать их нахуй, потому что они говорят какой-то пиздец, хотя Антон и не может выдать ни одного адекватного аргумента — но есть едкое, горькое чувство, что они обращаются напрямую к нему. Он уже хочет отвернуться и не лезть — сдержать, сука, рвущуюся наружу злость, кипящую, как вода в электрическом чайнике, — но слышит: — Ему бы еще девочки подарки дарить начали, как Шастуну. Это срабатывает как щелчок включения. Антон сразу вздергивает голову, уставляясь на Никиту: тот тоже зырит в его сторону, изогнув в кривой ухмылке рот. Слышатся смешки — Антон не смотрит ни на кого, кроме этого ебаната. Сука, он знал, что Антон слышит, что они говорят. Первое желание — подойти и дать ему по роже. Второе, пришедшее вместе с мыслью, что он его сейчас разорвет, блять, за то, что пиздит слишком много лишнего, — спрятать руку, запястье которой обрамляет фенечка, еще пару недель назад подаренная Оксаной, за спину. Он говорит себе: это ебаная провокация. И цедит: — Нахуй иди. Макар и Журавль оказываются рядом в одну секунду — и Журавля от порыва дать кому-то в ебучку, наверное, удерживает только рука Макара на его локте. — Сам иди нахуй. — Никита отталкивается от двери Арсения и оказывается перед ним. — Умный такой типа? Антон молчит: если он сейчас откроет рот, этот придурок заплачет. — Че он сказал? — спрашивает Макар, подпирая Антона сбоку. Плечо дергается. Антон встает ровнее и понимает, что он в выигрышной позиции уже физически — он выше на голову и умнее мозгами. — Что Шастун очень любит, когда ему девочки подарочки дарят, — вякает пацан, которому Антон желает споткнуться через собственное дерьмо. — Тебя ебет? — бросает Журавль, уже вскидывая кулак. — Какая у тебя фан-база, — смеется Никита, и Антон видит, что у него нет двух нижних зубов. — А сам че-то можешь? Да он их специально игнорирует: Макара, удерживающего Журавля, и самого Диму — тот готов ввязаться в пиздиловку еще с прошлой недели, кажется. Антон пытается не поддаваться. Пытается сбавить пыл. Думать. Анализировать. Пытается понять, есть ли вообще смысл, потому что этот Никита — ебнутый придурок, у которого нет никаких развлечений, кроме как прицепок, задирок и беготни за девочками. Антон это все осознает, он не тупой, но как же, блять, он хочет взять его за шею и… Антон сжимает челюсти, выдыхает в сторону и — улыбается. — Завидуешь? О да. Он ждал этой реакции. Он ее буквально предвидел. Блядский предсказуемый идиот, который сразу смеется — потому что больше никак себя защитить не может. — Кому? Тебе, что ли? — Да, — спокойно произносит Антон, не отрываясь смотря ему в лицо. Зная, что тот скоро посыпется — как прах. Рука с фенечкой жмется к стене. Антон водит кончиками пальцев по сдирающейся краске, вдавливает их в нее. — Еще чего. Ты сначала начни сам девчонкам подарки дарить, а потом поговорим, Шастун. Гений. Вертится вокруг одного и того же. — Ладно, — спокойно отвечает он, все еще улыбаясь и — снова — понимая, что этот ебанат вряд ли считает то, что за этой улыбкой скрывается. Потому что Антон уже буквально видит, как он этого говнюка опускает, заставляет жрать собственное дерьмо — и дерьмо дружка. Дружков. Совсем охуели уже. — Я щас ему ебну, — врывается в разговор Журавль и уже почти замахивается, но сзади раздается девчачий вскрик, и среди них появляется Ира — злющая и готовая убивать. — Ай, за что-о? — Да вас вся школа слышит! Что вы здесь… устроили вообще! Как маленькие. Антон смотрит на Иру секунду-две. Потом — на молчащего Макара, прожигающего взглядом придурка Никиту, затем — на Юру и Ваню. На след улыбки на их лицах. Представление всем понравилось. Можно собрать отзывы, позвать еще больше гостей. Пригласить целый театральный зал. Пусть смотрят все. Заебись. Антон больше ни слова не говорит — достает из кармана телефон, глядя в черный экран. Трет большим пальцем край дисплея. Он плохо понимает: то ли его затапливает черной, мерзкой злостью, от которой потом весь день еще ходишь как заряженный пистолет, готовый ебнуть каждого за любое слово, то ли — непонятной серо-бурой тревогой. Он словно только сейчас замечает ее, до этого потерявшуюся в слоях раздражения, желания дать всем по лицу, в потоке яростных мыслей, так и не испачкавших воздух, и пытается сделать вид, что ему все еще охуенно — он все еще победил, потому что Никита явно растерян: Антон видит, как от его уверенной лыбы остается только жалкая гримаса, потому что он не добился от Антона главного — он не поймал ни намека на страх. Обиду. Испуг. Такие идиоты только этим и питаются, но Антон никогда не позволит ему — и им всем — получить то, что они хотят. Охуевших по жизни никто не спрашивает: над ними только смеются. Антон жмет на экран. Макар и Журавль что-то говорят, зовут его в кабинет, который Ира, тоже продолжая чему-то их учить, открыла, но Антон их не слышит. Арсений прислал три сообщения. Антон не читает их — прячет телефон в карман и шагает в кабинет, потому что теперь Арсению он точно ответит только дома: нечего Арсению лишний раз знать об антоновской поехавшей крыше. Он ответит, когда перебесится. И когда перестанет, несмотря на внешнее превосходство, чувствовать, что что-то пошло не так. Что что-то он все-таки упустил. Не заметил. Проебал. Фенечка, подаренная Оксаной, красивая. Антон совсем не хочет ее снимать. Почему он должен вообще ее снимать? Кто виноват? Кто был прав на самом деле? Он в чем-то виноват? Антон ложится на сложенные на парте локти и закрывает глаза. Если бы смесь злости и странного волнения превратилась в отдельный запах, то это был бы запах гари — от которого Антона тошнит.