Долгий путь домой

Я никогда у тебя ничего не просил, Но сейчас от своей бесполезности просто тошнит. Пожалуйста, слышишь? Пожалуйста... дай ей сил. Я к ней каждым ударом сердца насквозь пришит. ©

***

Мирон вваливается в гостиничный номер ближе к двум ночи, весёлый и самую малость пьяный. Перед тем, как войти, базарит с кем-то недолго у открытой двери. Старается не шуметь, но выходит так себе. Старается не шуметь и не щёлкает выключателем, потому что Рудбой вроде как спать свалил пару часов назад. Фёдоров подсвечивает себе мобильником, тянет вниз молнию на толстовке, тащится к своей кровати. И на что-то наступает. Под ногами раздаётся скрежещущий, шелестящий звук, который трудно с чем-то перепутать. Медленно опускает взгляд в пол, светя под ноги. Пустой блистер от таблеток. Рядом ещё один. Без каких-либо опознавательных надписей. — Вано? — в голосе, разом утратившем всё своё пьяное веселье, только предчувствие пиздеца. Наводит экран телефона на соседнюю кровать и понимает, что там пусто, только разворошённое одеяло лежит неопрятным комом. Гасит взорвавшуюся в вакууме за рёбрами панику и первым делом идёт в ванную. Не ошибается. Рудбой сидит на полу, привалившись к кафельной стене, и лишь зажмуривается, для надёжности прикрывая лицо руками, когда Мирон включает свет. Фёдоров валится рядом на колени, наплевав на то, что пол почему-то залит водой. И башка у Ваньки мокрая. Пальцами впивается сначала в чужие ладони, от лица их оттаскивая, а потом и в острые скулы, притягивает к себе, не позволяя отвернуться. — Вано, что ты жрал? Ну! — выходит хрипло и зло, а ещё испуганно почти, на выдохе. — Что за колёса? Евстигнеев мотает башкой, и капли с его волос долетают до чужого лица. Евстигнеев мотает башкой, а потом, застонав, — плаксиво, тоненько, как девчонка, и почти сбиваясь на скулёж, — подползает к унитазу и сгибается над ним, пока его выворачивает водой и желчью. В воздухе пахнет остро и едко, кислотный запах химии и болезни. — Нихуя я не жрал, Миро, — хрипит явно ободранным горлом, приваливаясь опять затылком к прохладному кафелю. — Это анальгетики. Вот же блядство. Фёдоров затупил, не понял сразу, а всё ведь почти очевидно: светобоязнь, тошнота, обезбол. Евстигнеев весь вечер был какой-то более тихий чем обычно, и двигался так... осторожно. Будто боялся резко дёрнуться и сделать хуже. Будто боялся расплескать внутреннее шаткое спокойствие, способное от неаккуратного движения обернуться многочасовой болью. — А хуле ты их выжрал столько, йобдур, печень лишняя? Тот даже не ухмыляется, видимо, совсем пиздец. — Там почти пусто было, да и... — говорит медленно и тихо, всё с той же ебучей осторожностью. — Я только закинусь, а меня, блять, выворачивает, все колёса почти выблевал. — Так. Так, ладно, ща. Мирон встаёт на ноги и сваливает в спальню. Евстигнеев хрипло вздыхает, пряча лицо в сгибе локтя. Он возвращается спустя несколько минут и присаживается напротив. Рудбой его не видит, потому что скрутился в компактный комок, но слышит хорошо. Слышит, как скрипят на мокром кафеле охуенно дорогие рибоковские кроссовки, как трётся при движении ткань джинсов. Слышит, как Мирон вздыхает. — Вань, пошли. Давай в кроватку, я помогу. И действительно помогает. Дотаскивает ослепшего от боли, заплетающегося в собственных ногах Рудбоя, почти на себе. Помогает улечься, а сам уходит в ванную, шебуршит чем-то, снова возвращается. — Штаны приспусти. Евстигнеев только мычит что-то невнятное, разлепляет мокрые глаза, совершенно чёрные от боли, в которых расширившийся зрачок сожрал радужку, оставив лишь тонкую каёмку по краю. Стоит ему открыть глаза, как слёзы начинают течь неконтролируемо, и Мирон, присаживаясь перед ним на корточки, быстро кладёт ему левую ладонь на глаза, большим пальцем задевает мокрую щеку. — Ну, тих-тих-тих, Вань, — укрывает его от света, который пока выключить никак нельзя, не время ещё. — У меня с собой несколько ампул Мелоксикама, поэтому мы сейчас сделаем тебе укол, лады? Хуже точно не будет, поверь. Давай, ложись на живот и оголяй зад. Ванька на это скуляще фыркает, но покорно переворачивается. Мирон надеется, что не сломает иглу. Уколы обычно делает не он, а ему, поэтому теорию он, в принципе, знает, но вот с практикой затык, не было её почти, той практики. Поэтому всё, что остаётся: сжать губы до побеления и надеяться, блять, на чудо. Кажется, Вселенная не против немного помочь, поэтому всё проходит, как надо. Игла не ломается и не остаётся торчать в Ваньке, он не умирает в корчах, потому что Мирон долбоёб и задел какой-нибудь нерв, короче, всё тип-топ. Фёдоров выдыхает, не понимая, когда успел задержать дыхание, и расслабляет лицо, чувствуя, как неприятно ноет испещрённая хмурыми вертикальным морщинами переносица. Ему нужно ещё несколько минут, чтобы убрать шприц, спиртовые салфетки, шуршащую упаковку и прочий мусор. Мирон ставит на вибрацию телефон, быстро переодевается в мягкие спортивки и растянутую «не-выходную» футболку. Расправляет свою кровать, ставит рядом с тумбочкой полуторалитровую бутылку воды, гасит, наконец, свет и аккуратно присаживается на краешек чужой постели. — Ты как, Вано? — осторожно укладывает ладонь между чужими лопатками, стараясь не давить, потому что знает, что даже лёгкое прикосновение к гиперчувствительной сейчас коже отдаётся почти болью. Ванька молчит. Только дышит заполошно, уткнувшись лицом в подушку, сжимает в пальцах мятую простынь и дрожит. Не от холода, его просто потряхивает, пока организм пытается справиться с приступом. Мигрени у Евстигнеева не очень часто, обычно раз в пару месяцев, но накрывает его так, что хоть на стенку лезь. Мирону и хочется лезть, потому что Рудбою нихуя почти колеса не помогают, и иногда это растягивается не то что на часы, — на дни, на несколько долгих дней, в которые Вано превращается в бледный, с обмётанными губами, полутруп, мучающийся от накатывающей боли. И всё, что можно сделать — это избавить его от раздражителей: от любого, не только яркого, света, от шума и, по возможности, от прикосновений, потому что гиперчувствительность перекидывается на все органы чувств. Мирон легонько проходится пальцами по всё ещё мокрым волосам, — видимо, Рудбой пихал башку под кран в надежде хоть немного облегчить боль. Ванька на его действие только хнычет тихонько и немного двигается, давая больше места. Мирон замирает на несколько секунд и размещается на койке основательнее. Евстигнеев укладывается головой на мироновские колени, долго возится, пытаясь умоститься поудобнее. Фёдоров подталкивает под спину подушку и растекается по кровати, хотя знает, что через пятнадцать минут у него будет болеть затёкшая задница и ноги. Знает, но да кого ебёт. Рудбой опять подлазит лохматой башкой ему под ладонь и едва заметно расслабляется, чувствуя, как перебирают влажные прядки татуированные пальцы. Они сидят так около часа, наверное: готовый выпрыгнуть из собственной кожи Мирон, который устал находиться в одной и той же позе, и напряжённый, как пружина, Рудбой, огромный, длинный, но похожий на ребёнка в своей попытке спрятаться и занять как можно меньше места. Они сидят так около часа, пока Мирон не понимает, что Евстигнееву, кажется, чуть получше. Он медленно поворачивается, пытаясь сменить позу на более удобную, съезжает по подушке вниз, собираясь улечься, когда задремавший, было, Рудбой дёргается и сжимает в кулаке ткань мироновской футболки. — Чшшш, тихо, Вань, тихо, — шепчет негромко, укладываясь рядом на не слишком широкой кровати и с полным облегчения выдохом вытягивая ноги. — Тут я, тут. Спи. Завтра будет легче. Ваня закрывает глаза и ждёт завтра.