Ступени к вершине

Сама идея прятать Философский камень в Хогвартсе — школе, полной беззащитных детей — Альбусу никогда не нравилась. Но ещё больше ему не нравились собственные опасения, что Том доберётся до бесценного артефакта и воспользуется им, чтобы вернуться к полноценной жизни. Новая война, похоже, была неизбежна, но, пока во власти Альбуса было отсрочить её начало, он не мог отступить. Гринготтс оказался недостаточно надёжным хранилищем для камня, и Альбусу пришлось — хотя и скрепя сердце — согласиться со своим давним другом Николасом Фламелем, что иного выхода, кроме как поместить камень в Хогвартс, нет. Первые осложнения начались ещё осенью: то, насколько сильно изменился после каникул Квиринус, всегда бывший нелюдимым — а теперь шарахающийся от любой тени, бросалось в глаза и не могло не настораживать. Альбус надеялся, что это лишь совпадение, но в течение учебного года Северус неоднократно ловил Квиринуса на подозрительном интересе к закрытому коридору третьего этажа. И теперь по возвращении из Министерства Альбус получил от Минервы тревожные вести: мисс Грейнджер, первокурсница с Гриффиндора, невесть как выяснила, что Философский камень в школе, и сообщила, что он в опасности, — а потом бесследно исчезла. До позднего вечера она так и не вернулась в факультетскую гостиную, и никто из её однокурсников не сумел ответить, куда она могла или планировала пойти. Удалось разве что узнать, что мисс Грейнджер пару раз замечали в библиотеке в компании Гарри Поттера. Минерва поначалу сочла подозрения своих подопечных в адрес слизеринца проявлением тривиальной межфакультетской вражды, вот только оказалось, что Гарри ни в своей спальне, ни в слизеринской гостиной тоже не появлялся. Обеспокоенный, Альбус незамедлительно отправился в коридор третьего этажа. Как он и опасался, полоса препятствий была разрушена: похититель, кем бы он ни был, скорее всего преодолел испытания и добрался до зеркала Еиналеж, но только ли он? И, главное, удалось ли ему достать камень? Альбус надеялся, что Том, привыкший заботиться лишь о себе, не успеет разгадать защиту камня и найти способ её обойти — например, манипулируя удачно подвернувшейся первокурсницей, в намерения которой едва ли входило завладеть камнем. Иначе зачем бы мисс Грейнджер первым делом обратилась за помощью к Минерве? В последнем зале полосы препятствий обнаружились и мисс Грейнджер — заметив, что первокурсница лежит на полу без сознания, Альбус торопливо произнёс диагностическое заклинание и убедился, что она жива и здорова, — и Гарри, который сидел перед зеркалом, словно пытаясь его загипнотизировать, и мантия Квиринуса, посыпанная пеплом неясного происхождения. Впрочем, Альбус смутно подозревал, что этот пепел — всё, что осталось от несчастного Квиринуса, и даже мог предположить, что произошло. Если Квиринус в своих летних странствиях наткнулся на ослабший дух Тома... Но прежде всего стоило выслушать версию Гарри. — Профессор Дамблдор. — Гарри тряхнул головой, будто сбрасывая с себя оцепенение, и поднялся на ноги. — Похоже, встречи возле этого зеркала становятся нашей небольшой традицией, — мирно заметил Альбус. — Можешь рассказать, что случилось? — Мы с Гермионой узнали, что кто-то пытается похитить Философский камень, и поставили на вход в коридор оповещающие чары. Сегодня днём они сработали, и мы отправились сюда, надеясь догнать похитителя — им оказался профессор Квиррелл. Не уверен, как объяснить... Он, кажется, был одержим духом Волдеморта. — И что было дальше? — мягко, стараясь не давить, спросил Альбус: он подозревал, что в произошедшем Гарри сыграл более значительную роль, чем стремился показать, но, чтобы разобраться, должен был знать хотя бы часть истории Гарри, которой тот готов был поделиться — пусть она и могла содержать пробелы, неточности и хорошо, если не умышленную ложь. — Профессор Квиррелл сказал, что мы лишние свидетели. Он стёр Гермионе память и оглушил её, а потом попытался сделать то же самое со мной. Но выяснилось, что... что, прикасаясь ко мне, профессор Квиррелл испытывал невыносимую боль. Я не понимаю, почему так, но, похоже, именно от этого он и... — Гарри сглотнул, но интуиция Альбуса подсказывала, что этот жест был не вполне искренним, — погиб. Впрочем, последняя часть рассказа Гарри звучала правдоподобнее всего. А выяснить, кто на самом деле стёр память мисс Грейнджер — не попытался ли сам Гарри таким образом что-то утаить, — скорее всего не представлялось возможным. Правильно выполненные чары Забвения практически никогда не удаётся снять или обойти, не нанеся необратимого ущерба разуму жертвы. Идти на такой риск для двенадцатилетнего ребёнка, только чтобы убедиться, что Гарри не лжёт, и приоткрыть завесу над тайной его личности, Альбус отказывался. — Ты не ранен? — Альбус заметил, что Гарри словно намеренно прячет свои ладони. — Немного, — признал Гарри и раздражённо поморщился. — Не знаю, что за странная магия убила профессора Квиррелла, но меня она тоже задела. — В таком случае и тебе, и мисс Грейнджер следует посетить Больничное крыло. А прочие разговоры можно оставить на потом. *** В лучах яркого июньского солнца, наискось падающих из окон, были видны мельчайшие пылинки, словно плавающие в пропахшем лекарственными зельями воздухе. В последние дни учебного года Мелькор был единственным подопечным Больничного крыла: Грейнджер отпустили почти сразу — приведя в сознание и убедившись, что пострадала разве что её память о событиях последних часов. Признавать, что вылазка за Философским камнем не удалась, было обидно. Как Мелькор ни подступался к зеркалу, камень оставался по другую — недосягаемую — его сторону. Ещё и Грейнджер исхитрилась-таки сунуть свой жадный до знаний нос в дела Мелькора. С чарами Забвения накладок, к счастью, не возникло: убийство первокурсницы привлекло бы слишком много внимания, и переложить вину на почившего Квиррелла было бы не в пример сложнее — да и Грейнджер, как хотелось надеяться, ещё не до конца исчерпала свою полезность. Впрочем, главной причиной недовольства Мелькора были ожоги, оставленные на руках неведомой магией. При каждом взгляде на пострадавшие ладони — пусть и заботливо перевязанные Помфри — Мелькор не мог не вспоминать вроде бы оставшиеся далеко в прошлом, но странно похожие раны от проклятых Вардой Сильмариллов. Хотя нынешние ожоги были менее болезненными, настораживало, что Помфри, хлопочущая над ними с самого утра, не смогла ни исцелить их, ни подобрать действенное лекарство. Нерадостные размышления прервал заявившийся в Больничное крыло Дамблдор, неприятно лучащийся дружелюбием и чем-то ещё... неужто жалостью? — Профессор, я всё думал о Философском камне, — быстро перехватил инициативу Мелькор, пока полный фальшивого сочувствия старик не попытался справиться о его состоянии. — Скажите, что с ним теперь будет? Ведь хранить его в школе оказалось небезопасно, разве нет? — Прежде всего мне, пожалуй, следовало бы поинтересоваться, каким образом ты узнал о Философском камне, — усмехнулся Дамблдор, — но мисс Грейнджер уже пролила свет на этот вопрос. Хотя подробности того, как ты «нечаянно услышал» разговор преподавателей — по понятным причинам — остались для меня неизвестными. Мелькор нахмурился, не понимая, в чём его пытаются обвинить. — Видишь ли, мне известно о мантии-невидимке твоего отца, — продолжил Дамблдор, — в конце концов, именно я хранил её после смерти Джеймса и Лили, пока не передал тебе в это Рождество. Подозреваю, что ты не единожды пользовался ей, чтобы не попасться гуляющим по школе после отбоя. — Профессор, я не задумывал ничего плохого, — возразил Мелькор, донельзя раздражённый необходимостью оправдываться. — Я и не говорю, что задумывал, — до отвращения снисходительно пояснил Дамблдор. — Любопытно, что мантии-невидимки не запрещены школьными правилами: вероятно, потому что очень редки. Впрочем, должен напомнить, что существующие правила одинаковы для всех, в том числе и счастливых обладателей исключительных артефактов, которые помогают не быть пойманным на нарушении. — Понимаю, профессор, — даже не претендуя на честность, согласился Мелькор. — Но вы так и не ответили на мой вопрос. Как вы поступите с камнем? — Верну Николасу Фламелю, — наконец ответил Дамблдор. — Как ты наверняка знаешь, он создатель и единственный законный владелец Философского камня. Николас сообщил мне, что опасается — на мой взгляд, небезосновательно — дальнейших попыток похитить камень и использовать в дурных целях, а потому принял нелёгкое решение уничтожить его. — Значит, Фламель готов умереть, только чтобы камень не достался врагу? — скептически уточнил Мелькор. — Неужели он настолько не ценит свою жизнь? — Дело не в этом. Людям, прожившим достаточно долго и увидевшим достаточно много, собственная смерть вовсе не кажется трагедией. Думаю, ты и сам когда-нибудь это поймёшь. Кроме того, у Николаса и Перенель, его жены, осталось достаточно эликсира бессмертия, чтобы завершить все дела. Так что они вовсе не намерены умирать прямо сейчас. Мелькор неопределённо хмыкнул: значит, у него оставался шанс выпытать у четы Фламелей секрет изготовления Философского камня. — Профессор, я пытался достать камень из зеркала, но не смог. Скажите, почему? — задавая этот вопрос, Мелькор рисковал если не прикрытием, то репутацией, но слишком привлекала возможность узнать — если, конечно, Дамблдор сглупит и проговорится — секрет защиты камня, чтобы больше не попадаться на ту же удочку. — На самом деле всё довольно просто, — как ни странно, не стал увиливать Дамблдор. — Если помнишь наш давний ночной разговор, главная способность зеркала Еиналеж — читать глубинные намерения смотрящего в него. Я воспользовался ей и сделал так, чтобы достать камень мог только тот, кто не желает его для себя. Мелькор не мог скрыть своего недоумения. Отдавать камень лишь тому, кому он не нужен? Как по-человечески глупо. Не желать Философского камня, не видеть перспектив, которые открывает его использование — идиотизм, а не добродетель. — Не беспокойся, Гарри, — должно быть, заметив замешательство Мелькора, продолжил Дамблдор, — мне не кажется, что желание долгой жизни или богатства — уж не знаю, что именно тебя заинтересовало — делает человека злым. Я знаком со многими достойными волшебниками, которые, как и ты, едва ли смогли бы достать камень из зеркала. — Тогда почему вы установили именно такую защиту? — Первостепенной задачей я считал остановить Волдеморта, если он придёт за камнем — и, как видишь, с ней справился. Настоящие тёмные волшебники не просто жаждут личной выгоды, а поглощены этой жаждой настолько, что не способны помыслить, что кто-то может искать камень не для себя — например, чтобы защитить его от посягательств. По моему глубокому убеждению, именно такого рода эгоизм присущ настоящему злу. — Ясно, — без энтузиазма кивнул Мелькор, не желая развивать скользкую тему. — Однако нам пора перейти к менее приятной, хоть и не менее важной, чем Философский камень части разговора. Речь пойдёт о твоих ранах. Незадолго до того, как прийти сюда, я попросил мадам Помфри высказать профессиональное мнение на этот счёт. — И что она сказала? — встрепенулся Мелькор. — Она предполагает, — Дамблдор помрачнел и на мгновение опустил взгляд, — что ожоги, нанесённые настолько могущественной магией, скорее всего не заживут. Никогда — как не заживают раны от некоторых тёмных проклятий. — Вот как, — тихо отозвался Мелькор, смотря на перебинтованные ладони. Как он и подозревал... Могло ли проклятие Варды — пусть в ослабленной форме — в самом деле последовать за ним и сюда? О ранениях, полученных его прошлым, погибшим в Арде телом, Мелькор вообще предпочитал не вспоминать: слишком много тогда было боли и ещё больше — мерзкого чувства бессилия. Чересчур привязанный к материальному вместилищу — хотя причиной этому во многом послужил его собственный замысел, — Мелькор не мог свободно сбросить физическую оболочку и окончательно излечиться. До вчерашнего дня прошлая жизнь казалась невыразимо далёкой в сравнении с нынешней, полной своих недостатков, но местами, надо признать, более приятной. Но какая разница? Если даже граница миров оказалась не помехой проклятию, наложенному много тысяч лет назад — сколько именно, Мелькор бы сказать не взялся: за гранью Арды и в ничто между мирами времени в полном смысле этого слова не существовало, — разница эта была всего лишь насквозь лживой иллюзией. — Вы сказали «настолько могущественной магией». Что вы имели в виду? — Точного ответа я, к сожалению, дать не смогу, — вздохнул Дамблдор. — Но рискну предположить, что в ночь, когда Волдеморт пришёл в дом твоих родителей, Лили пыталась обменять свою жизнь на твою, и, возможно, Волдеморт, не понимающий и не признающий силу любви, опрометчиво согласился. Тогда смерть твоей матери завершила своего рода ритуал и дала тебе кровную защиту. Потому-то Волдеморт, в чьём бы теле он ни находился, не может прикоснуться к тебе, не испытывая при этом невыносимой боли. — И почему, по-вашему, эта защита обожгла и меня? — холодно поинтересовался Мелькор. — Это очень древняя магия, и точные механизмы её работы мне доподлинно неизвестны, — осторожно ответил Дамблдор. — Так что мы можем только гадать о причинах случившегося. Кроме того, если судить по твоей реакции, ты знаешь об этом больше моего. Замечание старика заставило Мелькора нахмуриться. Что за странные намёки? И только потом Мелькор сообразил, что не помнит, когда Дамблдор в последний раз обращался к нему по имени Гарри Поттера. Неужели в начале осени, во время первой личной встречи? — Как давно вы знаете? — нарочито бесстрастно и ровно спросил Мелькор, отворачиваясь. — С нашего первого разговора в сентябре. Уж прости, Гарри — если позволишь, я продолжу называть тебя так — но роль одиннадцатилетнего первокурсника тебе никогда не подходила. — И что теперь? — Мелькор безотчётно потянулся к волшебной палочке, которая лежала на прикроватной тумбочке — слишком близко к частично раскрывшему его тайну старику. — Ничего, — спокойно ответил Дамблдор. — Твоё недоверие ко мне понятно, а в твоих действиях я пока не вижу ничего предосудительного. Так что причин требовать раскрытия твоей настоящей личности у меня, как видишь, нет. Однако я должен попросить тебя об одном одолжении. — Каком же? — подозрительно осведомился Мелькор, не спеша выпускать из рук палочку. — После гибели Джеймса и Лили я отдал тебя родственникам не просто так. Петуния — единственная твоя кровная родственница, и пока ты хоть в какой-то мере считаешь её дом своим домом, это усиливает защиту, оставленную Лили. Есть причина, по которой Волдеморт будет преследовать тебя, даже если ты не встанешь у него на пути — которая первоначально привела его в дом Поттеров. Вам наверняка предстоит столкнуться снова, поэтому кровная защита тебе пригодится. Таким образом, я хотел бы, чтобы до поры до времени ты проводил летние каникулы у дяди с тётей. — Учитывая произошедшее вчера, — невесело усмехнулся Мелькор и демонстративно покосился на свои ладони, — не могу сказать, что горю желанием поддерживать эту вашу защиту и дальше. Но ладно, ближайшие каникулы я готов провести у Дурслей. Единственной причиной его согласия было нежелание привлекать ещё больше внимания. Поскольку Дамблдор догадался, что имеет дело не с настоящим Гарри Поттером, стоило временно залечь на дно, избегая вызывающего поведения. — Благодарю за понимание, — отозвался Дамблдор, прежде чем попрощаться и наконец избавить Мелькора от своего общества. *** Радостного настроения, царившего на пиру в честь окончания учебного года, Гермиона не разделяла. Ощущать, что из памяти, на которую она так привыкла полагаться, кто-то словно вырезал целый кусок, было жутковато. Гермиона помнила решение отдать Гарри маленькую — на один глоток — порцию зелья, пропускавшего к следующему испытанию, на шаг ближе к похитителю, которого они преследовали. Заполнить пробел между этим воспоминанием и пробуждением в Больничном крыле, Гермиона, как ни силилась, не могла. А ведь она знала, что произошло что-то ужасно важное. По словам Гарри — их ей пересказал профессор Дамблдор, — профессор Квиррелл пытался заполучить Философский камень для своего повелителя, лорда Волдеморта. Гермиону, каким-то образом преодолевшую заколдованное пламя и пришедшую на помощь Гарри, он посчитал ненужным свидетелем и потому лишил памяти. Своего профессор Квиррелл, правда, так и не добился: Гарри победил его, хотя и был ранен. История вроде бы звучала складно, но что-то мешало Гермионе принять её как данность. Может быть, профессор Дамблдор упустил какие-то важные детали — или Гарри просто позабыл о них рассказать. Лучше всего было бы поговорить с самим Гарри, но за прошедшие дни Гермионе этого сделать не удалось. Сначала её не пускала в Больничное крыло мадам Помфри, а после выписки Гарри, похоже, почти не покидал слизеринской гостиной. В логово слизеринцев Гермиона соваться не рискнула и понадеялась, что нормально пообщаться с Гарри удастся в следующем учебном году: обсуждать Философский камень по переписке почему-то не казалось хорошей идеей. Слизеринский стол выглядел ещё веселее, чем гриффиндорский: в конце концов, именно их цвета этим вечером украшали Большой зал. Полученных Гермионой за помощь в защите камня пятидесяти баллов не хватило, чтобы догнать лидирующий в общем зачёте Слизерин, который накануне ещё и выиграл школьный чемпионат по квиддичу. Кроме того, Гермиона не знала, наградили ли заслуженными баллами и Гарри — и если да, то в каком количестве, — а спросить было некого: решение принимал профессор Дамблдор. Гарри, кстати, после случившегося в коридоре третьего этажа тоже был непривычно хмурым. Гермиона заметила, что и сейчас, три дня спустя, его ладони по-прежнему были перевязаны. Странно — подумалось ей — что за непонятные раны, если мадам Помфри с ними до сих пор не управилась? Невольно вспоминались прочитанные в библиотеке жуткие истории о тёмных проклятиях, оставляющих неизлечимые раны и шрамы. Нет, Гермионе обязательно нужно было расспросить обо всём Гарри. *** Поздним вечером, после окончания прощального пира, Альбус пригласил Северуса в свой кабинет, чтобы поделиться тем, что выяснил о произошедшем в конце полосы препятствий, и догадками о происхождении магии, погубившей Квиринуса и ранившей Гарри. Северус был единственным, кто знал о пророчестве, и одновременно деканом Слизерина, и умалчивать от него эти сведения было бы не самым мудрым решением — невзирая на понимание, что они лишь усугубят его предвзятое отношение к Гарри. — Только не говорите, что по-прежнему не собираетесь ничего предпринимать насчёт этого ненастоящего Поттера, — пренебрежительно фыркнул Северус, как только дождался конца рассказа. — Ты прав, моё решение относительно Гарри пока не изменилось. — Директор, — настойчиво продолжил Северус, — вы не хуже моего понимаете, что, чтобы волшебнику нанесла необратимый вред светлая магия, предназначенная его защищать, должно произойти нечто экстраординарное. Кто бы ни притворялся Поттером, в прошлом он совершил что-то поистине непростительное — вы не можете этого отрицать. — Не могу. Но за почти двенадцать лет жизни Гарри не сделал ничего, что можно было бы поставить ему в вину. Возможно, он изменился. И не тебе, — посуровел Альбус, предвидя возражения, — говорить мне о том, кто заслуживает второго шанса, а кто — нет. По правде говоря, Альбус был не настолько уверен в своих словах, как хотел бы. Услышав о способе достать камень из зеркала, Гарри выглядел совершенно растерянным — как будто не верил своим ушам. Если сама идея требовать у пришедшего за камнем альтруистических намерений была Гарри настолько чужда... так ли он отличался от Тома? — А что Тёмный лорд? — ненамеренно вторя мыслям Альбуса, спокойно и тихо, почти вкрадчиво, поинтересовался Северус. — Он, по-вашему, тоже имеет право на второй шанс? Непохоже, чтобы вы так считали, а значит, и в вашем представлении у прощения есть границы. Тогда как вы поступите, если узнаете, что Поттер за них давным-давно вышел? Дожидаться ответа Северус не стал — к облегчению Альбуса, оставшегося в директорском кабинете в одиночестве. Ребёнок пророчества... тот, у кого хватит силы победить Тёмного лорда. Проклиная себя за малодушие, Альбус надеялся, что ему никогда не придётся отвечать на этот вопрос.