Долгий путь домой

Каждый из нас предан — кому-то или кем-то. ©

***

Когда-то очень давно, когда Мирон ещё верил, что у него получится изменить этот мир, он каждый день встречал с почти детским восторженным ожиданием перемен. Но спасибо взрослому миру, который быстро выбил из него детство и наивную дурость. Теперь всё, что осталось от прошлого — чеканные буквы, складывающиеся в его имя, да серые глаза, в которых ничерта от того ребёнка не осталось. Кончился весь. Теперь Мирона боятся, — потому что из серых глаз по утрам нынче глядит грязная, злая молодость, скалит пасть в мстительной ухмылке, что так и не касается губ. Зато есть другие губы, которые всегда растянуты в акульей улыбке. И хозяин этого тонкогубого, злого рта неизменно стоит у Мирона за левым плечом, словно преданный страж и вечный охранник. Про правую руку Окси говорили с оглядкой и исключительно шёпотом. Охра внушал не просто страх — почти первобытный ужас. Людей всегда пугала неизвестность, и Охра умело этим пользовался, а Мирону нравилось слушать сплетни о своём палаче. Самые интересные Охра рассказывал ему сам, с какой-то сытой, кошачьей улыбкой. Что, мол, под маской у него тьма. Что там жуткие шрамы, гниющая кожа и обглоданные кости. Что он демон, и врагов Окси он не просто убивает, а жрёт живьём, начиная с пальцев. На этих словах он улыбался как-то совсем уж нехорошо, и Мирон чувствовал какой-то почти восторг при мысли о том, что Охра подчиняется — и не кому-нибудь — ему. Да не просто подчиняется — Охра ему предан. Он для него убьёт. А если понадобится — Охра за него подохнет. Вот так. Даже у демонов есть что-то, что им дорого. Длинный, тощий, какой-то гротескно нескладный Охра, которого боялись абсолютно все, дорожил одним только Мироном и никем больше. Фёдоров не имел привычки себе врать, поэтому честно признавал, что чувство это было почти опьяняющее. Вот и сейчас, когда он со скукой в глазах стоит в огромном зале, упакованный в дорогой чёрный костюм, и смотрит, как на лицах людей отпечатывается ужас, он снова ощущает этот жутковатый первобытный восторг. Вся эта толпа, что собралась здесь, на очередном приёме, фальшиво-вежливая, облечённая властью и разряженная в лучшие костюмы и платья, — все они расходятся в стороны, плещут к стенам, словно волны, пятясь от человека, медленно бредущего к возвышению, на котором стоит Мирон. Охра не просто не вписывается, он выглядит на этом мероприятии, как гротескная страшная насмешка. Вместо дорогого костюма — привычный балахон, вытягивающий его длинную, чуть сутулую фигуру ещё сильней, вместо аромата духов — въедливый металлический запах, вызывающий смутную тревогу и чувство тошноты; вместо дизайнерских ботинок — высокие берцы, оставляющие на блестящем паркете грязные отпечатки. Вместо бокала шампанского в руках — небрежно скрученный холщовый мешок, с которого на пол изредка капает тёмное и вязкое. Дальше несколько вещей происходят одновременно: Мирон спускается со ступени навстречу своему палачу, Охра бросает мешок на пол и на глазах у ошарашенной толпы опускается на колени, глядя на Фёдорова. Из развязанного мешка выкатывается голова, но люди настолько в ужасе, что никто даже не кричит. А Мирон смотрит в мутные, блеклые глаза Бамберга, смотрит на кровь, запекшуюся в уголках рта и под носом, на рваные лоскуты кожи, и чувствует, как расплывается в восторженно-безумной, счастливой улыбке. Он делает оставшиеся три шага, стаскивает ладонью капюшон Охры и вплетает пальцы в вихры на его макушке. Ласково скребет короткими ногтями затылок, заставляя вскинуть голову, и почти нежно произносит, все ещё продолжая улыбаться: — Ты молодец, — глаза в прорезях маски чернеют из-за расползшихся на всю радужку зрачков. — Хороший мальчик. Мирон открывает глаза. На часах начало шестого, и проснулся он от холода, скрючившийся на диване в квартире Рудбоя. В комнате свежо, видимо, Ванька под утро открыл окно проветрить, да так и бросил его настежь, козлина. Мирон ёжится, чувствуя, насколько ледяные у него ноги, и, хмурясь, садится. Натыкается взглядом на одеяло, валяющееся на полу. Блять. Глупая злость на Рудбоя испаряется — Евстигнеев перед тем, как открыть окно, видимо, замотал его в здоровенный плед, а Мирон, как обычно, во сне махал конечностями и скинул одеяло на пол, после чего, собственно, и проснулся от холода. Фёдоров роняет лицо в ладонь, трёт глаза и съедает лезущую улыбку. Что за нелепость. Встаёт, ёжась от противной дрожи, запихивает ледяные стопы в уродские тапки в виде серых когтистых лап (Рудбой это убожество приобрёл лично для Мирона и доставал их, только когда тот приходил), заматывается в плед и тащится сначала в ванную, а потом на кухню, подтягивая сползающие с худых бёдер треники. Надо приготовить пожрать или хотя бы заказать что-то — у Рудбоя с готовкой всё ещё хуже, чем у самого Фёдорова. Через полчаса по небольшой квартирке разносится запах омлета и жареного бекона. Мирон собой заслуженно гордится, чувствуя, как сводит от голода живот. На запах еды из спальни выползает Вано, и вид у него такой, будто он воскрес, а не проснулся. Глаза не открываются, а на башке просто безумие. Он молча хлопает Фёдорова по плечу и скрывается в ванной. Мирон сцеживает зевок в кулак и смотрит в окно. Там, за стеклом, огромный город медленно просыпается ото сна, серый и многорукий, словно фантастическое чудовище. — Вано, сук, тащи сюда свою тощую жопу, иначе опоздаем! — гундосит недовольно Мирон ещё через час, обувая кроссовки. Им надо в студию, потом в офис, но если они продолжат в таком темпе, то даже в Семнашку до закрытия не успеют. Рудбой, ленивая падла, как назло, выползает в прихожую нарочито медленно, и все движения у него неспешно-тягучие, как карамель. Он довольно ухмыляется, встречая раздраженный взгляд Фёдорова, опускает подбородок и прячет глаза в тени капюшона. Мирона будто током коротко простреливает. Ухмылка. Охра. Сон. Стоит ему открыть рот, чтобы просветить долбоёба, в чём тот не прав, как ему в морду прилетает скомканный, мятый шарф — длиннющий, вязаный уродец, — где только Вано его раздобыл, хотелось бы знать. И пока Мирон с терпеливым смирением обматывает шею оранжевым убожеством, (а в ином случае Евстигнеев от него не отъёбется), он, задумчиво хмурясь, вспоминает свой странный сон. Тот был совершенно дурацкий, какой-то вывернутый наизнанку, потому что ну какой из Рудбоя палач? Ересь какая-то. Там правдой было только одно: Рудбой за него впишется в любой пиздец. У него вдруг возникло это секундное хрупкое ощущение, мимолетное, словно принесенный ветром знакомый запах. Мирон почти с удивлением оглядывается на Рудбоя, в эту секунду в полной мере осознавая, насколько сильна эта эмоциональная связь с другим человеком. Да, он знал это, привык к этой мысли и почти начал воспринимать её, как должное, но сейчас снова будто впервые ощутил это безграничное доверие. Он отводит глаза от встрепанной Ванькиной макушки (тот даже не расчесался) и утыкается внушительным носом в вязаный шарф. Истинное доверие всегда взаимно. Впрочем, как и преданность. Когда Рудбой вдруг появляется перед лицом задумавшегося Мирона и произносит довольное «Я готов!», тот на автомате треплет его по волосам и ласково-снисходительно бормочет: — Молодец, хороший мальчик. Они на секунду синхронно округляют глаза, и Мирон со столь близкого расстояния может рассмотреть, насколько же зрачки у Вано опять широченные, вмазанные. Рудбой ухмыляется, встрепывает собственные волосы ещё сильнее, легко толкает Мирона в плечо и выходит на лестничную площадку. Мирон только бросает взгляд в зеркало, на длинный, почти до колен, шарф, фыркает по-кошачьи и выходит следом.