Дать задний ход

Если истина — север,

Тогда я, без сомнений, юг

Мне ее не постичь,

Хоть, видит Бог, я пытался

Я все время что-то искал,

Пока глаза не перестали видеть

Так я окончательно забыл,

Кто я и кем я когда-то был

После первого урока в понедельник всех собирают на первом этаже на линейку — вручают малышне наклейки и конфеты за хорошую учебу (Оксана шутит, что это не по-христиански — не по-стоматологически), слушают гимн школы (просто набор звуков, похожих на сэмпл, который потом обязательно заест в башке), напоминают о правилах поведения на набережной и при гололедице (странно, Антон как раз взял с собой коньки) и просят ходить в форме — скоро приедет проверка. — Они так всегда говорят, — шепчет Макар Антону в правое ухо. — Мы что, дураки, не ходить в форме? — шепчет Журавль Антону в левое. Антон красноречиво смотрит на темно-зеленую футболку Макара с волком и на спортивки Журавля. Формально они оба в форме: один в брюках, другой в рубашке. Пиздец, вот это стиль. Они договорились так сделать или у них реально одна клетка мозга на двоих? Проверка, говорят дальше, будет важная. Будут ходить по классам, может, даже на уроки придут. Чтобы все было сделано, никаких опозданий и плохого поведения. Быть как шелковые — в переводе с директорского — лизать жопы учителям, научиться лизать жопу себе, если зададут, и ненавязчиво полизать комиссии. Чтобы им точно все понравилось. Антон говорит, чуть склонив голову к Макару: — А договор о неразглашении подписывать будем? — Зачем? — Чтобы проверка не знала, что у нас тут всеобщий заговор по лизанию жоп. И отсасыванию. Опционально. Макар хрюкает и быстро-быстро кивает. Журавль просит Антона повторить, а потом так громко смеется, что у него вылетает сопля. Антон жмурится, хлопает себя по лицу в приступе ржача и, согнувшись, пробирается из первой линии в заднюю — туда, где стоят Катя, Оксана и Димка. Он смотрит на Журавля и продолжает беззвучно смеяться — а тот вытирает нос и, игнорируя взгляды, убегает в туалет. Макар остается на месте. Антон вытирает мокрые от слюней губы, мотает головой, когда Оксана спрашивает, что случилось, и прислоняется спиной к стене — вслепую, делая маленькие шаги назад. Вздыхает. Когда нельзя смеяться, смеяться хочется еще больше. Интересно, эта идея имеет что-то общее с историей об Адаме и Еве? Запретный плод сладок, а запретный смех — неизбежен? Директриса с умным видом продолжает говорить о планах на эту неделю. Антон пялится на ее красную рубаху и думает: лицемерное поведение. Требуешь — соответствуй, ебать. Либо носи футболку с волками, чтобы не выделяться из толпы. Почему сегодня вообще… все еще двадцатое января? У Антона такое чувство, что он в этом январе уже поселился — а декабрь был примерно год назад. Кто-то так и шутит, да. А в корзине у них лежит прокисшее прошлогоднее молоко и черствый хлеб, который никто не выбросит, потому что это грех. Почесав щеку, Антон оглядывает толпу. На автомате ищет Арсения. Но его даже искать не нужно — его нет в школе. Ебать, они в пятницу по видео созванивались. Антон постоянно об этом забывает, а когда вспоминает — краснеет, потеет, плавится весь, как кусочки хорошего шоколада между пальцев. В субботу Антон весь день смотрел второй сезон «Ходячих» — самый скучный, по его скромному мнению, потому что все герои сидят в одном доме, так как не было бюджета на другие локации, — а в воскресенье они с мамой пошли в магазин. Антон умолял ее купить ему гель для душа с запахом персика и маракуйи, а мама шутила, что она не хочет нюхать ссанину Персика еще и в душе. И Арсений ему писал — много писал. Антон проснулся в девять, а у него уже было сообщений десять от Арсения. Голосовые и кружки — он поставил телефон на что-то на кухонном столе и просто… болтал. Иногда забывал, что видео записывается, и куда-то уходил — хлопал дверцей холодильника, возвращался с пакетом конфет, ставил чайник и даже посуду мыл. И продолжал болтать — Антон аж глаза продрал, чтобы точно все услышать, и рот закрыл, чтобы все увидеть и чтобы несколько раз охуеть: он, наверное, пару недель точно таких арсеньевских пришествий не наблюдал. Утром Арсений написал, что проводит Марину на работу — что не хочет сидеть дома и что, наверное, весь день будет «шататься», а потом встретит ее. Антон смотрит на настенные часы в коридоре — время почти половина десятого, скоро звонок, — и думает, что Арсений наверняка засел в какой-то кафешке и сидит что-то ест сейчас. Наверное, один. Антон надеется, что один. Он достает телефон, снимает блокировку — и сразу видит диалог с Арсением. Последнее сообщение — час назад, Арсений скинул гифку с Чебурашкой.

Шатаешься?

К Антону подбегает Макар, и он сразу убирает телефон. — Журавль сдох? — Журавль сдох? — Журавль сдох? С большими глазами и поднятыми бровями, Макар похож на персонажа из мультиков «Пиксар». Еще и шевелюра густая — уже ниже ушей. — Журавль сдох? — Журавль не сдох, — говорит сам Журавль, толкнув туалетную дверь и все еще протирая нос. Бедолага, пострадавший. — Журавль не сдох. Антон повторяет: — Журавль не сдох. — Фух. Они смеются, одновременно втроем поворачивают голову в сторону директрисы — около нее стоят завучи, физрук — рандомно, — и парта, которую наверняка вытащили из кабинета химии рядом: на нем просто лежит айфон директрисы, ее сумка и лист А4. Когда их отпускают, Макар говорит им всем идти за ним, потому что он хочет кое-что показать. Антон отнекивается: — Можно я пойду в класс? — Нет, — запрещает Макар. На нет и суда нет, ебать. — Ладно. Димка тоже идет с ними. У него снова большие мешки под глазами — не спит, что ли. Или это у него кожа такая — даже с одним часом недосыпа будет выглядеть как зомбак. Антон не говорит об этом вслух, но всегда замечает, когда Дима становится тише, незаметнее, что ли. Просто что-то делает, копошится там в своем мирке. И все. Идет с ними, а на самом деле — он вообще не здесь. Антон думает спросить, уже подбирает слова, вопрос, но даже рот не открывает. Быстро заглядывает в телефон и, блять, чуть не улыбается. На любое такое поползновение сразу слетаются Журавль и Макар — как пираньи, мечтающие, чтобы у их жертвы появилась половинка. Чтобы можно было побольше пожрать, конечно. Я решил пойти домой. Автобус сломался, и я иду пешком! Всем бы такой позитив, как у Арсения. Наверное, мир бы был совершенно другим. Как они вообще общаются, если у них абсолютно разный взгляд даже на такие вещи? Антон подобному никогда не радуется — только бесится, что планы летят в пизду.

Капец ты позитиффчик

Че, не выдержал ожидание?

Вопрос звучит тупо и странно, но у Антона нет времени думать над формулировкой, а он, дебил, сразу зашел в диалог — хотя идет не один, его отвлекают звуки и голосящий на весь коридор Макар, слишком веселый для самого себя еще на той неделе. Антон бы даже подчеркнул: слишком сильно веселый. Блять, ну нахуя он сейчас ответил. Не мог урока подождать? Что за вопрос вообще: не выдержал ожидание? Что за формулировка? Он не так хотел звучать и хотел получить другие ответы — потому что Арсений точно тогда не расскажет, что делал, что собирался делать и где собирался ждать Марину. Блять, ну блять. Сколько раз Антон себе говорил: не надо, сука, торопиться. Отвечай тогда, когда рядом либо никого, либо тихо. Антон сжимает зубы и запихивает руки в карманы. Они идут по коридору, и на них косятся на вахте — потому что щас будет звонок и потому что им прилетит пизда пиздовна, если они не пойдут в класс. Но Макар тащит их в гардероб, манит за собой, дергая рукой, и начинает рыться в куртках. Димка спрашивает: — Ты хочешь похвастаться своими новыми ботиночками? Журавль и Антон фыркают от смеха. — Нет, — Макар оттягивает большой зимний пуховик и показывает на висящий под ним пакет из «Фикс Прайса», — у меня есть кое-что получше. — Что? Перцовый баллончик? — радостно уточняет Журавль, и Антон с Димой, подняв брови, переглядываются. — Нет. Еще лучше. И он снимает с крючка пакет. Раскрывает его. — Спирт. Антон пялится на круглую бутылку с прозрачной жидкостью. Из пакета воняет грязными носками, и Антон морщится. — Нахера тебе спирт? — Нахуя людям спирт, Дим? — Не надо бухать спирт, — просит Дима и стучит костяшками Макару по лбу. Ему для этого нужно сильно поднять руку. Антон тихо вздыхает. Журавль уже лезет в пакет. Звучит как завязка истории, в которой их четверых поставят на учет. Хотя… учитывая, как в их школе решаются все проблемы, максимум, за что они огребут, так это за опоздание. А спиртягу физрук захапает себе в кабинет. — Разбавленный? — спрашивает Антон. — Не, — мотает головой Макар и резко выдергивает пакет из рук Журавля. — А ну цыц. Нельзя. Это великое достояние моего бати — он сказал: только пить, не смотреть. — Не наоборот? — уточняет Димка, усмехнувшись. — Нет. Антон устало приземляется на обувную полку-сидение. В гардеробе всегда грязные полы, а еще воняет потом. Антон раньше боялся, что это несет вониной от него, но на самом деле это просто в эту школу берут только тех, кто моется раз в две недели. Антон просто смог проскользнуть — сделал вид, что он свинья подзаборная. Он упирается лбом в ладонь, покачивает левым коленом из стороны в сторону. Голоса пацанов доносятся до него словно через ширму — звучат откуда-то сверху, пролетают через щели снизу, по бокам, но не напрямую. Наверное, он просто заебался. Чутка. Даже про белку, которую такой спирт не просто возьмет, а утащит в дупло, шутить не хочется. — А Антохе больше всех нальем. Макар кладет руку Антону на макушку, и его в момент так сильно это раздражает, что Антон сжимает зубы и еле сдерживается, чтобы не дернуться и не уйти. Его касание похоже на удавку — невозможно сидеть и ничего, блять, не делать. Или реально на давку — давку домашнего питона. Антон читал, что может показаться, что он просто лежит рядом с тобой, а на самом деле примеряется — поместишься ты в него или нет. А потом задушишь. Антон открывает глаза. Рука Макара все еще на нем. В Макара бы Антон поместился — но тот вроде бы не каннибал. Но о каннебале речи не шло. Макар отдает пакет Журавлю, и тот тащит его через всю школу на урок. Антон заходит в кабинет английского и смотрит, как Журавль вешает пакет со спиртом под рюкзак — на крючок справа от себя. Макар что-то нашептывает ему на ухо, а Антон только переглядывается с Димкой — тот тоже в ахуе, что теперь их в классе не двадцать пять, а двадцать шесть. Когда английский вел Арсений, Антону было интересно приходить на урок. Он даже его объяснения слушал… слушал. На этом уже достаточно. Сейчас Антон то и дело тянется к телефону, притворяется, что читает текст про каких-то спортсменов, а потом втихую кидает мемы — Макару и Арсению. — Ты кому это отправил? Антон хмурится. Макар пытается заглянуть в его телефон. — Я видел, что ты скинул кому-то мемасик, но он пришел не мне. И не в беседу. Антон поднимает бровь. Он отправил мем с плачущей в маршрутке девочкой Арсению — тот обычно читает сообщеник Вконтакте, а потом отвечает на него в Телеграме. — Потому что я отправил его ему, — шепотом проговаривает Антон, убирая телефон на край стола и переворачивая его экраном вниз. — Если ты врешь, я узнаю, — щурится Макар. Блеф — лучшая защита. — Спроси. Макар щурится-щурится, но в миг тает — улыбается и толкает Антона в плечо так, что он чуть не падает со стула. Евгений Игоревич поднимает голову от журнала, оглядывает класс и снова исчезает за монитором компьютера. Ебать, пронесло. Запоздало до Антона доходит: какая, нахуй, разница Макару, кому Антон там шлет мемы? С хуя ли это его вообще касается? Пиздец просто. Антон снова чувствует злость — она капает ему на корень языка, как горькая смола. Журавль оборачивается к ним. — Я слежу, чтобы его никто не украл. — Правильно. Я видел, что Кузнецова уже позарилась на него, — выпучивает глаза Макар и прикладывает ладонь к лицу — так, чтобы первому ряду не было видно, что он говорит. Антон слышит: — Они все его хотят. Будь осторожен. Журавль быстро-быстро кивает, секунду смотрит на Антона, кивает ему и отворачивается. На перемене у них отбирают спирт. Испанский стыд. Евгений Игоревич, наверное, посчитал странным, что Журавль вручил рюкзак Диме, прижал к себе пакет, который страстно обтянул пузатую бутылку, а потом еще и попросил у Димки кофту — чтобы накрыть пакет сверху. Макар ударяет себя по лбу рукой, когда Евгений Игоревич спрашивает: — Это у вас что, джентльмены? Сука, кто вообще в своем уме говорит «джентльмены» тупым десятиклассникам. — Вода, — мямлит Журавль. Он стоит впереди них троих: Антон, Макар и Димка становятся кринжующей стенкой. — Добавить букву «ка»? — Пожалуйста, не надо, — умоляет Журавль. — Это просто… это просто для красоты. Ладно? Да? Пацаны, скажите же, что мы не собирались пить? Антон думает: может, ему пока доску помыть? Тряпку намочить? Или стереть себя с лица земли? Ситуация максимально тупая — тем более учитывая, что они бы явно не бухали гольный спирт. Тем более в школе. Макар притащил его просто так — наверняка угнал у бати из заначки, лишь бы только разбавить тяготы и бренность школьных будней, нахуй. — Не собирались мы, — устало вздыхает Дима и трет глаз, просунув под очки указательный палец. — Просто так принес Макар. Илья. Макар красноречиво выдерживает паузу. — Отдайте мне его сюда. Антон почти слышит макаровское «а поделиться?», но тот по-умному его сдерживает — просто кивает, выхватывает у замершего, обосравшегося Журавля пакет и отдает его Евгению Игоревичу. Тот сует пакет под стол. Антон замечает стоящие там на пакете ботинки на завязках — интересно, кожаные или кожзам? В кабинете английского одинокий полумрак. Антон смотрит на тонущие в тени от серого неба за открытыми жалюзи парты, на исписанную английскими словами доску и на собственные руки — кажущиеся серыми даже под светом включенных ламп. На физкультуру они идут все молча. Журавль идет позади всех — наверное, ему стыдно. Антон вообще на него не злится, но, кажется, на него злится Макар — он ни слова не говорит, пока они прутся в раздевалку. Дима без слов, глазами спрашивает у Антона, нужно ли что-то тут сказать. Что говорить — Антон без понятия, поэтому он просто пожимает плечами, проверяет телефон и сдерживает улыбку: Арсений снова ответил на мем в Телеграме. А следом прислал два голосовых — разницей в две минуты. К нему хочется. Антон каждый раз ведется на эту мысленную ловушку: думает, что, если Арсений рядом, никаких проблем нет. А по факту часто чувствует себя хуево — потому что не может сделать все, что хочет, а все, что может, делает — и тоже очень хуево. Между ними все равно есть ебаные рамки. Антон ведь даже говорил ему: я по тебе ебанусь. Он эту фразу оттачивал — уже после того, как сказал. Язык весь в мозолях, а на горле лопнула опухоль — не выдержала, блять. Он дал Арсению четко понять, что ему надо. Или недостаточно дал понять. Он что делает вообще? И — опять: к чему это все? Чтобы в какой-то момент Арсений прыгнул ему в объятия?.. А дальше-то, блять, что? Антон видит этот момент настолько нереальным, что даже боится представить, что будет, если оно — непонятное, живущее только в глубине его ебанутого сознания, — окажется реальностью. Он смотрит на парочек, на Макара и Ангелину, да даже на Журавля и Оксану — и видит, представляет, что там может быть. А что может быть у него? Он хочет Арсения, но он не знает, что будет делать, если тот будет — и захочет тоже. Может, оно все понятно, когда ты уже в этом? Но Антону с каждым днем все страшнее. Он просто умело делает вид, что ему похуй. Никакие актерские курсы, диплом из театрального училища и «Оскар» не нужны. Просто — убедить себя, что ему поебать. А еще, как говорит мама, подумать об этом завтра. Антон все равно думает сегодня. У мозга нет функции «перенести», если дело касается гребаной тревоги. Антон надевает футболку, снова садится на лавочку — думает: никто больше не садится. Только он сел. Никто из них не устал? Почему только он садится? Журавль снимает рубашку — под ней оказывается футболка с «Тачками». Макар в этот момент напяливает треники, не меняя футболку с волками, когда Журавль тихо говорит: — Макар, извини меня, пожалуйста. — Да не надо, — улыбается Макар, но видно — не хочет. — Все заемба. Пошли? И он уходит, даже не дожидаясь их. Антон хмурится. Журавль провожает его взглядом, а потом растерянно смотрит на Антона. — Он не из-за тебя. — Опять? — Да, мне кажется. — Антон вспоминает слова Макара про крышу и окна. И похожий разговор с Журавлем на той неделе. В раздевалку заваливаются Денис и Никита — Антон мгновенно отворачивается и упирает взгляд в кроссовки. Журавль устало вздыхает. — Я устал гадать, что у него случилось. А Антон даже не гадает. Просто перестал это делать. Мозги так набухнут, если постоянно обо всех и обо всем думать. У него все ячейки мысленные забиты. — У меня такое чувство, что там что-то с Ангелиной. — Почему. Журавль пожимает плечами, словно не знает, чем подкрепить ощущение. Но через секунду говорит: — Он сюсюкался с какой-то девятиклассницей в гардеробе утром. Антон, не отрывая глаз от кроссовок, поднимает брови. Стучит носком по полу. Слышит, как хлопают дверцы шкафчиков. И смех. Аж воротит. — Он еще потом вчера, знаешь, когда мы в Дискорде были, постоянно выходил куда-то. Ну… в какой-то момент переставал меня слушать. И извинялся потом. Я сначала думал, что это он говорить со мной не хочет, а оказывается, он там что-то решал. Антон зажимает щеку боковыми зубами, косится на Журавля. Тот сидит вполоборота к Антону, задрав колено на лавочку, и чешет кончиком пальца кожу между носком и штанами. В мыслях мелькает: Журавль настолько все замечает. Он прямо… замечает. Пиздец как много. Антон тоже же обращал на это внимание, когда Макар с ним говорил. — Расстались, наверное. — Да. — Журавль замолкает. Антон чувствует неловкость — не знает, что говорить, и все еще думает о том, какой Журавль реально проницательный. Со стороны никогда так не скажешь — он кажется, наверное, самым простым. Простым в прямом смысле слова. Аж тошно от такого ощущения. — Это плохо. Когда звучит звонок, Журавль почему-то повторяет: — Это плохо. Антон не отвечает ему во второй раз. Макар встречает их навеселе — говорит, что спирт это всего лишь капля в море, а до моря им рукой подать. Димка уже сидит на лавочке и делает вид, что читает учебник по физкультуре — на самом деле он без звука смотрит видео на Ютубе. Антон спрашивает: — У тебя есть сигарета? Макар аж закашливается. На самом деле он актерничает — он сначала сделал большие глаза, вытянул лицо, а потом начал кашлять, как туберкулезный курильщик. — Ты хочешь курить? — Сигарета есть? — Выйдешь с нами — дам. И все на этом. Нехуй допытываться. Антон не знает, почему ему хочется закурить. Он не склонен к зависимостям — он бросил грызть ногти за пару дней, а от мысли об алкоголе фантомно тошнит, — но в башку упрямо лезет желание покурить. Оно даже не физическое — телу похуй. Это все ебаный мозг. Когда Антон выкурил первую сигарету на прошлой неделе, ему словно стало легче жить. Звучит как поеботня, но, блять, оно реально так было. Блять. А если восемь капель никотина убивают лошадь, какого хуя конь Боджек живой? Антон щас прихуел. Он спрашивает об этом у Макара, но тот не особо вливается — спорит с физруком, что они давно не играли в волейбол все два урока. Жаль, что Антон не лошадь. Он даже родился в год змеи. Сам себя сожрет. Или задушит, да. Антон останавливается в углу спортзала. Девочки валяются на матах, пацаны либо гоняют мяч, либо говорят с физруком. Журавль то и дело смотрит на Макара. Макар закидывает мячи в корзину — из пяти получается забросить один. Димка говорит с Катей — она стоит над ним, и ее свисающие волосы закрывают Димино лицо. Физрук наверняка даст ей пиздюлей за распущенную «гриву». Из окон валит дымчатый солнечный свет — холодный солнечный свет. Антону бросают мяч — он делает пас вообще в другую сторону. Мяч приземляется у матов — Макар сразу бежит туда. А Антон пялится в одну точку. Не понимает, куда ему пойти. Сесть, встать, лечь, кинуть, упасть, побежать? Что ему сделать сейчас? Куда себя приткнуть? Он отмирает, когда к нему подходит физрук. Бычит на него: — Че стоим? Особое приглашение дать? И только тогда Антон кивает, промаргивается — и просит быстро выйти. Тут почему-то нечем дышать.

***

Они все разбегались! Все до единого! Арсений не хочет просыпаться и думать о том, что этих котят могут поймать, а потом утопить, потому что кошка родила, а ее детишек девать некуда… Он трет кончиками пальцев щеки, поправляет одеяло, сползшее с плеч, и долго, толком не моргая, смотрит в сторону окна. Потемневшие из-за раннего утра светлые занавески кажутся светлее, чем небо. Арсений прикрывает глаза и вновь возвращается в сон… там он стоял посреди комнаты, полной плюшевых игрушек, и пытался поймать убегающих от него котят. Он чувствовал, что должен поймать их, что еще секундочка и… Под подушкой глухо начинает звенеть будильник. Арсений вслепую находит телефон, нажимает на рандомную кнопку и переворачивается на другой бок. Он смотрит на шкаф с незакрытой дверцей, на дверь, которую он тоже не прикрыл до конца и через которую проглядывает свет из кухни. Утро кажется спокойным и тихим… словно никому никуда не надо, словно Арсению не нужно будет вот-вот вставать, одеваться, завтракать и выходить на улицу. Вчера он добрую (по-настоящему добрую!) половину дня провел вне дома: был в парке, зашел в кофейню, думал даже поехать к Сереже — спросил у него, можно ли, но тот сказал, что уехал по делам. Эти эфемерные «дела» кажутся Арсению чем-то нереальным… все потому, что он до сих пор не понимает, как так быстро пролетело время и как у них всех появились занятости и обязанности помимо… хождения на учебу и гонок за котятами. Может, по этой причине Арсений не представляет, что он будет делать, если уволится и найдет другую работу. Находиться в школьной среде, наблюдать за ребятами, быть с ними на уроках, даже если в качестве преподавателя, — что это, если не попытка продлить что-то, что уже давно-давно… ушло? А было бы… Арсению интересно общаться с Антоном, если бы он не учился в школе, а был… где-то еще? Кем-то «случайным», кем-то, кого Арсений не мог бы видеть каждый день, а каждую встречу приходилось бы выкраивать, выпутывать из загруженных графиков? Он даже не сомневается… он бы хотел общаться с Антоном в любой из ситуаций, в любых из обстоятельств — даже самых случайных. Ночью он спросил, не было ли у Арсения в последнее время приступов. «Просто ты тихий в последнее время, — написал он следом, когда у Арсения затрепетало, застучало сердце. — Подумал, тебе плохо». Это всегда видно: Арсений не умеет скрывать тревогу, грусть, апатию, разочарованность в чем-то. Сейчас он смотрится в зеркало, и его начинает тошнить от себя… из-за слабовольности, из-за отсутствия духа что-то решить, поставить где-то точку — в конце или над «и». Он все мельтешится, все думает, и думает, и думает… и возвращается всегда к одной и той же мысли: ему без Антона сейчас… и потом не хочется. Он не знает, что происходит, он боится даже спросить, он просто… Ему просто хорошо, когда он рядом. Разве это плохо? Это делает его… ужасным? Или Арсений выставляет это все так, будто он такой… беленький-пушистенький, а на самом деле он… нафиг, зло во плоти? Взрослый человек, который забыл об ответственности, у которого, нафиг, фляга свистит! Ох, как же он на себя злится! Ночью Антон пытался что-то из Арсения вытащить. Он не выходил из диалога, постоянно что-то писал, был… таким знакомым, точно выученным… и Арсению не хотелось думать ни о чем: ни о времени, ни о своей тревоге, ни о том, как завтра он будет смущаться — Антона и всего, что их… связывает. Он не знает, как сказать Антону, что ему не по себе от их общения. Не потому, что Антон ему в чем-то не нравится или, блин, в чем-то ему не угодил, нет… просто… выходит так, что Арсений позволяет случаться вещам и событиям, от которых нужно оберегать. Он дается Антону в руки, зная, какое… влияние тот на него оказывает. Он буквально… Дается. От каждого поворота мысли у Арсения все больше болит голова. Он выключает еще один будильник и вытаскивает из-под подушки телефон. Экран слепит глаза; Арсений убавляет яркость, зевает и пролистывает несколько ночных оповещений — из учительского чата и из групп «Вконтакте». Антон ему еще не писал… наверное, спит. Арсений щелкает на иконку «Телеграма». Под именем Антона написано, что он был в сети пять часов назад, — вышел в ту секунду, когда они разошлись. Арсений пролистывает переписку, то и дело цепляясь за высвечивающееся сверху «22 января». В нем плавится чувство радости, удовольствия, когда он осознает, что они… снова так много общаются, что… все, что случилось тогда, кажется, осталось позади. И если… шагнуть подальше от арсеньевских переживаний, не оборачиваться на них, они могут общаться как дальше. Арсений знает: Антон просто задвинул все, что с ним произошло, куда-то далеко-далеко в подсознание и сделал вид, что ничего не было. Если с ним заговорить на эту тему, он может… сильно разозлиться. Или, наоборот, закрыться. Если бы на его месте был Арсений, он не уверен, что смог бы… вот так замолчать. Он… он в целом… очень отличается от Антона, и это, наверное, главный фактор их… примагниченности друг к другу. «Нет-нет, — написал Арсений ночью в ответ на вопрос Антона, сформулировавшись через три минуты, — ничего такого не было, слава богу. Видимо, это то, о чем я тебе недавно говорил- что, что бы ни происходило, все во мне притягивает к себе тревожные мысли. И я в этом варюсь бесконечно, а сделать ничего, кроме «ладно, ладно, это есть», не могу. Это достало очень, и прости, пожалуйста, что я меньше тебе писал или мы меньше говорили из-за меня, я просто устало себя чувствовал, вот». На закономерный вопрос, о чем именно Арсений тревожился, ответ был небольшой: «Я пока не сформулировался до конца», и Антона это, похоже, не устроило, но он сказал: «Окей, Арсений, позже я спрошу тебя еще раз». И почему-то эти слова… легли в укромный уголок арсеньевского сердца. Он не мог поверить, что ему такое написали, что… ему не просто ответили «окей» или перевели тему, а что ему сказали, что сейчас его допытывать не будут, но Антон обязательно спросит об этой ситуации позже. Тогда, когда Арсений, боже, может быть, сможет хотя бы что-то сказать, а не залезть в ракушку. Марина теперь ассоциируется только с разговором об Антоне. Когда Арсений выходит из ванной, где мыл руки, и появляется на кухне, она сидит за столом, поставив перед собой телефон, и ест либо болтунью, либо омлет. — Будешь? Марина показывает на свою тарелку. Арсений тянется за кружкой, чтобы налить себе чай, и отрицательно мычит. — Голодный пойдешь, что ли? — Съем что-нибудь там, — тихо произносит Арсений, стоя к Марине спиной. Он достает из вытянутой картонной коробочки чайный пакетик и кидает его в пустую кружку. На столешнице осталось пятно от помидорного сока. — Тошнит сейчас. Марина звякает вилкой об тарелку, отодвигает стул. Если бы Арсений жил один и источником всех звуков был бы только он сам, ему точно было бы… тяжелее. — Все равно тебе надо что-то поесть перед выходом, — произносит Марина и встает рядом. Она ставит пустую тарелку в раковину и молча смотрит на нее, наверное, думая, мыть ее или не мыть. Арсений пожимает плечами и вслушивается в звук льющегося кипятка. Он понимает, что будет страдать, если сейчас не поест… он же собирался завтракать, но, как только вышел из комнаты, в горле поднялась тошнота — больше физическая, чем тревожная. Если он не поест, у него не будет сил, заболит голова и к обеду он уже выключится. Марина просто знает это — и заботится о нем. — Ты допоздна сегодня? — Нет, слава богам. До пяти. Или шести, если уебки меня не отпустят. Арсений понимающе кивает. Из подъезда он выходит позже обычного и практически бежит на остановку. Почему-то о возможности вызвать такси Арсений вспоминает всегда в самый последний момент — когда уже стоит на остановке или едет в автобусе. Он прячется от ветра под козырек, держась за сумку, а пакет с едой — с перловой кашей, кусочками тыквы и курицей, — ставит на самый край лавочки. От мороза у него болят щеки, а в носу вся слизь превращается в ледышки, поэтому при каждом вдохе ноздри покалывает.

Ты уже приехал?

Антон отвечает практически сразу: Не Дебил проспал Меня из дома выпиздили а я думал под шумок уже досплю до конца первого Там все равно электив Бля А ты едешь да уже В этот момент Арсению приходится заблокировать экран телефона и подвинуться к окну — к нему подсаживается одна из одиннадцатиклассниц. Она прикладывает к терминалу кондуктора карту и убирает ее обратно в чехол. Натянув капюшон, Арсений облокачивается на окно, трет нос и вновь заходит в диалог к Антону.

Да! Так что у тебя есть шанс нагнать меня

Очень вряд ли Я дебил возвращаюсь домой Забыл сменку ебучую Сука ну нахуя мне эта сменка Я могу в носках походить Или в бахилах Прям на голую ногу Она спреет там и нас всех отпустят из-за токсического отравления Арсений смеется, кидает Антону стикер и еще больше отворачивает телефон от людей, которым не хватило места в автобусе. И от одиннадцатиклассницы. Он глядит в окно, проверяя, нет ли там отражения, и почему-то хочет рассмеяться — настолько ему хорошо от мысли, что он скоро увидит Антона! Наверное, будь здесь чуть-чуть тише, Арсений бы услышал, как бешено, неумолимо сильно стучит его сердце; ждущее, трепещущее от… него. Где все те люди, кого он, думал, будет называть любовью?.. Арсений ходил на свидания, задерживался на встречах, думая, что в этот-самый-раз точно повезло, что это оно самое, но… каждый раз случалось что-то, что разъединяло его с ними, отталкивало их друг от друга. Когда он расстался с Женей, когда он перестал переписываться и видеться с Сашей, когда все между ним и всеми-всеми вокруг закончилось — он забыл, что можно ночевать не дома, быть в чужой постели и садиться в незнакомые машины. У него не было секса… несколько месяцев. Арсений даже не хочет считать. Он прекрасно осведомлен, что ему очень нравится им заниматься — особенно тогда, когда другому человеку нравится тоже, — однако за последние несколько недель он впервые за долгое время ни разу не думал о том, чтобы подрочить или кого-то найти. От мысли о ван-найт-стэнд его вообще воротит; словно это предательство. Но он не понимает… он же ни с кем не связан… вот так. Неужели он настолько… ему настолько симпатизирует Антон, о ком в таком смысле Арсений даже права думать не имеет и, наверное, не хочет, — что он теперь других в таком смысле даже не рассматривает? Когда это случилось? Почему до этого он общался с Антоном и такого не было? Почему теперь оно… есть?.. Нет желания обнажаться перед кем-то, флиртовать, приглашать на свидания. Узнавать кого-то. В этом году он не одну ночь проводил в компании кого-то, и каждый раз… часто казалось, что так и будет всегда — что больше никогда он не останется с кем-то в постели до самого конца. Он не общается с девушками, с парнями, не листает дейтинг-приложения и даже не хочет, чтобы ему писали. Если кто-то намекнет ему на что-то, Арсений не ответит взаимностью. Он это не знает — скорее предчувствует. Может сколько угодно отговариваться фразами по типу «посмотрю по ситуации», но на самом деле ему… ему никого не хочется. Кроме. От него в животе все скручивается, но не от тошноты, как у Арсения бывает при тревоге, а от чувства невероятного скучания, желания быть рядом, слушать его, понимать — узнавать, узнавать с каждым днем все больше и больше. Антон как-то… попал в него; чертами характера, поведением, голосом, подбором слов, удивительной проницательностью и пронзительностью взгляда. Настолько сильно он… в нем. Ты красивый, ты очень красивый, я спрошу еще раз, я по тебе… Арсений прикладывается виском к холодному стеклу. От дыхания оно запотевает, и, если бы Арсений был один и его никто не видел, он бы нарисовал там влюбленное сердце. Оно выглядело бы как обычное сердечко, но только он бы знал, что оно влюбленное. Арсений до последнего надеялся, что Антон в последний момент успеет прыгнуть в автобус и они приедут вместе. Даже если бы они не смогли идти рядом и много-много разговаривать, Арсений бы очень хотел его увидеть — возможно, раньше, чем все остальные в школе. Перейдя дорогу, он здоровается с несколькими учениками. Они стоят у шаурмичной и прячут за спиной сигареты — Арсений поджимает губы и проходит мимо. Может, он поступает неправильно, что не делает им замечание, но — вдруг ему просто показалось? Вдруг их руки на самом деле в карманах, а Арсению просто показалось? На склоне, ведущим от остановки к школе, лежит мягкий белый снег. Он шел всю ночь, и Антон писал ему, что утром его наверняка потащат его чистить. Если он говорит, что он спал, значит, его разбудили в самый последний момент — когда он уже опаздывал. Арсений проверяет время на часах: без пяти минут начало первого урока — и ускоряется. Вместе с толпой, которая практически несет его сама, он заходит в школу, здоровается с Тамарой Владимировной, которая раз в неделю стабильно проверяет у всех наличие формы и сменной обуви и сейчас отчитывает шестиклассника, не смотрящего ей в глаза, — и радуется за Антона. Если бы тот забил на сменку, возможно, ему бы тоже… прилетело за что-то. Арсений не хочет для него этого; хватит того, что было до нового года. — Здравствуйте, Арсений Сергеевич! Радостная Оксана Фролова и Катя Добрачева подлетают к нему с другого конца коридора. — Привет, девочки, — улыбается им Арсений, быстро шагая по коридору, чтобы успеть зайти в кабинет до начала урока. Ему жарко, по виску стекает капля пота — все из-за перепада температур: когда он с холода заходит в теплое помещение, он всегда краснеет и потеет. Катя шепчет «ты говори», а Оксана вздыхает и спрашивает: — Можно мы у вас в кабинете первый урок посидим? Арсений поднимает брови и замедляется. До звонка буквально минута, и он уже точно не успеет подняться на третий этаж. Сам себе проиграл. — Почему так?.. Он снимает куртку и ставит сумку с пакетом на подоконник. Катя утыкается лбом в плечо Оксаны, а та, одернув светлую рубашку, делает умоляющее лицо. — Мы не хотим идти на русский. У нас электив, а мы ничего не сделали. Мы только один урок посидим и уйдем, никто даже не узнает. — Давайте вы все-таки лучше на урок пойдете? Наталья Ва-… — Она нас убьет! — громко говорит Катя, выпрямившись. У нее большой черный рюкзак, который она держит только одним указательным пальцем за ручку-крючок. — Мы прям не шутим. Она с нас кожу хочет снять. Арсений вздыхает и перекидывает куртку через согнутую руку. Он знает, чем подобное может обернуться, но понимает, что поступает нечестно — когда такое было нужно Антону и Илье, он их не выгонял. И когда только одному Антону — тоже. Раздается звонок — такой громкий, что Арсений вздрагивает. — Она же не злая, — с мягкой, но вопросительно-сомневающейся улыбкой произносит Арсений, вытягивая губы и дуя на взмокший лоб. Катя цыкает и вертит головой, оглядывается — но в коридоре возле двери к лестницам только младшеклассники. — Пожалуйста, — говорит Оксана, — а мы вам поможем в чем-нибудь. — У вас же дальше вроде бы тоже русский. Девочки переглядываются. Арсений незаметно прикусывает язык. — Да, но… — Хорошо. Арсений еще раз вздыхает и просит девочек быстрей подниматься на третий этаж. Они улетают вперед, в последний момент предложив донести его сумки, но Арсений отказывается и машет рукой. Он так вспотел, что ему впору раздеться и распахнуть все окна и двери — чтобы сквозняк сделал, блин, из него ледышку. На пролете между первым и вторым этажами его останавливает Наталья Валентиновна. Арсений широко открывает глаза. — Привет, Арсений Сергеевич, — говорит она и потрясенно оглядывает его. — Что случилось? — Ничего, — быстро отвечает он и дует себе на лоб, — я пойду? — Да. Я просто хотела напомнить, что сегодня педсовет в два. — Да. Да. Я помню. Он чувствует себя одним из котят из своего сна — ему нужно было убежать любой ценой, лишь бы только никто не узнал, что он разрешил кому-то прогулять урок. Очевидно, нафиг, так делать нельзя, но… Но, но. Ничего, блин. Просто нельзя и все. Катя и Оксана ждут его у дверного проема на третий этаж. Арсений, слыша, как стучат каблуки Натальи Валентиновны пролетом ниже, машет рукой, которой держит куртку, чтобы они быстрее скрылись за углом. Если Наталья Валентиновна пойдет на третий этаж… она Катю и Оксану не поругает, но вопросы им задаст, а Арсений этих вопросов ни для кого не хочет. Он выдыхает, поднявшись, и оборачивается. Рядом с Натальей Валентиновной идет Антон. Арсений чуть не спотыкается на ровном месте. А когда заходит в кабинет, оставляет вещи и просит девочек сидеть тихо, достает телефон и видит сообщения: А мне ты тоже разрешишь у себя в кабинете посидеть? Но только после уроков Арсений