Искра

       Снова Чимин. Снова берёт за руку, снова уводит, спасает, пытается помочь. Чонгук плетётся следом бездумно, оглядываясь через плечо, двигаясь нехотя, но всё равно отдаленно желая покинуть холодное помещение. Теперь всё неважно.        Они стоят на балконе в больнице, когда город всё ещё погружён в ночную темноту, а между домами вдалеке занимается заря. Эта бесконечная ночь наконец заканчивается.        — У меня очень мало времени, — практически шепчет Чимин, останавливаясь напротив, всё ещё не выпуская чужую ладонь из своих маленьких и безгранично тёплых рук. Чонгук в этом тепле растворяется.        — Куда ты теперь? — выдаёт совсем сухо в ответ, но в глубине души сгорает от тревоги. Снова не смеет поднять взгляд.        — Я, кажется, убил его, — Чимин говорит не безразлично, в его голосе боль и страх отдаются явной дрожью. Перевозбуждение, эмоции, всё осталось позади, теперь только принятие и первые отголоски настоящей ненависти к себе. — Я не стану убегать, просто не смогу.        Чонгук боится поднимать взгляд, боится увидеть в родных глазах презрение, а если не его, то хотя бы сожаление. Он уверен был, что Чимин давно уже успел пожалеть о том, что совершил нечто ужасное из-за него, ведь Чонгук ему теперь никто, просто чужак, всё ещё ломающий жизнь.        — Это был мой выбор, — словно читая его мысли быстро проговорил Чимин, — даже не думай об этом.        Но Чонгук думает. Думает мучительно, отвлекаясь только на тёплую хватку на своей руке. Чимин всегда держал его за руку, и дело даже не в телесном контакте, это нечто большее, метафоричное. Его поддержка так похожа на успокаивающие прикосновения. После стольких лет, после всего произошедшего, Чонгук ощущал это слишком явно, словно возвращаясь в прошлое, и абсолютно уверен был, что Чимина просто не заслужил.        — Скажи, что ты переживёшь это, — Чимин словно требует, говорит строго и неприклонно, он так всегда успокаивал. Его слова вселяли силы, заставляли двигаться дальше и держаться. Чонгук не верил, что это поможет и сейчас.        — Я не могу, — голос срывается, слёз больше нет, как нет и грусти. Чонгук просто разбит, пуст, уничтожен. Он сломался снова, и на этот раз навсегда. — Я не могу один.        Чимину тоже больно, потому что перед ним сейчас раздавленный ребёнок. Тот самый, которого он успокаивал в стенах детского дома, каждую бессонную ночь помогая справляться с жутким потрясением, со смертью и болью, с потерей и предательством матери, с непреодолимым страхом огня. Чимин не был собратом по несчастью, он жил дома в тепле и заботе, приходил в детский дом работать, и Чонгук всё никак не мог понять, как мог посторонний человек так проникнуться его слезами, как мог он быть таким далёким от его проблем, но всё равно помогать. Чимин уже тогда казался подарком судьбы.        — Чонгук-и, — ласково и так по-доброму, так же тепло и мягко, как объятия, накрывшие следом. Чимин такой маленький для него теперь, но всё равно неопиуемо огромный и участливый. Чонгуку больно прямо сейчас из-за потерянного времени. — Ты возвращаешься к началу. Так нельзя.        Его слова строгие, сам он снова стоит напротив, пытается заглянуть в глаза, а Чонгук снова отворачивается, потому что точно знает, что не вынесет этого взгляда. На Чимина смотреть невыносимо, слышать от него правду — больно, но он всё равно не отпустит, пока не достучится. Так было всегда.        — Я не могу один, — слова вырываются снова бездумные и ранящие, разбавляются слезами и только больше доставляют боль. Хочется прекратить это, умереть, броситься вниз с высоты десятого этажа. Чонгук не хочет больше существовать.        — Зачем ты повторяешь мне то же самое? — руки Чимина уже на чужих щеках, пальцы стирают слёзы, сам он всё ещё пытается заглянуть в глаза. Он слышал всё это ещё тогда, ещё в стенах детского дома, когда маленький Чонгук справлялся с потерей любимой сестры. Он точно так же твердил, что один существовать не сможет, а Чимин тогда допустил ошибку — сказал, что жизнь не заканчивается, что Чонгук найдёт ещё своего человека и снова сможет быть счастливым. Откуда ему было знать, что он сказал ровно то, о чем сам Чонгук каждую секунду думал, во что верил так пылко. Откуда ему было знать, что его слова осуществятся в конце концов, но судьба сыграет злую шутку и вновь отнимет?        — Я не могу, — он повторял как заведённый, уже не мог остановиться и сам в свои слова верил. — Не могу один.        — Скажи, он разве не изменил тебя? — звучит так больно, понять слова так сразу тяжело. Чонгуку хочется выть. — Он так много для тебя значит, разве это могло пройти бесследно? Скажи, он изменил тебя?        Чонгук не может больше говорить, ровно как не может дышать. Он наконец поднимает взгляд, дрожа смотрит Чимину в глаза, не имея сил вырваться из его рук.        — Так если изменил, — Чимин не ждёт ответа, он просто толкует чужой взгляд, — почему ты говоришь ровно то же, что и восемь лет назад?        Чонгук больше не может даже выговорить своё болезненное «не могу». Он просто застывает, роняя слёзы Чимину на руки, и слушает его, слушает по-настоящему, внимая каждому слову.        — Ты эгоист, Чонгук, — Чимин строг, он знает, как больно делает своими словами, как шокирует и вводит в ступор, но помимо того, он знает, как помочь. — В любви многие эгоистичны, и это не плохо даже. Любя его, ты всегда заботился только о себе, подумай об этом чувстве, это то, что держит тебя сейчас от необдуманных поступков.        Чонгук понимал, удивлялся самому себе, но прямо сейчас понимал. Принять всё так же сложно, но он пытался из-за всех сил.        — Он ушёл, его жизнь оборвалась, а ты думаешь лишь о том, как тяжело от этого тебе, — у Чимина голос такой громкий и проникновенный, точно такой же у него взгляд. — Выходит, ты хочешь жить, Чонгук. Не жить с ним, а просто жить. Концентрируйся на этом. Ты цеплялся за людей, которых любил, думал, они залог твоей счастливой жизни. Это твоя ошибка.        Он говорил один, а Чонгук никак ему не отвечал. Ему и не нужно было, слёзы сами выдавали его чувства. Чонгук словно заново рождался.        — Ты хочешь жить Чонгук, так живи ради себя, для себя, держись за самого себя.        В ушах стоит звенящая тишина. Всё ещё не покидает желание упасть на колени, заскулить жалобно, плакать от безысходности. Чонгук понимал и принимал каждое его слово, потому что слышал только правду.        — Думал покончить с собой? — практически грубо выдаёт Чимин. — Так почему не сделал этого сразу? Ты ждал, что я приду и пожалею тебя? Так вот я здесь, я хочу помочь, но дальше ты должен сам. Если бы не было сил жить дальше, ты бы уже прекратил всё это, Чонгук, но ты всё ещё здесь. Ты хочешь жить, так живи, но не притягивай сюда еще кого-то, просто живи ради себя.        Дрожь больше не била тело, даже слёзы остановились. Чонгук смотрел ему в глаза неотрывно, постепенно выравнивая сбитое дыхание.        — Меня не будет рядом, Чонгук-и, но ты справишься и один, — его грубый тон сменяется нежным шёпотом, Чонгук закрывает глаза, снова оказываясь в объятиях, на этот раз сжимая его в своих руках в ответ. — Ты редко слушаешь чужое мнение, сейчас мои слова работают, потому что я всего лишь озвучиваю твои же мысли. Ты и сам дошёл до всего этого, но кто-то должен был тебе помочь, — он отстраняется, чтобы снова обхватить ладонями чужое лицо, посмотреть в глаза и улыбнуться так тепло и мягко. — Кто-нибудь всегда будет тебя направлять, но двигаться ты будешь только сам. Не забывай того, что произошло, это часть твоей жизни, она делает тебя сильнее.        Чонгук не проронил ни слова в ответ. Всё это время говорил только Чимин, но слова и не нужны были, всё ясно было из его благодарных объятий, из его взгляда и слёз. Чимин не изменил его за один разговор, не забрал боль и не дал сил. Он только направил, надеясь, что Чонгук дальше пойдёт сам. Всё могло сломаться вновь, он мог снова упасть и разбиться, он мог не справиться, мог сдаться смерти, но это уже его жизнь. Чимин не ответственен за него, как и любой другой человек, это была жизнь Чонгука, болезненная и жуткая, но его собственная, и только ему одному за неё бороться. Это Чонгук усвоил точно, дыша всё так же болезненно, но спокойно, обнимая так крепко, как только мог, загораясь надеждой и давая самому себе драгоценную возможность, одними губами шепча искренне и бесконечно благодарное «спасибо».