Твоя реальность

Глядя, как автобус исчезает вдали (именно исчезает, а не скрывается за поворотом или перестаёт быть различимым), Семён закурил. Как полуджентльмен, выпустив дым после затяжки, он обратился к дамам. – Тоже будете? Моника молча кивнула. Мало ей, что ли, мерзкого запаха и дыма? Видимо, мало, раз согласилась. – С вами и пить, и курить пристрастишься… – покачала головой Мику и опустила только что протянутую руку. И тут же потянулась вновь. – Ладно, всё равно давай: надо хоть чем-то занять свои руки, чтобы не сделать ничего такого, чего не стоит, а ещё занять мысли тем, как плохо снаружи, чтобы не думать, как плохо внутри и по сути… – к ней частично вернулись словоохотливость и темп речи. Будто чувствуя нежелание или неправильность, огонь никак не хотел заниматься: то ветер сдует, то пионерка перехватит сигарету… Наконец получилось – и Мику постаралась повторять за товарищами. – Всё это неправильно. И то, что происходит, и то, что произошло, и то… что… М-м-м. То, что сейчас такая же безупречная погода, как и была, хотя… хотя… – она снова не могла подобрать слова. Как музыкант, Мику чувствовала фальшь, но не могла описать её словами. Мир был дисгармоничным, звучал так, но не выглядел расстроенным. Моника тут же кивнула. – По книжкам и фильмам мы привыкли, что грусть героя должна сопровождаться дождём… или наоборот – если солнце, то радостные крики толпы, от которой герой будто бы отрезан. А у нас – ни то, ни другое. Будто мы зависли в промежутке. На этот раз кивнул. – А сейчас, с отъездом Жени, ещё сильнее кажется, что наш промежуток умирает, лишается остатков цвета…* И в то же время внешне – всё такой же яркий. Будто телевизор показывает всё это на последних импульсах, а потом или взорвётся, или вмиг потухнет, ведь не может такое умирание – длиться. На этот раз кивнула Мику. Три китайских болванчика на полке под видеонаблюдением проводили глазами посетительницу, которая больше не вернётся, и остались одни, среди черепков битых фигурок. Бросив окурок под ногу, Семён принялся его агрессивно топтать. Остановился, только когда Моника тряхнула за плечо. – Слышишь, с ума не сходи! Нам мало того, что натворили два психа? Вожатый хмыкнул. – Три. Ещё этот седой… – припомнил он того непонятного Пионера в домике. – Или крашеный? – уточнила Моника. – Кто ж поймёт этих гастролёров… этих посетителей. Семён провёл по своему подбородку. – Посетителей… выставки. Странно всё это. – Он щёлкнул пальцами. – А ты что думаешь, Мику? Та вздохнула, не поднимая взгляда с носков туфелек. – Думаю? Я? Мне не положено. Но я всё равно думаю. Думаю, что неплохо бы ещё покурить, потому что это меня немного успокаивает и отбивает тот запах, но с одной стороны неплохо, а с другой – плохо. Хотя не так, чтобы совсем плохо… Эх. Рака у меня не будет никогда, голос не сядет, зубы не пожелтеют – наши куклы ломаются совсем не так. Она чуть не задохнулась, когда её, не сговариваясь, обняли друзья. – Даже не думай так думать! – выпалил Вожатый. – Мы не игрушки! Даже если нами и с нами играют! – добавила Моника. – Спа-си-бо… – глухо, задушенно наконец прохрипела Мику. – А теперь можно… воз-духа-а-а… Пришлось спешно отпрянуть. Семён смущённо почёсывал затылок, а посмеивающаяся Моника прикрывала рот ладошкой. Опустившись все вместе на лавочку, они ещё молча повздыхали. – Так что по поводу того, чтобы дать мне ещё покурить? – спросила пионерка. Семён, пожав плечами, передал пачку и зажигалку. – Не стоит мне, наверное, этого делать, но раз в чём-то уверена хотя бы ты, держи. Только музклуб не сожги, а то я расстроюсь. Японка похлопала подругу по плечу и поддержала просьбу: – Я тоже расстроюсь: это место для меня особенное. А после того, как мы сами вырвали из библиотеки сердце и душу… особенно. Мику улыбнулась. – Обещаю. Вожатый кашлянул. – Война войной, а обед по расписанию. Предлагаю перебазироваться к тебе и поесть наконец, – он развёл руками, наклонив голову. Спрашивать «Неужели ты чувствуешь голод после такого?» было излишним: иначе бы не предлагал уже не в первый раз. – Не возражаю, – отозвалась Моника. «Но и не поддержу», – не произнесла. – Как скажешь, Сенечка, – с видимым безразличием ответила Мику. Тот хмыкнул. – А знаешь… Может, тебя перенести на другой виток – на более, эм, благоприятный, что ли? Пионерка покачала головой. – Нет: часть отряда, часть лагеря, и я доживу здесь. Дожму всё из лагеря, а лагерь – всё из меня. Японка тут же вспомнила, как видела во сне свалку и «пионеровыжималку». Такое не должен видеть никто. – Так что по еде? – поспешила она отвлечь внимание. – Хочешь принести? – она с улыбкой наклонила голову и тряхнула волосами. Вожатый спешно кивнул. – Да. И на всякий случай уточняю: японцы же любят всё острое? Мику рассмеялась. – Ой, ты опять всё перепутал, Сенечка! Может быть, ты имел в виду что-то вроде катан, но у нас не все с ними ходят. Или ты про еду? Про еду тоже всё неоднозначно – разное в зависимости от региона отношение… – затараторила она. Прикрыв глаза под нежное тарахтение, Семён улыбнулся: такая концентрация ставила пионерку на прежние, привычные рельсы. А если не замечать кровавых полос на лице, так вообще будто всё в порядке. – Не думай, что мы наворачиваем васаби и перец горками: мы не из Кореи или Индонезии, – поспешила подтвердить Моника. Открыв глаза, Вожатый кивнул. – Я учту это. Спасибо, что предупредили. Мику рассмеялась. – Ты сам уточнил, Сенечка, разве нет? – Разве да! – он хлопнул в ладоши. И для концентрации, и обозначения, что эта часть разговора окончена. – Ладно, тогда я за пищей, а вы в музклуб. Только… умойтесь, пожалуйста, перед этим. Не только руки. Я тоже упомоюсь и переоденусь, а то не добуду ничего. И исчез. – Мы, что, грязные? – уточнила Мику. Моника отвела взгляд. – Ты снаружи, я – внутри.

***

Музыкальный клуб был наполнен музыкой и клубами дыма. Под рояльный аккомпанемент Моники полулежавшая на матах Мику пела.* – Мы сидели и курили, – хлопнула ладошкой, – но всё тот же сраный день! Вожатый наклонил голову и ухмыльнулся. – Эй, я вас сюда не грустить отправлял! Кстати – это вы вдвоём столько накурили? Мику смущённо пожала плечами. – Пачкой я не делилась. Моника улыбнулась. – У меня тоже пачка. Безнадёжность открывает море никому не нужных возможностей. Неважно. Семён поставил тарелки на стулья. – Значит, так, люди и пароходы!* Я нам покушать принёс! Творение второго по способностям повара «Совёнка». Моника прищурилась. – И кто же автор шедевра? Смущённая улыбка, мол, вообще, это тайна, использование служебного положения и всё такое. – Харис,* повар, созданный Мододелом, – думать о нём он мог только с теплотой. Кивок в ответ. – А кто круче? – Сам Мододел в одной из своих ролей. Моника развела руками. – В общем-то, чего и следовало ожидать. Он проживет жизнь по максимуму – максимально неудачливый, максимально гонимый, максимально обласканный, максимально талантливый. Понятно, что такое терять не хочется. И это не говоря о, – девушка подняла палец, – максимуме мест, в которых он может побывать! Мику вздохнула. – А я побывала хоть где-то ещё только с ним – и то по минимуму. Но что поделать. Я своё место знаю и другие, увы, тоже. Вожатый снова хлопнул в ладоши! – Так! Я запрещаю тебе грустить! Я принёс если не радость, то как минимум повод для улыбки. И вообще: не грусти, а то сиськи не будут расти! Прикрыв глаза, пионерка хохотнула. Моника покачала головой и приподняла грудь. – Думаю, или данное утверждение основано на нерепрезентативной* выборке, или я – исключение из правила, потому что иначе у меня были бы те же формы, что и у, – вздох, – бедной Нацуки. Вожатый, поняв, что разговор опять уходит не туда, снова хлопнул в ладоши. – Ша! – крикнул он. – Что? – Эм? – Ур! Ма! – продолжил Семён с улыбкой. – То, что Харис мне дал. Радует и покоряет девушек. В общем, стоит приступить к еде, красотки! Шаурма почти так же горяча, как вы! Мику сложила ладошки у щеки. – Ой, правда, что мы? Не стоит огорчать ни Сенечку, ни повара, ни себя – давай пробовать. Моника, ты уже ела шаурму? Я ела, в городе, а ты? Хотя я уже спросила… – она виновато посмотрела и поспешила взять свою тарелку. – Если честно, для меня это кот в мешке… – Семён прикрыл рот ладонями, от напряжения вена выступила на лбу. – Чего ты ржёшь? – Мику решила тактично скрыть свою догадку. Только вдохнув и выдохнув, Семён ответил. – Это шутка про ингредиенты. Выходит что-то типа «шауркот в шаурмешке». Девушка лишь отмахнулась. – Не порть мне аппетит. Точнее говоря, аппетит ты мне не испортишь, приступ совести не вызовешь, я всё съем, но на языке всё равно будет предательский привкус шерсти, которой нет. И это даже хуже, чем если бы была: воображаемую я пальцами не вытащу! – она щёлкнула пальцами. – Так что давайте сделаем вид, что этого разговора не было? – наклонив голову, Моника лучисто улыбнулась. – Кстати, дорогой, я вегетарианка, которая ест «воображаемое» мясо, так что степень и детали воображаемости лучше не портить. Считай это идеалистическим советом дня от Моники! С удовольствием вгрызаясь в плоть рулетов и стараясь не потерять драгоценный сок, компания на время отдалась процессу, избегая мыслей о сути, о том, что привело их к этому и что будет потом. Наконец Семён похлопал себя по животу. – Поели – теперь можно и поспать,* – и даже зевнул. Вероятно, организм, зная, что кошмары ему не грозят, требовал пощады. Не видя возражений, он, прикрыв глаза, перебрался на мат, где тут же уснул. – Поразительно! Всегда Семёнам удивляюсь! – рассмеялась Мику. – То рефлексии, метафоры, хаотичные резкие движения, то вот это – просто вырубиться не пойми где, не пойми как, не пойми насколько. – Пионерка пожала плечами. – Даже скорее всего до следующего утра: замученный какой-то. Может, нам тоже стоит поспать, раз мы тоже замученные? Ну, как минимум я могу про себя сказать точно, а про тебя – только предположить по опыту, как обычно бывает с… – небольшая заминка, чтоб выбрать правильное слова, – людьми после такого, а ещё – по виду. Моника вздохнула и, прикрыв ладошкой рот, тоже зевнула. – Замученные, зачумлённые… Наверное, я действительно наелась этого дня. – Она легла так, чтобы обнять Семёна со спины. – Добро-о-ого-о времени, Мику-нян. Услышав мерное сопение, пионерка, улыбнувшись, пошла в кладовку за своими спальными принадлежностями.

***

Вожатый открыл глаза, и стало ненамного светлее. «Ночь», – подумал Семён. Мысленные способности возвращались медленно, неохотно, словно их нужно было выклянчить у себя прошлого, решившего оставить их во вчерашнем дне или как минимум не возвращать до рассвета. – Если вы проснулись посреди ночи, значит, с высокой вероятностью на вас кто-то пристально смотрит, – заворчал парень, приподнявшись на локте, – а значит, получит по шее. С рояля послышалось недовольное шипение, затем две горящие точки расширились до размера полноценных круглых янтарных огоньков. – Неправильно ты, Семяун, живёшь! Людей нужно привлекать так, чтобы вас становилось больше, а вам – лучше, а не наоборот! Вожатый сел и пожал плечами. – А можно мне другого психолога – который не будет меня будить среди ночи и говорить, какое я говно? Я ж и так в курсе. Девочка-кошка хохотнула. – Нет! Парень хмыкнул. – Наверное, меня бы больше устроило, если б ты сказала, как обычно: «Не знаю». И снова смешок. – Прости, но не судьба! – движения были слишком быстрыми, чтобы в темноте их можно было разглядеть. ЮВАО приземлилась рядом с Семёном, как и положено, на ноги. – Да, Семяун, ты правильно думаешь: я не просто так пришла, хотя, пожалуй, теперь тебе могу показываться почаще: ты же теперь у нас женатый. Вожатый глухо посмеялся. – Боялась, что совращу тебя? Она покачала головой. – Скорее переживала, не захочешь ли попробовать вытрясти из меня ответы или начать программировать. Кстати, ты как – разрешишь себя не бояться? – Кивок. – Так вот, по поводу того, что ты почти провалил задание. Виола недовольна. Не то чтобы совсем в бешенстве, но тебе нужно решить вопросы с теми двумя Пионерами до конца витка. Семён прищурил глаз. – Они связаны? – Благодаря тебе и из-за тебя – да. – Вожатый чихнул, когда что-то пушистое пощекотало нос. – Не удержалась. А теперь спи. И щёлкнула пальцами перед его лицом. – Но… – зевок, – я… зя-я-а-а-ах…

***

За миг до пробуждения Семёну показалось, что он увидел какой-то старый, давно забытый монитор. На экране была надпись. «День 7» на фоне помех. И Моника – она, словно призрак, проплыла перед экраном, смущённо улыбаясь. – Что ж, объявляю этот день начатым, а себя – не конченым человеком, – пробурчал Вожатый. – А это значит, что нужно исправлять ошибки. С нежностью проведя по обручальному кольцу пальцем, он убрал с себя руку спящей Моники и поднялся с мата.