Дать задний ход

Ни с кем, никуда, поглощая провода, уезжает последний мой трамвай

Не засыпай, я знаю — ты где-то там, уставшими глазами смотришь вдаль

Я так устал делить людей, я каждый день теряю смысл

А иногда они такие пустые, я кричу, я слышу эхо

А когда-то было так, чтобы Арсений подумал о чем-то — и его не накрывало такой бешеной, лавинной тревогой, что он потом вообще не может ничего делать и думает только об одном? Каждый предмет становится тропинкой-ассоциацией, ведущей к той первой мысли, которая сжимает мир вокруг него до одного маленького шарика; шарика, который жжет пальцы, из-за которого жмуришься — и больше ничего не видишь. Арсений засыпает с одной тревогой и просыпается с тем же ощущением — ловит только пару секунд тишины, «тизер» спокойного пробуждения, дня, который он мог бы прожить, если бы не тревога. Арсений не чувствует ничего, кроме нее. Когда его смешит картинка в интернете, он дает себе похихикать ровно пару секунд — а потом вкручивает себе в мозг еще один винтик. Когда он готовит поесть, он старается не концентрироваться на каком-либо действии больше минуты, чтобы оно не довелось до автоматизма — и чтобы мысли не вернулись. Когда кто-то пишет ему сообщения или звонит, Арсений продирается через тревожное желание спрятаться, закрыть рот, никак не отсвечивать. Он чуть ли не… искусственно запихивает себя в тревогу — потому что так ему легче всего. Он уже неделю просыпается и ждет ночи, чтобы поскорее отключиться. Ему не хочется делать зарядку по утрам, его не радует вкусная еда — курица, которую недавно запекла Марина, свежие огурцы, присыпанные солью, бутерброд с паштетом, сырки и соки с усилителями вкуса, — он не слушает музыку, потому что не слышит слов, а любая мелодия становится раздражителем — как крик или ультразвук. Арсений вышел погулять всего один раз — на выходных, только чтобы не чувствовать себя разлагающимся на тревожные, слезливые атомы существом, и не дошел даже до ближайшего парка напротив школы в его районе. Вчера Марина вернулась к девяти — Арсений запомнил, потому что час лежал на кровати и тыкал в телефон, как если бы ждал важный звонок, — и заглянула к нему. Она предложила пойти с ней на кухню, попить чай — сказала, что купила каркаде, сказала: — Тебе вроде нравится же? Это такой… чуткий, такой трогательный жест с ее стороны, что у Арсения порвался заштопанный лоскуток на сердце. Он обтер правую щеку об подушку, еще раз нажал пальцем на черный экран телефона — он все еще не привык к тому, что его мобильный действует по его первому действию-желанию, а не заставляет еще минуту ждать, пока там все прогрузится, — и делал все, чтобы Марина не поняла, что он: чувствует ее взгляд, чувствует ее мысли, ее настроение — страх за него, потому что Арсений не ведет себя как адекватный человек, он… Он будто испаряется. Только Марина может это заметить. На работе Арсений не позволяет себе плошать, ходить с прозрачно-грустным лицом, которое могло бы привлечь больше внимания к себе, чем нужно, на работе Арсений все так же — не вытаскивает из замка ключ, ходит по этажам, проводит классные часы у младшеклашек и сидит с ними на продленке, когда кого-то нужно заменить. Раньше за ним наблюдало больше людей — учителя, родители, друзья, которых он видел каждый день. Сейчас у Арсения есть — каждый день есть, рядом — только Марина, и Арсению странно понимать, что когда-то он воспринимал ее менее близкой, менее… нужной ему, чем Сережа; и еще странно — что сейчас она знает то, что Арсений мечтает спрятать за всеми замками, бросить в колодец, стереть ластиком, засунуть в шкаф — и перевязать его ручки веревками. И сделать фотографию — чтобы, если кто-то залез, он об этом узнал. Марина не ушла сразу. Она зашла в комнату, обошла кровать и села со стороны стола — так, чтобы Арсений ее видел: — Голова болит? — Немного. Арсений не хочет жалости к себе. Боже! Как сильно ему нужно, чтобы все занимались своим и чтобы он не занимал чьи-то мысли настолько, чтобы волнение о нем перекрывало все остальное, — но Марина не уйдет, если Арсений об этом скажет. Она и не уходит. Когда он говорит: — Мне просто надо немного времени. Мне станет получше. — Тебе точно станет получше, но… — Марина закинула голову и посмотрела в потолок, и у Арсения почему-то сперло дыхание: в страхе, что сейчас он услышит что-то пугающее, что-то, что заставит его осознать — то, из-за чего он тревожится, правда происходит, этого не избежать, оно уже здесь, и он не сможет прятаться от этого за закрытой дверью квартиры вечно. Даже если вечно — это несколько дней. — Я не могу, да, понять и в половину то, что там у тебя в голове творится, но… Она снова сделала паузу — и снова споткнулась на дурацком «но». Чтоб оно исчезло к чертям. Арсений прикрыл глаза. Они сухие — слез словно и не было. Только щеки казались распухшими и губы все еще дрожали. — Ты не в той ситуации, где надо трубить тревогу. Типа… Арс, ты правда не сделал ничего такого, что… тебя могло бы как-то скомпрометировать, что ли. Ты щас послушай просто. — Арсений слушал, у него нет выбора — он был готов схватиться за любое слово, которое могло бы его… спасти, наверное. — Если вы и дальше будете общаться, естественно, что это никуда все не денется. — Не говори только, что нам надо переставать. Марина вздохнула и провела ладонью по покрывалу — по накрытой половине арсеньевской кровати. Он глядел на ее круглые ногти, на пальцы — не длинные и не короткие, с мягкими фалангами. — Я не говорю. Я ничего не знаю сама. — И она снова вздохнула. Арсений понял, что здесь ни к чему не прийти — он тревожится о будущем, о том, что то, до чего они с Антоном дошли, обернется чем-то плохим, что их поймают, что Арсения посадят, что он сделает Антону и его психике плохо, что он должен был объяснить еще давно — что так нельзя, что им нужно либо держаться на границе «друзей», либо и дальше коммуницировать только на уровне школы; Арсений должен был взять на себя ответственность, потому что Антон младше, Антон еще многого не понимает, потому что — хотя он часто ведет себя взрослее, чем кажется, хотя его слова ощущаются мудрыми, умными и не «с нифига», он все еще ребенок, и Арсений не имеет никакого права искать… оправданий себе здесь. Он думал о поцелуе в прошлом марте, он думал о том, как в августе и сентябре ждал любого момента, чтобы пообщаться и увидеться с Антоном, он думал о том, как Антон был у него дома — трогал его, жался к нему, лежал на его диване, говорил все те вещи и медленно, очень медленно забирал устоявшийся под ногами Арсения мирок. Зная: Арсений ему позволяет. Арсений и сейчас — ничего не делает. Он отдает всю ответственность Антону, не говорит ему ни четкого «нет», ни предательско-сдающегося «да». Он думал: я не делаю ничего страшного, мне просто нравится человек — но, блин, боже, этому человеку еще даже восемнадцати нет, и он еще ничего не осознает до конца. И… да, да… он будет спорить с этим — он уже один раз «напал» на Арсения в попытке доказать, что он знает, что делает, — но Арсений же осознает… Антон видит только то, что может быть увидено глазами почти семнадцатилетнего подростка. Он даже тут… Не признает, что ему только шестнадцать лет. И так быть не должно. Арсения от себя тошнит — рвотный рефлекс срабатывает каждый раз, когда Арсений, стоя напротив зеркала, думает: Антон младше него на столько лет, на столько лет — даже страшно считать года и даты, не хочется даже начинать; и это не должно было случиться, так не должно было быть. Антон… У Арсения громко стучит сердце. Он отнимает голову от сложенных на столе рук и, промаргиваясь, смотрит на настенные часы. Большая стрелка доползает до шестерки, а маленькая зависает на десяти. Арсению нужно досидеть до пяти вечера, сходить в магазин, прийти домой, помыться — и просто лечь спать. От него не требуется дольше. Просто пережить один день. На выходе из кабинета Арсений притормаживает. Поворачивает голову и смотрится в зеркало. Вчера Антон сказал про спор. Потом — пошутил, вбросил что-то про секс на столе. У отражения горят щеки. Арсений приглаживает челку, волосы на макушке, одергивает водолазку, хотя она заправлена в брюки, и прикладывает ладонь к ручке двери — и теперь не может думать ни о чем другом, кроме как: Антона, который на той неделе ушел, оказалось — уехал на такси, Антона, который пришел вчера — первый, сам, и это не совпадение, что они оказались в одном туалете, потому что у Антона урок на другом этаже, потому что там тоже есть уборная; не может думать ни о ком, кроме него. Сердце Арсения повернуто к нему — как подсолнухи к солнцу. Он вытирает испарину со лба. Нужно вести себя как ни в чем не бывало, но это так… сложно, когда мир — снаружи, внутри, все, что было до и есть сейчас, — потихоньку, очень медленно рушится; а ты только наблюдаешь за этим и думаешь — еще пару недель назад все было хорошо. Почему сейчас? Что мне нужно было сделать, чтобы этого избежать? Что должно было произойти иначе? Антон ведет себя так, словно ничего не было. Он пишет ему, записывает — с утра до ночи — видеокружочки, голосовые сообщения, рассказывает все подряд и все, что видит; Арсений не ощущает его внимание как триггер, но чувствует, что то, что он недоговаривает, копится в нем, лезет за края, рвет еле держащиеся швы. Антон же все видит и понимает. Он даже на той неделе несколько раз спросил — что случилось, что не так, ты меня игнорируешь — или что? Или что, Арсений? Ему от себя тошно. И дело даже не в отражении. В коридоре третьего этажа уже стоит пустая парта — ее вытаскивают каждый февраль, чтобы потом поставить на нее изрисованные сердцами и облепленные цветной бумагой коробки, в которые можно кидать валентинки и тайные послания. А до Дня всех влюбленных еще несколько недель. Когда Арсений живет и думает тревогой, следующий месяц, даже если он по календарю уже завтра, ощущается как что-то, до чего нужно плыть, ползти, лететь и идти, идти, идти — днями, которые не заканчиваются. Под первым и третьим окном — лавочки. В конце коридора виднеется двухстворчатая дверь: она тоже ведет на лестницы, но ее никогда не открывают — только в дни экзаменов и районных проверочных работ, чтобы уменьшить концентрацию школьников. Арсений шагает по чиркам: он сам в детстве, до сих пор помнит, оставлял их — и не случайно, а намеренно. Проводил ребром кроссовки или ботинка по линолеуму, оставляя черные полосы, а потом затирал их подошвой. Из кабинетов доносятся голоса учителей. Судя по расписанию, четверг — единственный день, когда каждый предметный учитель в школе. Поэтому Арсений старается избегать походы в учительскую в этот день — там всегда такая толпища на переменах. И вонь. Если очень жарко. Арсений тащится по ступеням на первый этаж и удивляется — как в первый раз, — что уже столько лет работает в школе. Когда его спрашивают, куда он пошел после университета, у Арсения на пару мгновений вспыхивает внутри стыд — точно работать в школе это не престижно и менее достойно, чем любая другая работа; тем более он даже не учитель. У него была педагогика, но — по субботам в десять утра, без домашек и… Арсений тогда уже встречался с Левой, поэтому искал любые поводы никуда не ходить; и сейчас, шагая по коридорам, все еще находясь в той среде, из которой его так нагло и без предупреждения вырвало взросление, он словно дает себе возможность пережить все заново — уже просто наблюдая за миром вокруг. За тем, как все сильно поменялось, за тем, как на самом деле толком не изменилось ничего. Может, у него нет огромной зарплаты, морских отпусков два раза в год и больших-пребольших возможностей, о которых всегда обиходом, пространно пишут в объявлениях о поиске сотрудников, — может быть, Арсений не достиг очень-очень многого к двадцати пяти, но… Мысль прерывается, когда в конце коридора — возле гардеробов и вахтового стола — Арсений видит одноклассников Антона: тащущую коробку Иру Кузнецову и шагающих за ней Илью и Диму Журавлева. Они громко смеются, идут под руку, а Ира оборачивается на них и, кажется, смеется тоже. Арсений останавливается у стенда с расписанием и делает увлеченный вид. Глаза находят «10 класс» и скользят по предметам — сейчас у них должна быть литература. Что это за коробка? — Бонжур, Арсений Сергеевич, — слышит он и оглядывается. Ира с ним не здоровается — она ставит злосчастную коробку на подоконник, коротко улыбается Арсению и вытаскивает из кармана телефон. Дима Журавлев протягивает Арсению руку — он пожимает ее и кивает. — Вы чего не на уроке? — У нас важная миссия, — говорит Илья и проводит рукой по взмокшему лицу. Дима Журавлев облокачивается на подоконник и закидывает голову. На нем — белая рубашка и синяя олимпийка поверх. Не придерешься. Илья вообще — словно только с урока физкультуры вернулся: в футболке и спортивных штанах. Арсений бросает взгляд на коробку. — Почему у Иры коробку не возьмете? Что она ее сама та-... — Она ее нам не доверяет! Умоляю, не думайте, что мы не джентльмены, — сразу оправдывается Илья, произнося явную букву «е» вместо привычного «э». — Мы вообще вызвались ей помочь, помоту… потому что думали, что она не дотащит, а она вообще — машина. Вы видели ее? Ира машет рукой. Арсений, сложив руки на груди, легко улыбается. Вдруг думает: они выпускаются через год. Он так не привязан к нынешним одиннадцатиклассникам, как к классу Антона. И… к нему. — Мы идем? Мне надо к презентации готовиться. Ира снова берет в руки коробку — квадратную коробку без опознавательных знаков. На ней нет наклейки «осторожно, хрупкое», нет надписи, это просто обмотанная скотчем коробка, и у Арсения аж свербит все от желания расспросить, узнать, что это, для чего, — когда он чего-то не знает и ему что-то сразу не говорят, он готов залезть туда с головой. — Не переживай, — начинает Дима, но замолкает, переводя взгляд на Илью. Тот пытается забрать коробку, но Ира делает шаг назад и качает головой. — Не переживай, — повторяет Илья, — Антоха подготовился за вас двоих. Отдай коробочку. — Нет. — И Ира резко разворачивается и быстрым шагом уходит дальше по коридору — в сторону лестниц. Илья и Дима упирают руки в бока — почти синхронно — и уставляются на Арсения, словно это он виноват в том, что Ира не доверила им коробку. Да господи… если бы было можно, Арсений бы сам ее выхватил и потащил куда надо, а по пути заглянул бы. Эхом в голову заползает: «Антоха подготовился за двоих». Арсений видит, что Илья уже хочет что-то сказать, но перебивает: — Ира и Антон вместе презентацию готовят? — А то, — загорается Илья, будто Арсений спросил что-то про его любимую игру или фильм. Дима странно улыбается, достает телефон и начинает фотографировать расписание — со всех ракурсов, вертикально и горизонтально. — Это самый долгожданный тандем года. Приходите тоже посмотреть. Антоха там сейчас сидит, учит-учит, работяга… бедолага… О! Еще сфоткай на фронтальную камеру расписание. Арсений отходит в сторону, тихо наблюдая за тем, как Дима нажимает что-то на экране, поворачивает телефон и вслепую жмет на кнопку. — А почему самый долгожданный тандем? Этот вопрос можно было не задавать. Можно было… в целом — уже уйти и не задерживать никого. Арсений не помнит, что ему нужно было сделать, но притворяется, словно все по плану; его у Арсения нет и не было, но об этом, слава богу, никто не знает. По жизни, наверное, Арсений действует так же. Только делает вид, что план есть, что он знает, что делает — и что потом будет. Попытка быть на шаг впереди, которую предпринимают, может быть, все люди — но которая едва ли не обречена на провал. — А-а-а… да просто непонятно, что там за мутки у них. Дима Журавлев широко открывает глаза. — Мутки? — спрашивает он. — Вот я и распустил слух. Вот я болван. — Мутки? — переспрашивает Дима, и Арсений крепче стискивает руки на груди. Сердце бултыхается, как лягушка в кувшине с молоком. Просто не так подобранные слова. Просто тянущиеся секунды между ответами. Никаких тайн, секретов, загадок. Все просто и легко — и, пожалуйста, не переживай так сразу, не думай больше, чем есть на самом деле. Просто… — Да какие мутки. Нет муток. Просто, — Илья взмахивает руками и быстро оглядывается по сторонам, — они постоянно срутся, поэтому. — Поэтому мутки? — Димон, ты дурак? Арсений вклинивается в их диалог и говорит, что ему нужно идти — и что им тоже лучше бежать на урок, пока их никто не отругал. Они расходятся в разные стороны, а у Арсения такое чувство, что он все еще стоит там — снова застревает на одном месте, не готовый сдвинуться с мысли, тревожной и странной. Откуда-то в нем растет это: уверенность, что все ответы — на поверхности, но он просто не хочет выглядывать и смотреть на них. Его тревога всегда говорит ему рвать-метать-разрывать все, что есть, лишь бы только уберечься, но сейчас она впервые за последнюю неделю переключается — и задумывается: а вдруг где-то рядом происходит что-то, что Арсений не замечает?.. И пока он мнется на месте, думает о своих чувствах, которых быть не должно, продолжает общаться с Антоном и старается держать его на расстоянии — что не очень получается, — тот уже… не думает о нем совсем? Вдруг — вдруг все резко изменилось? И Арсений… Он правда остался позади? Это вообще возможно? Мысли путаются, как проводные наушники, и можно пройти всю дорогу — от дома до остановки, от остановки до дома — в попытке их распутать, однако все равно ничего не выйдет; и это бесит. У Арсения голова пухнет. Никакой логики, никакой понятной цепочки действий и слов — только одни догадки и самый большой страх: сказать и спросить напрямую. Мне страшно сближаться с тобой. Это неправильно. Так быть не должно. Я нравлюсь тебе? А ты мне — нравишься? Ты видишь это тоже? А еще кто-то есть? Или… только я? Мне так страшно сближаться, мне так страшно… Так не должно быть. Это неправильно. Арсений перешагивает высокий порожек и останавливается в небольшом коридоре административного крыла — с закрытой дверью к секретарю и директору и с открытой — в библиотеку. Он прикладывается виском к холодной стене, прикрывает глаза. Ему бы хотя бы на один денек взять перерыв от себя. Отключить голову. Заморозиться — словно ничего и никогда не было с ним. Словно жизнь не заставила его постоянно думать, анализировать, обращать на все внимание. Это так… так сильно выматывает. Он бы хотел говорить об этом вслух, но это такой шаг — в пропасть, на гвозди или рельсы, по которым вот-вот проедутся. Арсений бы безумно хотел стать тише — мысленно тише; чтобы его ничего не донимало, чтобы он не пытался обработать каждую ситуацию со всех сторон, чтобы — просто стало тише. У него есть примерно пару минут на полное выключение. Потом ему надо будет зайти в библиотеку, подняться на третий этаж и зайти в учительскую, потому что никто не спрашивает, хочет он того или нет.

***

На перемене перед обществом (на самом деле историей, но Ивану Алексеевичу в целом похуй на расписание) Кузнецова заходит в кабинет с коробкой — она ставит ее на парту, берет из пенала желтые ножницы — похожие шли с одним из выпусков «Веселого художника», но это точно не они, — и начинает кромсать скотч. Журавль подбегает к ней и с любопытством заглядывает внутрь. Оборачивается на них с разочарованным видом. — Это просто колонки. Макар гарланит, вытянувшись по парте вперед и тыкнув в Иру пальцем: — Колонки? Ты тащила колонки и брала нас с собой? Ты настолько нас не уважаешь? Ира так неожиданно смеется, что Антон хуеет — он, наверное, и не вспомнит, когда в последний раз слышал ее смех. Рядом с ним она только цыкает, ругается и красноречиво молчит — ну, ему больше и не нужно. Осталось щас только позор пережить. Взгляд скатывается на распечатанный текст. У Иры цветной принтер, поэтому выделенные красным капсом имена перед каждым абзацем презентации сразу бросаются в глаза. Антон обычно читает с телефона, поэтому такая подготовка вообще не в его стиле. Она принесла флешку с самой презой, притащила колонки — видимо, для хорошего звука вставленного на один из слайдов видео, — хотя в кабинете Ивана Алексеевича тоже норм колонки есть, она все подготовила и распечатала. Антону осталось только прочитать и сказать ей спасибо. Пиздец просто. Почему она даже для обычной презентации для самого доброго учителя так заморачивается. Антон все-таки встает — предлагает подключить к школьному ноутбуку колонки и перенести презентацию на рабочий стол. Сегодня выступает много народу, но Ира хочет пойти первой. — Отстреляемся — и все, — говорит она, упершись ладонью в первую парту второго ряда, на которой стоит проектор — и ноут. — А потом сиди и спи. — Спасибо за заботу, — негромко говорит Антон, клацая мышкой и дожидаясь установки драйвера. — Не за что. Никогда не промолчит. Ха. Антон тоже. Он склоняется к экрану ноутбука и вставляет в повисшую тишину: — Держи карман шире. — Это вообще к чему ты говоришь? К парте подходит Макар и встает между ними — его рука обхватывает плечо Иры, а другая падает на лопатку Антона. Антон слегка вздрагивает — ноль желания, чтобы его касались, — и перетаскивает файл с презентацией на рабочий стол. Краем глаза замечает в папке Иры какой-то файл, начинающийся с «50». — Милые бранятся — только тешатся. Ира резко вспыхивает. Она выдергивает флешку из ноутбука, хотя сама же только-только промывала Антону мозг тем, как правильно отключать подключенные средства от компьютера, чтобы ничего не повредить, кидает ее в пенал и плюхается за стол. Антон нихуя не понял. Макар тоже. — А че я сказал? — Милые бранятся — только тешатся, — повторяет Журавль, сидя за третьей партой. — Хорошее выражение. Антон смотрит на Иру — красную, напряженную, словно у нее порвалась на жопе юбка, — и в эту же секунду ловит ее взгляд. Он вообще не вслушивается в слова Макара и не воспринимает их сейчас всерьез — тот говорит бездумно и от балды, всегда пытается заполнить собой любое пространство, где еще не прозвучала какая-то шутейка, и Антон начал понимать это только недавно. Макару это нужнее. Он явно так отвлекается. Антон решил: если ему не хотят ничего рассказывать — похуй, пусть. Он заебался загоняться и думать, что это он что-то не так сделал, хотя причины, видимо, вообще в другом. Макар тут — хорошо. Арсений отвечает и сам что-то пишет — просто заебись. Вся эта поеботня, где Антон ходит по кругу в поисках ответов, которых нет, ему настоебала. Он просто задвинет это все куда-нибудь подальше и сделает вид, что так и должно быть. Стучаться в закрытые двери — не его. Ира закрывает лицо учебником по истории, Макар снова ныряет в телефон, Димка вообще сбежал куда-то, а Журавль тыкает Антона в плечо и просит сходить с ним в коридор — пройтись, пока нет звонка. Антон кивает, зовет Макара, но тот отмахивается. Четвертый этаж по-странному пустой — даже лавочки не заняты. Если бы они продолжали сидеть на карантине, который не успел даже трех дней отроду отпраздновать, Антон бы пошутил, что они заразные — и что их школу изолировали, чтобы больше ни у кого и никогда не появилось вшей. Вши — это новые ходячие мертвецы, которым тоже нужны мозги. Но они боятся в этом признаться. Журавль садится на ту лавочку, что ближе к лестницам, и поднимает голову к Антону. У него растрепанные светлые волосы и круглое лицо, как у кого-то из Смешариков. — Макар какой-то странный, да? — В плане. Антон на секунду смотрит в телефон и убирает его в карман. Периферийным зрением замечает, что кто-то поднялся на этаж — высокий и в чем-то сером. Но не Арсений: тут ему делать нехуй. — Ну он какой-то странный, — повторяет Журавль так, словно это и есть причина. — У него что-то произошло, что ли? — Не знаю, — пожимает плечами Антон и морщится. — Он тебе ничего не говорил? — Я думал, он тебе скажет. И добавляет: — Вы же больше общаетесь. Это вроде и факт, а вроде и обвинение — Антон решает не копаться и никак не реагировать. Он глядит на ногти — надо подстричь — и на обувь. Белая подошва стала серой, и аж блевать хочется: Антон не любит выглядеть неопрятно и грязно. — А Поз вообще не отвечает мне. Даже не читает сообщения. — Он просто в Телеге больше щас сидит, — объясняет Антон, не понимая, почему Журавль постоянно все сводит к тому, что с ним мало кто общается или вообще не хочет разговаривать. Откуда в нем это, они же норм взаимодействуют все. — Если посмотришь, он в ВК даже не заходит толком. — А. Понятно. А я думал, что я хрени наворотил. Спокойным голосом: — Точно нет. Они с Журавлем удивительно сходятся в мыслях, но форма этих мыслей всегда разная. Они оба втюрились по самое не хочу, оба — точно вытесненные из чужих проблем, оба вспыльчивые. Правда, Антон тащит в себе все до последнего, а Журавль вываливает — он словно более эмоциональный, что ли. Антон не знает. Он не хочет размышлять о том, кто кому ближе, кто с кем больше общается. Ему хватило той хероборы в пятницу, когда они все собрались в компьютерный клуб, — и даже сейчас ни слова об этом не сказали. Он тогда уже почувствовал себя брошенным под кустиком говном. Больше не надо ему этого. После презентации — рассказа Иры и монотонного чтения от Антона — он залезает в Телеграм и пишет Арсению, что тот должен был оторваться от всех дел и прийти сюда, чтобы посмотреть, как Антон разносит публику крышесносными фактами из социологии. Тот мгновенно появляется в сети, отправляет смеющиеся смайлики и: Можешь мне потом лично пересказать )) И показать презентацию Антон, прикрыв телефон локтем, левой рукой печатает:

Мм окей

Только это остается строго между нами

Чтобы не слито было)

Арсений кидает стикер с быстро кивающей вишней и выползает из сети — перед этим несколько секунд чего-то ждет, может, даже отвечает кому-то другому, а Антон, замерев, пялится на «был(а) в сети только что». Он сидит буквально этажом ниже, но Антон все равно не может до него добраться. Такое чувство, что между ними разверзлась земля — Евразия разделилась на куски, на острова, которые теперь зажаты по разные стороны экватора. Арсений носит куртку, прячется от холодов и снега, а Антон обливается водой из шланга и сутками сидит под деревом в тени. У Арсения солнце восходит ближе к югу, а у Антона — всегда на востоке. И делай с этим что хочешь — не переплывешь, не добежишь и не дойдешь. Антон не хочет признавать, что ему не похуй. Что ему хочется, чтобы Арсений написал что-то еще. Больше, чем было. Или — чем есть. Хотя бы что-то. Чтобы Антон не замирал, чтобы мир вокруг не вставал на паузу, как заевшая кассета в видеомагнитофоне, чтобы планета не ехала медленнее — точно на орбите пробки. Антон не хочет быть наивным придурком. Он не переносит жалкое, умолительное поведение. Записать и подчеркнуть красной, красной гелевой ручкой: он не собирается стучаться в закрытые двери. Вот только — стоит Арсению появиться, Антон забывает просто, нахуй, обо всем. В столовой перед последним уроком толком никого. Еды в буфете тоже толком нет: Антон пару секунд разглядывает стеллажи с пирожками, шоколадные устрицы и один-единственный кусок медовика. Сухого, заветренного медовика. Макар достает из рюкзака пятьсот рублей. Хабаровск, который мы заслужили. — Говори, че хочешь. Журавль тыкает в устрицу. — А ты че хочешь? Антон, ощущая, как сжало тошнотой горло, качает головой. На них смотрит буфетчица — Антон не помнит ее имени. Видно, как она заебалась каждую переменку стоять здесь и впаривать выпечку и сладости детям, пока те, для виду посидев за столом, приносят тарелки с супами и борщами обратно — съев только плавающие волокна вареной курицы или говядины. Остатки еды вроде отдают собакам, а они все равно продолжают тусоваться у мусорок. Антону нельзя думать о них больше одной минуты — он потом хочет реветь. Повариха наливает Макару и Журавлю чай — он больше выглядит как компот из сухофруктов. — Бесплатный чай. Поднял бабла. Макар говорит это и хохочет. Антон коротко улыбается. Они садятся за первый свободный стол — прямо возле буфета. — Поднять бабла — это купить устрицы за сотку, — добавляет Макар. — Вместо?.. — Что? — Вместо сотки — сколько? Антон хлопает себя по лбу. Они теперь не заткнуться. — Что вместо сотки? — За сколько устрицы стоят вместо сотки? Макар кусает булку, делает глоток чая. Антон кладет перед собой телефон и, едва касаясь сбоку, крутит его — чувствуя, что его запихивают в какую-то петлю. — Устрицы стоят сотку. Здесь. — Ты сказал, что поднял бабла, — допытывается Журавль и выпивает махом весь чай. Перед ним лежит все еще целая устрица — облитая шоколадом, который и шоколадом назвать сложно: он даже во рту не тает. — Но где это бабло? Если устрицы стоят по полтиннику, то тогда где ты бабла поднял? — На устрицах. Ты не понимаешь? — Нет! Макар заговорщицки улыбается. Качает головой, опустив взгляд, и улыбается. — Устрицы на рынке стоят в среднем рублей двести. А я купил за сто. — Че-о-о-о! Ты врешь. Антон решает вмешаться: — Дим, Макар говорит о настоящих устрицах. Бизнесмен. — Ты за это ответишь. Антон на всякий случай убирает телефон в карман, отодвигается, взявшись за сидушку стула, в другую сторону. Макар уже отламывает кусок устрицы и встает с места — и у него такое пакостливо-радостное лицо, что Антона заранее начинает тошнить. — Кусочек за маму. — Нет, — говорит Антон и закрывает ладонью рот. Макар нависает над ним и прижимает отломанный кусок устрицы к прижатой к лицу руке Антона. От запаха мутит, и Антон морщится, но ему все же больше смешно — поэтому, заметив, что Журавль уже их снимает, Антон даже не пищит: выворачивается и обхватывает Макара за живот. В нос ударяет запах одеколона — дорогущий, но резко-мужской, как на страницах маминых каталогов, когда потрешь их кулаком. А Макар даже не вопит — хватает Антона за шею и трет кулаком ему волосы. — Поганец. Негодяй. Антон жмурится, зачем-то думает про вшей, про холодный запах одеколона и про мягкий живот Макара — куда делись его мышцы? — Иуденыш. — В пизду иди, — бубнит Антон, стараясь отпихнуть Макара от себя и смеясь. — Я-то пойду. И он повторяет, на секунду замолкая и уже жуя: — Я-то точно пойду. Их рандомно разнимает Димка — Журавль радостно скандирует его имя (или свое — он тоже герой), Макар пьет чай, а Антон трет покрасневшее лицо. Проведя ладонью по волосам, он вытаскивает оттуда крошки — и снова вспоминает о вшах и гнидах. — Я охерел. Вы че устроили? Димка садится около Журавля. Тот придвигает к нему свою устрицу, лежащую на целлофановом пакете, но Дима с улыбкой отмахивается. — У нас была битва, в которой должен был победить сильнейший. — И кто победил? Антон и Макар переглядываются. Антон почти слышит телепатическое: насчет один, два, три… — Журавль. Тот широко и радостно улыбается. Антон хлопает себя по карману, проверяя телефон, еще раз трясет головой, встает со стула и поправляет волосы. Макар комментирует его модный образ, грацию, стан, шевелюру, называет его модником, красавчиком, королем, делает фотки в разных ракурсах и говорит, что сейчас включит трансляцию на Твиче, чтобы все увидели Антона — а Антон, смеясь, поднимает взгляд и замирает. На него смотрит — через несколько столов столов, через несколько колонн посреди столовой, через несколько разделяющих их островов — Арсений. Он как будто бы стоит у фонтанчика, но у него такой вид, словно он даже забыл, зачем пришел — стоит так, как и стоял. Изваяние. Фигура, которая никуда не денется. На которую посмотришь — и застынешь сам. Арсений же видит, что Антон смотрит. Но все еще не двигается. — Пошлите? Макар хватает Антона за плечо. А Арсений все еще смотрит. Глядит то вправо, то влево — и снова вперед. Как по программе. Аж дыхание перехватывает. Раньше Антон искал Арсения — в коридорах, среди всех людей в школе, на этаже, его окно, глазами, ушами, его затылок, голос, взгляд. Он пытался увидеть Арсения раньше, чем кто-либо, и раньше, чем Арсений заметит это сам — а сейчас он поймал Антона и не отпускает. Держит, как на привязи. — Может, отпустят? — Вряд ли. Относят стаканы. Задвигают стулья. Смеется Журавль, что-то говорит Дима, тащит Антона за плечо Макар — раньше это раздражало, а сейчас нет ничего более привычного. Антон сам идти не может. Первая колонна, вторая. За третьей — Арсений. Он спохватывается, словно вспоминая, что происходит, и уносится — так, что, когда Антон выходит в холл, он даже не сможет предположить, куда тот делся, — пошел к себе в кабинет, в сторону секретаря или вообще в актовый зал куда-нибудь. Пока они идут к гардеробу, Макар и Журавль успевают сыграть в турнир по теннису, узнать у вахтерши, как у нее дела, и чуть не выбежать на улицу — им пригрожают пальцем, и они улетают вперед. — Радиоактивные. — Курить хотят, — пожимает плечами Димка. Антон бы тоже хотел сейчас покурить.

***

Макар протягивает ему сигарету. Примерно Антон знает, что нужно делать, — все-таки не раз видел, как курят пацаны, как курит мама и рандомные люди, приходящие к ним домой. Но Макар объясняет: — Только глубоко не засовывай. — Будешь так Ангелине говорить, — говорит Антон и, сомкнув губы вокруг сигареты, берет у Макара зажигалку — твердую, металлическую, и нажимает на нее большим пальцем. Макар, постучав сигаретой по мусорному ведру, восторженно пялится Антону в рот. Он чуть втягивает щеки, прикрыв глаза, теряется — дым большим облаком попадает в рот. Антон закашливается, чуть опустив голову, смотрит на зажженную сигарету и вновь прикладывает ее к губам, не касаясь зубами. Это потаенное искусство — как курить, выглядя не как лох, и как держать сигарету, выглядя не как лох. — Ну как? После первой затяжки становится сухо во рту. Антон еще раз смотрит на сигарету, потом — на людей. Они стоят у шаурмичной возле остановки. Журавль говорит по телефону с мамой, Димка уже уехал на маршрутке — у него репетитор. — Терпимо. — Щас еще раз затянуться надо. — Не учи ученого, — произносит Антон и одновременно с Макаром делает еще одну затяжку. Тот каждый раз предлагал вместе покурить — хотя бы попробовать, — но Антон каждый раз отказывался. Знал, что спалят и что дадут пиздюлей. А сегодня согласился — даже не планируя этого. Макар отдал ему счастливую сигарету — последнюю в пачке. На четвертой затяжке Антон понимает: все, больше не может. Фантомно болят легкие. Сигарета улетает в мусорку. Язык словно жжется. Он говорит это Макару, но отвечает Антону Журавль — подлетевший к ним сразу, как только закончил говорить: — Это норм! У меня тоже так было! — Добро пожаловать в общество анонимных курильщиков, — посвящает его Макар и снова берет Антона за плечо. Он кидает в рот мятную жвачку и дает ее Антону. — Мы не жалуем предателей. Они запрыгивают в автобус. Антон садится на пустое место, Журавль рядом, а Макар встает перед ним — за перегородкой, отделяющей зону сидений от зоны стояний. — Предатель — это тот, кто начал курить, но не продолжил курить. — Это очень не по ЗОЖ-ному. — Не мы такие, — мудро говорит Макар, доставая из кармана деньги, — а жизнь такая. Он платит за них троих: они решили съездить в Макдональдс — Антон тысячу лет не ел чизбургер и картошку фри. Автобус остановит их ровно напротив, и нужно будет перейти ебанутую дорогу — на огромном ебанутом кольце. Недалеко оттуда перекрыли пути, чтобы сделать еще одно кольцо — дед говорит, что они пять лет собирались это сделать, но в итоге сделали полную хрень, из-за которой пробок будет еще больше. Антон листает Контакт, лайкает мемы в паблике по «Ходячим», заходит в Инстаграм — нихуя интересного там нет, но Макар выложил в сторис фотку устрицы в столовой, подписав ее словом «устрица», а Максим опубликовал видео — где он плещется где-то в адекватном месте, точно не в местной реке. Антон не выкладывал ничего тысячу лет. Он выбирает между двумя фотками — где он сидит на крыльце в деревне и где он стоит около деревянного забора рандомного дома. Оба раза его фоткала мама: у нее это хорошо получается. Макар голосует за первую, Журавль тоже голосует за первую — хотя голосовал за вторую, пока Макар не сказал, что ему больше нравится первая. — Спорим, Ира щас тебя лайкнет сразу. Антон никак не реагирует на слова Макара, перебирает эффекты, возвращается к исходному варианту и подписывает: «Напрашиваюсь в гости, когда не просят». — Со смыслом, — оценивает Журавль, заглядывая к Антону в телефон. Арсений так и не ответил — пусть не вылезает и сейчас. Первым Антона правда лайкает Кузнецова, но ее лайк сразу пропадает. Они переходят дорогу, и Макар, размахивая руками, доказывает, что это что-то значит. У Антона нет сил как-то реагировать, поэтому он просто идет следом — по скользкому, ледяному пешеходному переходу. Снега нет третий или четвертый день, но сугробы так никуда и не делись. Завтра сильные морозы. Может, их дома оставят. Когда Макар и Журавль уходят делать заказ, Антон караулит стол. Он пишет Арсению — еще раз, дурак, жалкий, жалкий дурак, — еще раз заходит в ленту Контакта, проверяет, не писала ли в Вайбере мама, а потом видит, что на фотке уже три лайка — от Макара, от Димки и от Арсения. Ему нормально вообще? Делая вид, что он Арсений, Антон заново открывает свою фотку и читает подпись. Можно ли здесь увидеть двойное-тройное-четверное дно? Что Арсений подумал, когда увидел эту фотографию? Почувствовал ли он что-то? Антон резко убирает телефон, когда Макар и Журавль возвращаются. В Макдональдсе толком нет людей, поэтому они занимают нормальные места — у окна, в самом углу. На экране заказов они самые последние — пятые по счету. — Посидим. Попердим. — Это ты без нас, — говорит Макар. Антон кивает и запихивает телефон в карман. Почувствовал ли он что-то? В животе такое странное чувство. Наверное, оседает никотин. Или жалость — жалкое поведение помешанного человека.

***

На следующий день у них отменяют уроки. Антон уже сидел на кухне и хлебал чай, разговаривая с дедом — тот предлагал уехать с ним в деревню на выходные, — уже пошел чистить зубы, когда увидел сообщение в беседе. В пятом классе Антон стоял возле мамы и с надеждой смотрел на ее руку, держащую телефон, пока звонила класснуха — тогда еще не было ни бесед, ни чатов в мессенджерах, — а потом счастливо убегал обратно спать. Сегодня произошло ровно то же самое: Антон ради проформы почистил зубы — и минуты у раковины не стоял, — сбросил одежду в зале и лег спать прямо на диване. На него сразу прыгнул Чупа: повернулся жопой и замурчал. Это благодать — когда из-за морозов отменяют уроки и когда тебя считают человеком. Как работает эта хуйня с тем, что в шестом классе ты умрешь от минус двадцати пяти градусов, а в десятом тебе и минус сорок — как жара. Антон считает это несправедливым и хочет обратиться в министерство образования, чтобы они пересмотрели этот момент. Петицию подпишет Макар и все его друзья — то есть весь город. Антон весь день сидит в комнате. В обед он поел борщ — накидал в него сделанных мамой сухариков, которые уже месяц стоят на столе, — помыл полы, слазил в погреб за хреновиной, аджикой и клубничным вареньем для деда. Тот ест его с маслом, с чаем, с сырниками, с баранками, с гренками, с кашей, с печеньем, с хлебом, с оладьями, с творогом, с блинами и просто — ложкой, без ничего. Антон предпочитает грызть гранит замороженной клубники — как дикое животное, которое не знает, что такое этикет и манеры. Из комнаты Антон выходил только ради двух вещей — забытой на кухне зарядки для телефона и за Милкой, без которой и жизнь не та. Он сажает ее на кровать, захлопывает дверь. — Все. Ты моя. Ей похуй: она встает, потягивается и медленно шагает по постели в сторону подушки. Антон, когда заправляет ее, всегда сначала накрывает кровать пледом, а потом вытаскивает наружу подушку. Если у него убирается мама, она кладет подушку уголком — как в детском саду. Антон садится на стул, в сотый раз за последнюю минуту фотографирует Милку — он бы ее и в жопу поцеловал, — и поворачивается к компьютерному столу. Около клавиатуры — зашарпанный коврик для мышки с рисунком геометрических фигур. Лучше бы выбрал коврик с сыром — хотя бы покормил мышь. Ему вроде бы надо готовиться к ЕГЭ. Он о нем думает в самый последний момент — когда уже и дерево посадил, и полы помыл, и сына вырастил, и в предложку паблика мем кинул, и две тарелки борща навернул. Как готовиться к чему-то, чего в глубине души боишься до усрачки, Антон даже думать не хочет. Местный Волан-де-Морт для всех одиннадцатиклассников в России. И реально оставляет шрамы. Какой пиздец. Антон бы не хотел быть среди тех, кто выпилился из-за экзаменов. Это… это жесть. За последние два года в новостях говорили о нескольких людях, которые покончили с жизнью из-за стресса или чего-то-там-еще-экзаменационного, — но, Антон уверен, на деле числа выходят далеко за трехзначные. Это ему надо знать, как писать сочинение. Как решать неравенства, устанавливать какие-то соответствия, знать положения Конституции. И вроде — издалека все пиздец как не сложно и вроде даже ожидаемо. А потом включаешь новости, смотришь на трясущихся одиннадцатиклассников, говоришь с ними и слышишь одно только: пиздец, пиздец, пиздец. Антон делает вид, что он дохуя уверенный, он даже пацанам говорит — все сдадим, поебать, но сам сейчас чуть не блюет, пока листает задания по истории, сам — трясется, будто экзамен у него уже завтра. Это же реально кромешный пиздец. Надо хорошо сдать то, что определит твою жизнь на ближайшие несколько лет. А то и вообще — с концами. Как вообще в этом существовать? Функционировать по-человечески? Еще и система уебанская. Первичные, вторичные баллы. Кодификаторы какие-то. Приложившись лбом к столу, Антон несколько раз стучится башкой. Может, ему реально надо было пойти в колледж. Вышел бы уже с какой-то профессией, как Максим. Нахуя он в десятый пошел? Почему так решил? Антон поднимает голову и уставляется в окно. Время только четыре, а уже почти темно — туч нет, солнца нет, просто темно-серый лист, от которого тошнит еще сильнее. Нахуя так все? Антон бы хотел умереть где-нибудь в Северном Ледовитом океане, на каком-нибудь острове. Его тело бы вечно лежало в мерзлоте, не разлагалось, а медведи бы использовали его как пугало — чтобы никто не лез к ним. Ни вони, ни червей, ни чьих-то попыток украсть твою башку. И солнца мало — можно по приколу открыть глаза и осмотреться, пока никто не видит. Было бы заебись. Антон задирает ногу на стул, облокачивается на спинку кресла, залезает в Контакт. В беседу класса прилетела домашка от учителей, но Антон считает, что это просто глюк, в конфе с пацанами — вообще марсианская тишина. Журавль онлайн, Димка тоже, а Макара вообще не было в сети со вчерашнего дня. Нихуя себе. Антон пишет ему: «Ты там не умер?» — и надеется, что это сообщение просто останется шуткой, потому что, если он реально умер, это… нихуя себе. Если бы мама была дома, Антон бы пошел сейчас к ней, но она придет только где-то через час. Может, похвалит его, что он полы помыл. Антон и сам себя похвалил, и Радик это сделал тоже — пока лизал полы, на которых остались подтеки раствора. Антон потом выгнал Радика на улицу, пока тот не стал радиоактивным — или радикоактивным. Вчера мама не заметила, что он курил. Она еще просто не вернулась с работы. В Маке Антон съел всю картошку, а чизбургер отдал Журавлю. Они даже не говорили толком: Макар переписывался, а Журавль с Антоном играли в шашки на телефоне — Антон выигрывал все три катки, а в четвертой победил Журавль. Или снова Антон — потому что поддался ему и просто гонял дамку по полю. Когда Антону написал Арсений и спросил, может ли он послушать голосовое, Антон свалил в туалет — закрылся в кабинке, сел на крышку унитаза и надел наушники. В голосовом не было чего-то, что можно было назвать «срочным», но Антону это было пиздец нужно. Услышать голос Арсения, как с другого края земли. Антон даже подумал соврать парням и пойти к нему. Голова тонула в мыслях: а что, если припереться к Арсению, что, если встретить его у подъезда утром, что, если предложить ему увидеться, что, если предложить — хотя бы — созвониться. Захлопнутые двери, закрытые окна, километровые стены. Так похуй, честно. Просто… Антону так нужно к нему. Он одну неделю жил в непонятках, что происходит, эту неделю — в полном ахуе, что позволял себе просто… терять время? Общаться с Арсением и никак не… Антон опять не понимает. Что, вот что он хочет? Почему он теряет время? Оно что, закончится? Разве есть смысл что-то торопить? И что… что торопить? Когда они просто друзья, они просто общаются. Взглянуть правде в глаза, увидеть текст — черным по белому. Не уверять себя в том, что то, во что ты себя уверяешь и так, правда. Арсений живет отдельную жизнь, в которой было много людей — до Антона, сейчас. И будут потом. Они все имеют для него какую-то ценность и место, и Антон не знает о них ровным счетом ничего — и может только догадываться, что происходит за дверью его спальни, в его постели, в телефоне и в списке контактов. Он не знает, что это было за домашнее свидание, он не знает, не ебется ли Арсений с Мариной, не знает, занимался ли Арсений сексом на этой неделе или не нашел ли он себе кого буквально на днях. Сейчас он может договариваться о свидании с какой-то девушкой. С-с-с… мужиком. Он может жить так, как хочет жить, и это никак, никаким образом, ни одним атомом не зависит от Антона. Если бы они не общались, Антон бы и так же этого всего не знал. С чего он вообще — должен знать больше? Может, Арсений всегда скрывает личную жизнь? А может, там правда есть, что скрывать? Голова так взорвется, бля-я-я… Чтобы не ебануться и не жить дальше в иллюзии, которые выстраивает его мозг, Антон предлагает Арсению показать Милку — не скидывает ему видео, не фотографирует ее сразу или заранее, чтобы потом отправить ее после ожидаемого «да». Он нажимает на значок трубки — когда Арсений пишет ожидаемое, нужное, восклицающее «да». Антон сразу переключает камеру на заднюю, дожидается, пока звонок дойдет. И открывает рот, глядя в экран. Арсений на улице — позади него бело-серые деревья и спинка лавочки. Он улыбается ему — или Милке, которая сразу попадает в кадр, и говорит: — Привет, — от его улыбки, блять, реально день светлее, — и тебе привет, кошечка. — Привет, — хрипит Антон, будто он курильщик со стажем. А он ведь реально курил. Нихуя себе. — Вот. Сидит паучиха. Арсений щурится, двигает телефон ближе к себе, и, хотя качество плоховатое, смазывает картинку, Антон все равно видит ямочку на кончике носа и искрящиеся глаза. Красивый… какой же Арсений красивый. Антон реально не уверен, что есть мужик, который красивее, чем он. — У нее сегодня по расписанию — мытье жопы, шерсти, еда, сон и снова еда. — Она не на диете, да? Антон тихо прыскает. Смотрит, как Арсений чуть склоняет голову, без остановки глазеет в экран. В комнате темнее, чем это передает камера, и Антон даже не стесняется валяющейся кофты и пачки чипсов на тумбочке. — Милка вроде не сидит на диетах. Миша тоже, кстати. А ему не помешало бы. — А ты же говорил, что у него особое питание? — Да, — кивает Антон, прикусив боковушку языка, — но он дурак, жрет что попало. Притворяется, что нормальный, а на самом деле баклан. У Арсения мягкий, заливистый смех. Его слышно очень хорошо — а уличные звуки и ветер вообще толком нет. Антон присматривается и видит в ушах Арсения наушники: они черные, сливаются с курткой. — Дадим Мишке быть тем, кем он хочет. Антон облокачивается на стул, продолжая наводить камеру на Милку, и тянет: — Умоляю, нет. Тогда он вообще крышей поедет. Руки трясутся: Антон держит телефон навесу, и ему хочется опустить локти на стол или упереться ими в кресло или колени, но тогда Милки не будет видно — только пол, рюкзак и ноги Антона. Арсений тоже переключает камеру, и Антон даже перестает моргать: смотрит на тянущуюся вдаль снежную дорожку, пустые лавочки и нависшие над ними деревья — тоже все снежные и пушистые. Хочется оказаться там же — и не понятно, одному, подальше от всех, или вместе с ним. — Я сел на трамвай и вышел на другом берегу. — Я понял как раз, — говорит Антон, разглядывая небо, кажущееся светлым, серо-голубым. В феврале оно будет еще светлее — а там уже и весна. Антон почему-то постоянно думает про весну: словно она заберет все проблемы, унесет их в чулан — и посадит туда зиму, чтобы та не рыпалась. — Я тыщу лет в этом парке не был. — Надо сходить, — говорит Арсений, и Антон слышит, улавливает в его тихом голосе улыбку. — Да? — Да. Приглашаешь? Они оба не переключают камеры на фронтальные. Арсений продолжает водить телефоном по воздуху и показывать то одну сторону парка, то другую, тыкает пальцем — руки не в перчатках — в елку, которую все еще не убрали с площади впереди, — а Антон боится случайно нажать на две стрелки на экране. Он не очень хочет, чтобы Арсений его видел сейчас. Он в футболке с жирным пятном, весь какой-то… не такой. Блять. Антон думает, что в какой-то момент нужно будет отключиться, а он уже этого не хочет. Арсений шуршит — и вдруг возвращает камеру на себя. — Приглашаю! — И когда? Антон показывает Милку — та даже с места не сдвинулась: так и лежит, свернувшись, закрыв лапой нос. Предсказывает холода, потомственная ведьма. — Ты скажи. — Хоть сейчас. — Сейчас? Момент, который Антон обожает. Когда Арсений застревает в смущении. Как тогда — когда Антон взял строчку из песни Тимати и когда нахуя-то сказал про секс на столе. Или как тогда — когда Арсений замер в столовой, у столовой, где-то в коридоре. Когда он смотрит, и Антон хочет, чтобы у него не было слов, были красные щеки, земля из-под ног испарялась — а все это происходит с самим Антоном. Жалким, просящим. И обожающим моменты, когда: — Можно и сейчас. Боишься? — Зачем мне тебя бояться? — смеется Арсений, и его изображение слегка рябит. — Глупости. Антон пожимает плечами, а потом говорит, специально снизив тон голоса: — Тебе надо быть со мной осторожнее. — Это абсолютная неправда. Ты же милый. И это как будто все объясняет. Антон захлопывает рот, уставляется на губы Арсения — они улыбаются, тянутся до ушей. И ямочка на щеке почти подмигивает. Он в игривом, по-странному игривом настроении, и у Антона реально, блять, спирает воздух в груди. Он вздыхает, убирает оповещение, что зарядка телефона садится, и поворачивается к компьютеру. Ставит телефон на монитор, переключает камеру. — Милый? — Если мне нужно называть тебя милым, чтобы ты включал камеру, то — да! Арсений хлопает глазами. Договаривает: — Очень. Он знает, что Арсений сегодня был на работе и что сегодня учителя просто пинали хуи. Кто-то притащил торт, но он оказался просроченным — Арсений сказал, что его успели попробовать только Ирина Николаевна и Ксения Олеговна. Антон им не завидует — хотя бы будет кому еще перемыть косточки от вишни, которая была в торте. Арсений фоткал ему пустые классы — он ходил по ним просто так, — коридоры и гардероб. На одной из вешалок Антон увидел сменку Журавля — он ищет ее уже две недели. Всех девятиклассников пугают апрельским устным русским — Антон пиздецки рад, что проскочил и что его испытание огнем щас ограничивается только — пустяки, нахуй, — ЕГЭ. Он уже заебался о нем думать. Он вообще заебался думать, если честно. Можно он не будет умным? Антон тихо усмехается. Ничего не отвечает и просто смотрит в экран. Возможно, Арсений уже увидел его пятно на футболке. Возможно, у Антона еще более лохматые волосы, чем он думал. — Я даже дома не был. Не хочется туда совсем, знаешь. — Голосом Арсения слова льются, как тонкая струя ручья. Подземные воды, которые никакой лед не возьмет. — Я не мерзну, не страдаю, мне не голодно, но-о-о… такое чувство есть… как будто никакое благо, ничего, что… у меня есть, есть, да… ничего не делает меня полностью спокойным. Я никогда не был полностью спокойным. Антон наблюдает за тем, как мягкость сползает с арсеньевского лица, как взгляд затуманивается — и он, может быть, уже позабыл, что Антон на связи, он уже отвлекся. И если Антон что-то скажет — Арсений упадет, грохнется, свалится с лавочки, как лунатик. — Я вот даже сейчас сижу и понимаю: мне так не спокойно. Нет никаких объективных… почти нет никаких причин себя доводить, а я, вот, — Антон облокачивается щекой на ладонь, смотрит, смотрит, впитывает все, что ему говорят, говорят, — я решил не идти домой сразу, чтобы не быть с этим наедине, а в итоге все равно… И он сейчас повторит: — Все равно… Антон, честно, даже не знает, как поддержать. Арсений не говорит конкретно — и, если послушать его, никогда не сможешь точно выявить проблему. Ему плохо физически? У него что-то случилось? Ему из-за чего-то морально плохо? Он говорит о спокойствии, которого у него нет, и Антону впору бы согласиться, что-то, блять, хотя бы сказать, но у него нет слов. Может, вживую он бы хотя бы его обнял. Согласиться, сказать: я понимаю. Я, блять, понимаю. Но мне всего шестнадцать лет. Я ебу, что в таких случаях делать. Хочется сказать: спроси у взрослых. Они же вроде все знают. Но Арсению — не шестнадцать. И это он уже взрослый. Что делать, когда ты взрослый и ты на самом деле не знаешь ничего? Антон давит большим пальцем на бровь, переглядывается — через экран — с Арсением. Тот уже улыбается, пожимает плечами. Наверное, не ждет никаких слов и поддержки. — Для себя я просто пришел к выводу, что спокойствие — это что-то, что мне никогда не светит. Мне везет в других вещах, но тут я… готов умыть руки. — Арсений, тебе же не восемьдесят лет. — Антон, — словно парируя, произносит его имя Арсений, — последние годы для меня летят и в то же время… кажутся одной большой бесконечностью. Это когда ты вроде только вчера поступал в институт, а сегодня уже работаешь… И когда… ты как будто бы поступал в институт примерно лет сорок назад — и между годами, нафиг, пропасть. Я не хочу звучать очень-очень драматично, просто… настроение такое. Антон хмурится. — Мне всегда еще говорили, что если брать учебный год, то время с октября начинает лететь. Я, вот, почувствовал похожее еще и с возрастом… после двадцати турбо-режим у времени включается. — Ну… — Антон чуть улыбается. — Тогда этот турбо-режим постоянный. Всем каждый год — двадцать лет. Только первые люди смогли медленно пожить. Арсений смеется. — Очень верно подмечено. Они поглядывают друг на друга, словно стоя на разных концах улицы и не решаясь подойти. Антон бездумно клацает мышкой по рабочему столу, Арсений продолжает смотреть на него и изредка что-то говорить — уже не о спокойствии, не о времени, ни о чем-то, что имеет раздел в философии. Просто… когда кто-то проходит мимо, когда проезжает желтая машина — словно они когда-то зарубились их ловить. А Антон так ничего и не говорит. Он решил для себя, что Арсению просто нужно было поделиться, но это, очевидно, эгоистичный вывод — Арсений ни слова об этом не сказал. Антон просто приходит к чему-то, что выгодно ему. Не можешь что-то сказать — значит, Арсению это и не нужно. Антон просто ни о чем об этом толком не думал. Только о времени. Что оно — пиздец ебанутое, что у него либо одна минута превращается в месяц, а один месяц — в пару секунд. И ты можешь сколько угодно рассуждать о его законах и странностях, все равно никогда, никогда, блять, его не разгадаешь. Антон тоже — вроде только в девятый класс пошел. Комп в комнату перетащил. И Милка вроде только котенком была. И живы все были. — Ебануться так можно. Антон ударяет себя по лбу. — Сорри. Мысли вслух. — Ничего, — улыбается Арсений. Чаще, чем за последние две недели. Для Антона они похожи на перевернутую восьмерку — он просто шагает по ее граням и не может выбраться. — Я тоже так считаю. Едва ли кто-то… не считает. И хуй с этим поспоришь. Антон неловко машет Арсению, тянется к телефону и жмет на красную трубку. Арсений говорит, что пойдет сейчас на остановку и что у него садится телефон. Антон говорит, что пойдет встречать маму и что у него тоже садится телефон. Арсений ему улыбается. Антон улыбается ему тоже — словно впервые. А потом остается один. Ставит телефон на зарядку, подскакивает и быстро спускается на первый этаж. Мамы еще нет, но он забыл помыть посуду — а если он не помыл посуду, это значит, что он и полы не мыл, и в погреб не лазил, и вообще ничего никогда не делал.