Путь святой бессмертной девы

      Солнечные лучи медленно ползли по стене — время шло к закату. Медленно тянулся пустой разговор, бессмысленностью и бесполезностью напоминающий ежемесячные собрания глав вершин, не оживляемые даже новой порцией сплетен.       Снова и снова он задавал вопрос: старший брат, почему ты оставил меня тогда? Какая была причина?       Ты боялся, что тебя выгонят из школы? Ты был слишком занят своими обязанностями? Ты не нашел способа спасти меня и не потерять все то, чего достиг?       А может быть, ты пытался, но по пути заблудился, не нашел дороги, угодил в гнездо суккубов или на поляну с какими-нибудь ебоцветами, очнулся в канаве, голый и без денег, и тебе стыдно это вспоминать?       Или ты словил какое-то страшное искажение ци, или получил тяжелую рану, после чего год не мог встать с постели?       Или ты вообще не пытался, решив оставить прошлую жизнь в прошлом? Этот Цзю не обидится, если да, но скажи наконец хоть что-то, чтобы я понял, кто ты такой, и ради кого я жил все те годы!       Дай ответ!       Ответа не было.       Вновь и вновь мертвый Юэ Ци вздыхал, улыбался, печально склонял голову и повторял на все лады: Сяо Цзю, Сяо Цзю, прости меня, извини меня, я виноват, я так виноват. Да, спасибо, этот Шэнь и без того знает, что ты виноват. Но понимаешь ли ты, черт возьми, в чем ты виноват, или просто повторяешь пустые слова, как гуляка, не пришедший на свидание, и теперь уговаривающий обиженную девушку не злиться?       Шэнь Цинцю чувствовал, как у него, несмотря на предусмотрительно принятую мятную пилюлю, начинает болеть голова. Новый вопрос — в чем виноват Юэ Ци? — вызвал лишь очередной печальный взгляд доброго старшего брата на злобного младшего, который снова капризничает из-за какого-то неведомого пустяка, о котором бедный измученный Ци-гэ вынужден только догадываться. А ведь он в свое время, охваченный обидой и гневом, однажды поведал, через что ему пришлось пройти! О чем впоследствии жалел, но был благодарен Юэ Ци уже за то, что тот не разболтал подробности его унижений!       Или, может быть, просто не поверил? Шэнь Цинцю бы не удивился…       Что ж, представление пора заканчивать — было очевидно, что смерть повлияла на мыслительные способности бывшего брата совершенно удручающим образом, из-за чего он не мог ответить даже на простой прямой вопрос, хотя, как дух, захваченный ритуалом, и должен был это сделать. Но похоже, в голове Чжанмэнь-шисюна осталось меньше мыслей, чем мозга в его пустом черепе — хотя даже самые слабосильные призраки, с которыми встречался Цинцю, вели себя более осмысленно и целеустремленно!       — Ладно, — вздохнул заклинатель, осторожно собирая силы и сосредотачиваясь для финального этапа ритуала — умиротворения и отправки духа на покой. Прежде это отнимало у него много сил — но теперь, после того, как его Золотое ядро исцелилось, привычное усилие могло и дом разнести. Надо было быть осторожней… — Итак. Дух, именующийся Юэ Цинъюань, Меч Суаньсу и глава Цанцюн — есть ли у тебя неисполненные желания или долги в этой жизни?       Дух улыбнулся и выдал:       — Защищать Сяо Цзю — таково мое желание и мой долг.       Проклятье…       Шэнь Цинцю понял, что окончательно перестал понимать, что происходит в голове бывшего брата.       Конечно, он ждал напоследок подвоха: каких-нибудь трудноисполнимых заданий, на которые были горазды наставники на Цинцзин. Например, отомстить за смерть, или восстановить Цанцюн во всей ее славе, или пообещать вести образ жизни праведного культиватора — что в его положении равнялось очень быстрому попаданию в плен к демоненку, от которого и в прошлый раз едва сбежал. И готовился убеждать духа, что все это мирская суета, которую следует оставить ради новой жизни, а если не получится переубедить — перебарывать силой.       Но вот уж чего он не предполагал, что бывший братец, всю ту пору, что он жил в Цанцюн, относившийся к нему, как к досадной обузе, решит напоследок, что именно Шэнь Цинцю является целью его посмертного стремления! Проклятье, а он-то надеялся, что последний героический порыв не отложился в памяти мертвеца, который всю — гуй побери, всю жизнь, включая нищее уличное детство — делал что угодно, только не защищал его по-настоящему!       «Сяо Цзю, не надо быть таким жестоким… Сяо Цзю, не надо быть таким злым… Сяо Цзю, не надо быть таким жадным, ведь всем тяжело, и они тоже хотят выжить…»       В удачные времена, помнится, они забавы ради выкармливали щенят и крысят, которые, разумеется, впоследствии шли на обед во времена неудачные. Случалось и так, что подбирали выброшенных младенцев — с таким довеском нищим лучше подавали. Младенцы, правда, часто дохли, но и недостатка в них не было — частенько у одной девчонки из их шайки за лето могло смениться штук десять младших сестренок или братиков на руках. Никто о них не жалел и не вспоминал, когда очередной маленький труп выкидывали в канаву.       Он выжил по случайности — благодаря тому, что был сильнее и здоровее прочих. И часто думал: не был ли он для Юэ Ци обузой уже тогда? В чем же еще может быть причина его вежливо-уклончивой манеры? И гуй побери, он бы отвязался, если б только Ци-гэ сказал: Девятка, ты мне осточертел своей злобностью и неуживчивостью, иди ищи себе другую компанию — но нет. Старший братец продолжал приваживать его добрыми словами, лаской и объятиями, теплом, которого он больше ни от кого не получал. Тем, что ничего не стоило его любимому Ци-гэ. Но едва только требовалось показать любовь делом — хотя бы заступившись за своего «Сяо Цзю» перед другими мальчишками — старший брат делал грустный вид и говорил, что Сяо Цзю должен быть добрее.       Никогда. Ни перед кем. Ни в детстве, перед уличной босотой… ни позже, перед «собратьями».       Так почему сейчас? Почему когда угодно — на словах, но не тогда, когда это действительно было нужно на деле?       И почему он был когда-то так привязан к этому человеку? Почему не осознавал, насколько пуста его верность? Потому ли, что Ци-гэ был единственным, кто когда-то давал ему иллюзию тепла, а теперь у него… появился свой дом? Дом, в котором живет его семья — настоящая, состоящая не из лживых и лицемерных заклинателей, происходящих из богатых и знатных семей, но имевших наглость некогда обвинять его в том, что он был избалованным молодым господином?       Дух наблюдал за ним с прежней бессмысленной улыбкой.       — Сяо Цзю не нуждается в защите, — собрав все свое терпение, попробовал Шэнь Цинцю. — И Чжанмэнь-шисюн никогда не стремился защищать его при жизни. Почему бы не отправиться к новому рождению, которое несомненно будет гораздо более мирным и благополучным? И не оставить этого Цзю, который неплохо справлялся без защиты Чжанмэнь-шисюна прежде, и прекрасно справляется сейчас?       Дух улыбнулся печально и снисходительно, как часто улыбался при жизни, собираясь вновь укорять за порочность, развратность и грубые слова по отношению к бешеным скотам с пика Байчжань.       — Ци-гэ всегда защищал Сяо Цзю.       Шэнь Цинцю почти услышал, как в его голове что-то с треском сломалось и обрушилось, оставив после себя облако пыли. Ни возмущения, ни злости. Пыль, обломки и всеобъемлющее непонимание происходящего.       — И как же, позволь узнать, Ци-гэ меня защищал?       — Я никогда не поддерживал обвинения в его адрес, — блаженно ответил призрак. — И не позволял мастерам с вершины Ку Син расследовать всё, что говорили о Сяо Цзю.