Твоя реальность

Слишком наивно полагать, что жара лучше холода, надеясь на ветерок или лимонад. Спасение от жары – лишь вовне: не обдуешь ты себя достаточно ни в жизнь. Спасение от холода – в тебе самом: двигайся, растирай, вырабатывай тепло, сохрани, валяй, если сможешь.* Автобус 410. Поистине адское место. Раскалённая духовка внутри. Бесконечно воспроизводимый кошмар снаружи. И демон с так изощрённо выбранной точкой респавна. Прибывший из промозглого, одинокого, пустого ада в ад иной – жаркий, чуть ли не переполненный персонажами, но всё такой же одинокий, потому что вокруг – лишь имитация людей. Боты. Даже слово какое – даже не роботы, не манекены, не куклы. Боты. Как обувь. Которую можно натянуть на ногу и разносить, если жмёт. Разносить. Разносить этот лагерь к чертям, потому что он вот где – как цепь на шее, тугая и крепкая. Сжатая до рвоты. Сжатая. Сжатая пружина внутри готова выстрелить Сжатые кулаки готовы к драке. Сжатая до точки душа не болит. Так за чем дело встало? – А ты новенький? Славя тем временем перестала ждать и сама забралась в автобус. Тем лучше. Тем проще. Тело исчезнет вместе с «Икарусом», стоит лишь отойти и отвернуться. Обернуться. Обернуться зверем. Если и был человеком когда-то! Нельзя посмотреть в своё лицо без зеркала, а в зрачках – слишком мелкое отражение. И пусть здесь не нужны очки – всё равно разглядеть не получится. А что получится? Девочка дрожит, увидев предполагаемый (а что здесь можно утверждать наверняка?!) оскал и делает шаг назад. Шаг вперёд и два шага назад. Шаг – в сторону цели. Два – от человечности.* Удар под дых. Пинок – для надёжности. И взяться за косы. Они просто чудесны. Словно венок. Словно пшеничные колосья. Богатство полей, земли. Навевает мысли о бескрайности, о ветре, о покое… Но нет здесь, в ограниченном рамками мире, бескрайности. Не будет тебе ветра. Даже подышать ты уже не можешь, когда собственные косы передавливают горло. А покой? Вечный покой – сердце вряд ли обрадует!* Но какая тебе уже разница? Труп падает на пол автобуса.* – Или порадует? Или мне пора на парад по лагерю? Пора-пора-порадуемся на своём веку?* Котором уже веку? Откройте мне веки!* Наконец покинув автобус, можно развести руки в стороны и потянуться как следует. А следует ли? Если следует, то для чего? И есть ли смысл искать причины и следствия в закольцованном мире? Тут даже следователя нет, который мог бы найти трупы и начать искать причину смерти. Есть только то, что одно действие следует за другим! У клубов Лена, рядом Ульяна. Сейчас достанет саранчу. – Нож вытаскивай! Проучим её! И обе в ужасе. Обеих раскрыли. А мелкую предложили наказать за то, что она ещё не делала. Или уже делала? Делала – много раз! Она или не она была? Была не была! – Ни с места, террористка! Ждать? Нет! Тут же врезать с размаху в детское личико. Личинка человека. Далёкая от имаго*. И тяжёлым зимним сапогом перебить горло. До ужаса скучно и однообразно, но эффективно. А из ладошки выскочила та самая саранча. А сзади крик! – Не удалось напугать! И отчего? Что малолетку размазали по земле? Или увидела насекомое, как обычно? Но разве это интересно? И всё же стоит посмотреть в зелёные глаза… Они никогда не пустые – в них всегда буря: ненависть ли, любовь ли, смущение ли, страх ли, гнев ли… Лишь бы не пустота, как у всех! Но какой смысл? – Что ты наделал? – шипит. Как кошка. Даже не так – кош-ш-шка. – А я бужу здесь – немнож-ж-жко! Может, тебя вот защищаю! Может, к тебе что-то ощущ-щ-щаю. Может, нальёшь ча-а-аю? А глаза-то безумные. У обоих. Остаётся только залиться диким хохотом – одним на двоих. И утонуть в нём. И утопить весь лагерь. Молчит. Держаться. – А может, ты здесь тоже – не просто так? Наконец собралась и… Ваш вердикт, леди! Для себя, для меня, для «Совёнка»! – Ты чудовище! – Я знаю-знаю-знаю! Дальше! – Убирайся в преисподнюю, из которой вылез! Казнить – нельзя помиловать! И запятую в этом предложении – тоже не ставить!* – Покорнейше прошу просить: не могу! При всём желании! А девочка – молодец! С каким презрением посмотрела! Сколько силы в удар вложила! Ту же Алиску бы, наверное, на месте бы убила! Только бесполезно всё это. Абсолютно. Глупо. До скрипа в зубах. До скрипа зубов под зимним сапогом. И после него. Можно было спросить – проносится ли жизнь перед глазами, когда умираешь. Но зачем? У ботов не может быть жизни – не было её до лагеря. Нет её в лагере. И не будет. За спиной лишь сломанные куклы, что казались так похожи на людей*. Впереди – поле боя с обречённостью и ковёр из искусственных трупов. А между – нелюдь. Босиком по лезвию ножа танцуй, танцуй, танцуй! И боль свою в алые уста целуй, целуй, целуй!* И тут бы вернуться и, глядя в распахнутые бессмысленные глаза, поцеловать Лену в эти самые алые окровавленные губы! – Но она – боль вовсе не моя! И дальше гоголем по лагерю. Хотя каким гоголем? Даже не Гоголем! Каким-то Тарантино! Шаг. Шаг. – Шаг. Перехватить руку, занесённую для лёгкого удара. А на большее эта девушка и не способна: и сама весит чуть больше, чем ничего*, и все её порывы и обиды – такие же. – Разрешите потанцевать даму! – Пусти, остолоп! – выкрикнула Двачевская, дёргаясь, но имея достаточной силы, чтобы освободиться. – Я не остолоп, я эцилопп*! Впрочем, разница невелика. А для трупа – и вовсе никакой. Локтем в челюсть – и девушка отлетает даже эффектнее, чем от кулака Лены. Раздавить грудную клетку ногой. Топтать. Втаптывать в грязь то, что когда-то любил! Как же это свойственно человеку! Взросление? Умирание? Закон отрицания отрицания?* Вещественные знаки невещественных отношений?* Какая, к чёрту, разница, если нога увязает между сломанных рёбер и раздавленных органов? Если безжизненные глаза бота стали стеклянными? Если всё в очередной раз кончено, но на этот раз не по чужой вине? Истина – в вине!* – Так если это я виновен – распните меня! Или вы готовы вешать на крестах, как игрушки на ёлках, только праведников?! Бессильно орать в небо. Озираться и никого не находить. Даже странно: если перебить первый отряд, автоматически исчезают и все другие. Так что, чтобы выпотрошить Толика, нужно не увлечься и оставить хоть кого-то – хоть на последнем издыхании. Пить. Жажда. Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился, и семикрылый серафим…* И где же?! – Я ждал гостей! Но никто не пришёл.* – Что за ужас вокруг тебя разворачивается, Семён? – себе. – В центре мира – и такое безобразие. Разве ты тянешь на главного героя? Нет. Чтобы тянуть на главного героя, нужно для начала быть хотя бы просто – героем. Вынуть промокшую через ботинок ногу, отряхнуть. И не избавиться от крови. Лучше бы в реке промочил ноги. А лучше – без всего этого промочил горло. – Запоздали твои слёзы, пионер. Как же они запоздали… И снова взгляд на мёртвое лицо Алисы, даже не бывшей никогда живой. Дышать стало тяжело. – Зачем нужны губы, которые нельзя целовать? Зачем нужны глаза, за которыми нет души? Зачем нужна вечность, которую нельзя прожить? Зачем нужен мир, в котором нет любви? Картинка потеряла последние намёки на чёткость. Семён с улыбкой потряс девушку за плечо. – Просыпайся, принцесса. – И она открыла глаза, чтобы изучающе посмотреть на парня, а тот лишь улыбнулся шире. Даже не была против «принцессы» – хороший знак. Или плохой. – Надеюсь, тебе снились хорошие сны. И отпрянул, когда, выпучив глаза, Моника залилась сумасшедшим хохотом. Пробуждение – будто вынырнула из-под воды. Или моря крови. Или моря безумия. Наконец японка смолкла и, прикрываясь одеялом, села на постели. – Я видела этот мир твоими глазами и щупала его твоими чувствами. Чуть не ослепла и не сгорела. – Всё ещё дрожа, Моника смотрела с осуждением. – Это был ты – и твои очки, и твоя Алиса… – Вожатый сглотнул. – Чем это было хуже обычного кошмара? Как там, в игре, я не контролировала себя в полной мере. Я была заперта как в клетке – сознание просто следило за тем, что вытворяет тело по чужой воле… Семён сел у постели и попытался обнять девушку, но та лишь выставила вперёд руку. – Я не… – начал он. – Ты чудовище. – Я был им. Хотя… да, я всё ещё чудовище. Как и ты. И я всё ещё не знаю, что было в твоём сне: ты не рассказала. Хлопая глазами, Моника закашлялась. А ведь действительно – в жизни так и нужно: никто не экстрасенс, жизнь идёт и помимо общих сцен. – Ты убивал всех. Усмешка. – Это было давно, но правда. – А у меня могут быть гарантии, что ты не перемещаешься в другие лагеря, пока я сплю, чтобы отвести душу за геноцидом? Парень вновь усмехнулся. – Гарантии? Реальность не холодильник, чтобы могли быть какие-то гарантии. Моё слово не может доказать ничего, если я имею возможность совершить преступление и не могу иметь алиби по определению. Значит, это только вопрос твоей личной веры. – Он протянул ладонь. – Но хочешь ли ты мне верить? Моника прикрыла влажные глаза. – Даже после этого… Я была не просто свидетелем акта расправы – я стала соучастником безумия, пусть и невольным… Он пожал плечами. – Мне жаль. Я сам был бы в ужасе от себя того периода, благо возвращаться туда нет ни желания, ни причин. Оскалившись, Моника подмигнула. – А есть ли причины и следствия в закольцованном мире? Вожатый улыбнулся и щёлкнул пальцами. – Всенепременно! Девушка с облегчением выдохнула. – Тогда я пойду с тобой. Даже если я не имею права ни о чём просить – не обмани меня. Она протянула руки, и Семён тут же заключил девушку в объятия. – Это не могло быть сном одной впечатлительной барышни. Это могло быть только воспроизведение записи. Виола, – произнёс Вожатый. – Как говорится, никому нельзя доверять, мне – можно.* Дыхание вновь стало тяжёлым, прерывистым. – И зачем? – Скорее всего – чтобы не слишком очаровывалась мной. Считай это чудовищным актом заботы: от чудовища, для чудовища относительно чудовища.* Моника хмыкнула почти презрительно. – Я до такого не доходила. До зверства. – Дело наживное. От числа осознанных витков зависит. А ещё ведь как развращает и снимает моральные ограничители техника – ты не разрываешь врага в клочья голыми руками и зубами, даже не режешь клинком, измазываясь в крови, нет, ты нажимаешь на кнопку – спусковой крючок ли, запуск ракет или скрипта и вызываешь те же последствия. А то и хуже. Массовые смерти. Полная ликвидация личности… Определённо, способ не важен ни в какой мере – значение имеют только цель, воля и результат. Девушка выдохнула и устало посмотрела в глаза Семёну. – И всё же – что из всего этого следует? Парень улыбнулся. – Хочешь мораль? У меня есть одна готовая. Хочешь именно жить – живи в мире: со своим человеком, с обществом и, главное, с собой. Моника со слабой, вымученной улыбкой убрала волосы с лица Семёна. – Пойдём начинать новый мирный день и превозмогание с комфортом – с завтрака. – Думаю, распорядок дня и полезные привычки – то, что нужно.