Твоя реальность

– Моника, консоль… – только так, рубленно, неполноценно, смог выразить мысль уставший физически и морально Семён. Девушка кивнула и тут же набрала что-то на незримой клавиатуре. – Да, – так же замученно на выдохе только и произнесла японка, опустила руки и продолжила смотреть на закрытую дверь библиотеки, будто кто-то мог заорать: «Розыгрыш!» – и оттуда бы повалили замученные давкой в подвале прятавшиеся пионеры. Но мир, если и благоволил, то не настолько, и ограничился тем, что выдал в ответ лишь сухой кивок от Семёна, крутившего с глуповатой счастливой улыбкой обручальное кольцо на пальце. Вожатый многого не знал и не мог понять, потому решил подумать в то время, как будет чисто механически (как от него требовалось слишком часто как до лагеря, так и в нём) исполнять свои обязанности. Неделя началась, как весёлое безумство влюблённых друг в друга. Заканчивается под знаком жуткого безумия самовлюблённого. «И это притом, что я попросил Мику, прожив ВСЮ эту неделю… Да, всю, точно: не просил я после концерта и до этого момента никого. Вот, значит, как». «Посчитал, что нельзя взять что-то одно?» «Вряд ли. Такая самовлюблённость и беззаботность (кто привёл Вырезателя, гордясь и ни о чём не задумываясь?) говорят о другом. О чём?» «Значит, дело только в причинах и следствиях. В том, что не остановить то, что сделано и заархивировано. Хех. Но к нему можно подтолкнуть, создать это. Шикарно, чё». Вожатый положил ладони на плечи Монике и Мику, а Ане просто кивнул. – Ну, вы, это, держитесь. И простите. Девушки вразнобой покачали головами. Мол, без претензий. С обидами, но без претензий. То, что и так уже не было библиотекой, горело, чтобы стать, наконец, ничем. – Спастись – это, конечно, замечательно, – положив руки в карманы, заявил Семён, – однако что с едой? Завтрак мы пропустили, но обед… Мику посмотрела затравленно. – Неужели нам придётся снова идти в столовую, когда там… это… Аня положила ладонь ей на плечо. – А ещё не факт, что там есть что-то съестное после… да, «этого». Семён пожал плечами. Нос забил запах шашлыка, и это, даже несмотря на чудовищный источник, взывало лютый голод – пальчики лизать не хотелось, но слюнки-то текли. – Ну… А вы когда-нибудь ели человечину? – Сам спросил, сам спустя несколько секунд скривился. – Моника! Плохо не то, что ты не испугалась вопроса, не удивилась ему, а что реально задумалась – стала перебирать в памяти все эпизоды. Японка застенчиво улыбнулась. – Простите! Что я могу ещё сказать? Я не могу сделать своё прошлое лучше. Значит, всё дело в настоящем. Не получив поддержки ни по шуткам, ни по предложению сходить позавтракать, Семён вернулся к тому, что делал до этого. Чем можно было заниматься бесконечно этим до безобразия бесконечным летом. Смотреть, как горит огонь. А что ещё? Вода не текла, другие не только не работали – отсутствовали. Даже несмотря на ненормальную, неправильную, дикую, страшную «танцплощадку», языки пламени были всё так же ярки, игривы, живы. То ли в насмешку, то ли просто это их сущность. «Улыбайся! Улыбайся, потому что счастлив! Улыбайся, потому что это бесит людей! Просто улыбайся, потому что это твоя жизнь!» – сами, без приглашения, без стука пришли на ум слова Алисы. Уголки рта сами поползли вверх. Правда, общая обстановка не позволяла успокоиться: такими вещами не наслаждаются просто так – или плачут, или хохочут, но чтобы чинно стоять – не бывает. Без грусти, скорее как констатация факта, как пряность, которую добавляют именно в это блюдо, зазвучала в голове песня.* Я учусь грустить, улыбаясь. Слишком много печальных историй, Разветвляясь и пересекаясь, Все они ведут в крематорий. Крыша с грохотом провалилась, знаменуя очередной этап уничтожения галереи болезни. «Сапожник без сапог, библиотекарь без библиотеки. Пионерлагерь без пионеров». Снова перед глазами встали золотистые волосы в общей композиции. Стало… не больно, скорее обидно. – А знаете, что особенно плохо? – наконец заговорил Вожатый. – В чём-то Вырезатель прав. Славю мне жалко, наверное, в первую очередь как результат своих трудов – как бутон, который я лелеял и который растоптали, лишив меня цветения. Меня. Не цветок. Мику попыталась вступить, но Моника подняла палец, мол, дай договорить, однако Семён молчал, тогда вступила японка. – И Шурика, уж извини, ему жаль, наверное, как и мне, не из-за самого Шурика, а из-за того, что он не просто Шурик, а твой. Ничьих Шуриков Семён, думаю, в своё время перебил довольно. Вожатый поморщился и пробурчал: – Довольно много, но был недоволен… и вообще, я не об этом… Моника отмахнулась. – В этом случае Шурик – не его цветок, а… – девушка щёлкнула пальцами, – спасибо, система, подсказала… Как колхозное поле, несжатая полоса, которыми он не занимается лично, но за которые сердце всё равно болит. Японка прикрыла глаза и, сложив руки на груди, отвернулась. – Тебя ведь беспокоит, – решила уточнить Аня, смотря ей в спину, – что в твоей голове могут быть хоть и точные, но явно не твои, а привнесённые выражения и мысли? Кивок. Склонив голову, Вожатый поджал губы и так же кивнул. – Потому что это возвращает к мысли о том, что мы здесь не просто так – что мы только здесь и только по делу. Супруги молча обнялись и замерли. Мику села на землю и обняла себя за плечи. Свой запас слов и чувств на эту смену она уже израсходовала. – Это неправильно! – выпалила Аня. А в ответ тишина. – Вы будете жить! – Тишина. – Как минимум… здесь и в моём сердце, моих мыслях, когда я уеду. Мрачный Вожатый, развернувшись, кивнул. – Поговори! Не молчите! – закричала библиотекарша. – Тишина – это смерть!* Грустный вздох. – Пепелища всегда парализовали моё горло. Обычно незачем и не с кем было говорить на них, – Семён покачал головой и взял Монику под руку. – Но ты права. Говорить будет лучше. Эх. Что ж… Думаю, свою закатную ладью* ты проводила, – он качнул головой в сторону бывшей библиотеки. – Пора уйти в закат без заката. Уйти без ходьбы, а на автобусе. Он достал из кармана ключи и звякнул ими перед своим лицом. – Кто шагает дружно в ряд?* – крикнул он с деланным задором. – Молчание. – Пионерский наш отряд. Кто шагает дружно в ногу – у того всё слава богу!* Он отмахнулся. – Прости, – не поднимая головы, отозвалась Мику. – Не отряд, не шагает, не слава богу… и без бога. Кивнув, Моника отошла и, взяв пионерку за руку, подняла рывком. – Пошли. Не идёт тебе быть таким изваянием. Мику вытерла всё ещё кровоточащими пальцами слёзы и оставила на лице алые полосы. – Будет только хуже… Но идём. Выхода нет, но ты – выйдешь. Анна тут же сделала шаг в сторону ворот, но обернулась – все оставались на местах. – Вы чего? – Прости, да-да, – закивал Вожатый. – Соберусь. Думаю, лучше не идти: это финишная прямая, развоплощение лагеря для тебя. Моника помогла Мику идти на слабых, негнущихся, нефункциональных, как у марионетки, ногах. Вожатый подошёл к библиотекарше, но не мог решиться взять её за руку, потому просто робко, беспомощно тёр пальцы, словно хотел скрутить нитки. – Страшно? – спросила Аня. Семён усмехнулся. – Будто несущую стену дома сношу, находясь внутри. Эх. Не желаешь поесть на дорожку? Могу принести из нормальных циклов чего… – Девушка покачала головой. – Оно и правильно… Моника, – повернул он голову, – мы за ворота. Две пары переместились, и, не говоря больше ни слова, Вожатый направился к фонарю на остановке, достал ключ и отпер неприметную коробочку. Внутри вместо проводов, счётчика, автоматов или, на худой конец, зияющей пустоты, располагалась единственная кнопка, небольшая красная и слишком новая для своего щитка. Запаха… не было совсем. Действительно – кому сдалась имитация для правдоподобности там, куда добираются только те, кому уже обрыдли витки и нереальность происходящего. Лёгкое нажатие. Щелчок. Звук резины по асфальту. Девичий вскрик. Вожатый кивнул сам себе и повернулся. Аня могла полюбоваться на грустную улыбку. – Что ж… До свиданья, мой друг, до свидания…* – произнёс он тихо. – Эти слова пишут кровью, – горько усмехнулась Аня. Семён развёл руками. – Кровь была до этого у нас. Кровь будет после у нас. А у тебя – свобода, счастье. Не просри новую жизнь! Девушка кивнула. – Только я поднимаюсь на борт? Мику пожала плечами, Моника выжидала, а Семён кивнул. – Да, леди. Не оборачиваясь, библиотекарша… нет, просто Анна взлетела по ступеням и, не оборачиваясь, заняла место в «Икарусе». С закрытыми глазами откинувшись в кресле, она тихо всхлипнула. – Всё же будет хорошо? Ну, просто потому что должно и все хотят, чтобы было хорошо… Двери закрылись, отсекли одно пространство от другого и одних людей от других. Автобус тронулся, чтобы пленница обрела свободу, чтобы заслужившая свободу и жизнь девушка стала по-настоящему свободна и жила там, где есть место счастью.