Путь святой бессмертной девы

      Однажды, когда мне было лет семь — когда отец убедился, что я могу прожить без него несколько дней и не умереть с голоду, не убиться, гоняясь по деревьям за обезьянами, не потеряться в лесу и не устроить себе искажение ци, пытаясь повторить приемы, которые мне еще не под силу… словом, однажды он устроил мне серьезный разговор.       — Дитя, — сказал он, поставив меня перед собой. — Помнишь, как ты однажды разозлилась от того, что у тебя не получалось выполнить толчок ци, ударила рукой об камень и сильно ушиблась?       — Помню, — подтвердила я. Тогда папа сказал, что «рано, но похоже, иначе не выйдет» и показал, как с помощью медитаций контролировать настроение. Похоже, это было действительно важно, потому, что камень пострадал больше, чем моя рука — и если бы на месте камня был кто-то живой?       И я готовилась к тому, что папа сейчас расскажет что-то поучительное или покажет новый прием. Но он сказал совсем другое: он сказал, что с этого дня он будет оставлять меня надолго: на несколько дней или даже недель, потому, что есть вещи, которые нужно добыть, и дела, которые нужно закончить. Он дал мне ключи от всех хитрых барьеров и ловушек, которыми окружил наш дом. Он показал мне мешочки цянькунь с припасами — всего лишь еда, одежда и деньги. И приказал: если к дому прорвутся чужие, бери только это, оставь все добытые сокровища, все созданные мной артефакты и драгоценные ингредиенты. И беги.       Как правильно убегать, он мне уже показывал.       Позже, когда я научилась лучше обращаться с ци, он показал мне некоторые приемы для лечения — как с помощью ци справляться с небольшими ранами, вывихами и переломами, благо, лес был большой и в нем всегда можно было отыскать больного зверя для практики. Потом я научилась особой медитации, чтобы узнавать состояние организма, своего или чужого, и отец рассказал мне, в каких случаях я могу помогать — ему или кому-нибудь еще, а в каких мне не следует даже прикасаться к больному. Потому как помочь все равно не сумею, только виноватой останусь. Например, если лечить придется кого-то важного и благородного. Опечаленные родственники даже слушать не станут: либо скажут, что обещала вылечить и обманула, либо и вовсе обвинят в том, что нарочно уморила.       «Самое лучшее в таких случаях, — говорил он, — это вовсе не браться за работу. Сказать, что лечение очень сложное, и для этого тебе нужно перо Золотохвостого Рубинового Фазана, либо слезы Радужной Ледяной Змеи, либо лепестки Тысячелетнего Призрачного Лотоса… всех трех, кстати, напрочь истребили еще две тысячи лет назад. Ну а без них ты ничего не гарантируешь и не обещаешь. Не уверена, что сможешь справиться — лучше вовсе не берись».       Но вещей, которыми болели обычные люди, и с которыми не смог бы справиться умелый заклинатель, было очень мало. Даже уже почти умершего можно поддержать в состоянии жизни, дав ему укрепляющих пилюль — ненадолго, недели на две. Но то — обычные люди, они даже откровенного шарлатанства не различат — главное, чтоб померло не слишком много народу.       Другое дело — если придется лечить заклинателя.       «Никогда, — говорил мне отец, — никогда не смей в этом деле руководствоваться жалостью и милосердием! Никогда не пытайся «облегчить страдания», если ты видишь, что пациент наверняка умрет. Не оставляй следов своей ци, не пытайся поддержать — особенно, того, кто страдает от искажения. Лучше и безопаснее маковых пилюль в таком случае еще ничего не придумано.»       Он говорил и за его словами я слышала горький опыт. Видимо, когда-то он решил поступить так, как советовал мне не делать, и закончилось это так, как он и рассказывал. Всё-таки мы явно не зря жили так далеко и от простых людей, и от заклинателей — может быть, как раз из-за того, что он был целителем и когда-то не сумел кого-то спасти? Любимую жену императора, например. Китайские императоры — люди крутые, тот запросто мог назначить лекаря виноватым и приказать казнить.       Но как раз в то время я окончательно уверилась, что отец не имеет никакого отношения к смутно запомнившейся новелле о том, как злобный учитель из зависти третировал талантливого ученика. Тот Шэнь не был целителем, он и заклинателем-то был никудышным, и человеком дрянным — и уж точно никого не пытался бы спасти.       Так же он не был и попаданцем. Не мог быть! Ну… то есть, мне так казалось. Тот человек был добрым и искренним, хоть и несколько вздорным и придурковатым, и вряд ли бы имел такой мрачный взгляд на мир и общество, как мой отец. И даже если бы он был попаданцем с другой личностью… не думаю, что современный человек удовлетворился бы жизнью в глуши в роли не то Оби-Вана, не то Мерлина из мультика, воспитывавшего маленького короля Артура. Не то чтобы я была о себе такого высокого мнения…       Да и в манерах и речи попаданство должно было бы сказаться.       Что же до схожего имени… гуй его знает — может быть, в Древнем Китае Шэней, как в России Ивановых. Тем более, что я знала, как оно звучит по-русски, но не знала, как оно звучит, и тем более пишется по-китайски! Как жидкость? Как раковина? Как дух (который не гуй, а божество)? Слов, похожих по звучанию на «шэнь» оказалась чуть ли не сотня!       Да и с личным именем та же история — осень звучала более-менее схоже, но первый слог — он значил «прозрачный» или «праздничный»? Или еще какой…       Может быть, имя злодея просто казалось похожим, а мой отец на самом деле совсем другой персонаж? Из совсем другой истории, о которой я ничего не знаю? В то время, когда я, так сказать, оставила прежний мир, этих дорам — а также новелл и манг — уже было столько, сколько листьев в лесу, и кто знает, в которой мне повезло оказаться. Спасибо уже за то, что я — заклинательница, а не стопятьсотая наложница в гареме императора, ведущего себя как инфантильная принцесска, и выглядящего примерно так же…       …А еще отец, напоминая мне о том случае с камнем, сказал, что такое может случиться и с ним.       Что он сам может однажды вернуться из своих походов в бешеном гневе. Что у него самого может случиться искажение ци.       Он говорил тогда — что мне не надо этого бояться. То есть, надо просто не трогать его, не пытаться помочь или как-то еще проявлять заботу. Надо будет просто переждать где-нибудь — хоть бы в сарае с дровами и инструментами — пару дней, не больше. И он справится.       Искажение ци — как он говорил — кого-то может убить, а кто-то переживает его регулярно, как простые люди переживают насморк от осенней сырости. Это противно, но для него не смертельно, и прежде (когда он жил в секте и общался с собратьями) случалось регулярно. Главное — не лезть под руку и не заходить на его территорию — потому как в искажении он может плохо понимать, что происходит вокруг.       Как он объяснял мне — та медитация, помогающая контролировать чувства и сосредотачиваться во время учебы, она как натянутый лук. Рано или поздно, нужно было спустить тетиву — не то лопнет. Потому я, когда заканчиваю упражнения, ношусь, как бешеная, по деревьям — лишние эмоции выходят. И он, если случится что-то, что его разозлит, использует ее, потому, что он не может позволить себе потерять контроль на землях, где идет война между людьми и демонами… сейчас, правда, больше между демонами, потому как людей осталось мало и воевать просто некому — все заклинатели или убиты, или скрываются.       Поэтому он может отпустить тетиву только тогда, когда находится в безопасном месте. В нашем доме.       Тогда я кивнула отцу и уверила его, что всё будет в порядке — я умная девочка и слушаюсь папу. Если такое случится, я не буду его трогать, только возьму цянькунь с едой и переселюсь в сарай — там можно прекрасно спать на дровах, застеленных ветошью и мешками с сухой травой.       С тех пор прошло уже три года. Отец уходил и приходил, иногда пропадая на месяцы — я даже начинала волноваться, и не только потому, что пропади он — и я останусь одна, недоучкой в диком древнем мире. Я к нему привыкла — и полюбила его, может и не как родного отца, но… быть может, как старшего брата.       И я действительно не ждала того, что его предупреждение может сбыться.       Таких вещей, знаете ли, обычно не ждешь. Особенно, когда все было хорошо, и ты к этому привыкаешь, и думаешь, что так будет всегда…       Я почувствовала его приближение заранее, под вечер, когда сидела во дворе дома и упражнялась в каллиграфии — с помощью чуть подкрашенной воды на отполированном светлом камне. Прохладное и ускользающее, как ветер — оно обозначилось, как и всегда, но что-то насторожило меня, заставило бросить кисть и вскочить на ноги.       Он был, судя по ощущению ци, где-то у той мелкой речки, от которой до нашего дома около двух часов хода. Но его ци приближалась так быстро, как будто он от кого-то бежал — причем на пределе скорости. И еще…       Еще его ци, всегда такая легкая и прохладная, дышала жаром неистового огня.       И я замерла, не зная, что делать.