Твоя реальность

Древние рощи полны голосов, шёпота трав и камней,* Вожатый же ощущал, что псевдосоветский лес полон лишних глаз и ушей. Но сделать ничего не мог. Кто-то другой на его месте – возможно. Но вырезать нечто долго, с хирургической точностью и обязательно что-то упустить – Вожатый не видел смысла. А значит, не он встречал мир, а мир – его. Местный Семён покорно ожидал своей судьбы, ни во что не ввязываясь, прекрасно зная, что так не станет причиной каверз и, как правило, взаимных терзаний. Печальный и инертный. Чуть менее бледный, чем в городе. Чуть более бесполезный, чем в городе. Парень, привалившись к дереву, зажёг последнюю сигарету. Надо же – в одиночестве пачка улетела всего за пару дней. Встреча, что должна была случиться и для которой он выбрал это место, всё не происходила. Телефон работал на остатках заряда и довольно бодро пел.* Жизнь уходит кровью по рукам – Это всё, что будет нужно нам. Боль рождает боль за годом год, Но умрём с тобой сегодня, Мы умрём с тобой сегодня Вновь… – Если сидеть и ждать апокалипсис, он однажды действительно наступит, – раздался глухой голос рядом. – А… Ты… – устало и почти безразлично отозвался Пионер. – Бэ! Я, – подтвердил Вожатый. – Ты знал, что я приду. Кивок. – С самого появления в автобусе понял, что придёшь. И что эта смена для меня – последняя. Я прав? Семён пожал плечами. – Так должно быть, но и от тебя, конечно, многое зависит. Сам знаешь: ты здесь не просто так, – наконец ответил Вожатый участливо. – Чего ты вообще сунулся именно в мой лагерь? – подозрительный прищур. – Это ведь ты не сам так решил? На лице Пионера проскользнул страх. Значит, в точку. Значит… Вожатый постарался не измениться в лице. – Ну, раз пришёл, учи жизни. Говори, что ты умный, а я дурак, – спокойно, с неприязнью, но без раздражения произнёс, смотря в сторону, парень. Вожатый усмехнулся, не зло, а печально. – Не получится: я тоже дурак. На этот раз Пионер выпучил глаза и повернул голову, уже смотря с интересом. – Ч-что? – Я ведь тоже влюбился в куклу… – Не называй их так! Усмешка. – Потому что они – живее нас? Как минимум нас – оттуда, из внешнего мира? – Не называть его «будущее» или «реальность», чтобы не юлить, не оступиться, не выйти на спор. И не смеяться, что Леночка в свои недели не всегда живее Семёнов и не всегда хотя бы жива на момент отъезда. – Живее. Но это не изменяет их происхождение. Ровно так, как мы не можем сменить расу или заставить пупок исчезнуть. Девочки живые, просто не все из них – люди. Вожатый развёл руками и, когда глаз Пионера нервно задёргался, мягко улыбнулся. Пионер наконец кивнул. – А у тебя кто? – Любил Алису, дружу с Мику. – И усмехнулся. – Но я на службе, я отрезан и от этого мира, и от того. Тебе же пора перестать мучить и себя, и Лен. Грустный вздох. – У меня есть вопросы… – опасаясь пересекаться взглядом, тихо произнёс Пионер. – Странно: обычно Пионеры – это те, у кого вместо вопросов есть пара сформулированных ответов. – Он кивнул сам себе. – Но я, конечно же, отвечу. Парень улыбнулся. – Ты говоришь: «Не мучай себя и их». – Кивок. – Это не петля, то есть «моих» лагерей много. Вожатый поджал губы. – На каждую неделю по одному. Но в прошлом ничего не изменить. Отбросив бесполезный окурок и сев под деревом, Пионер пробурчал: – Вот это я и так знаю. Значит, столько Лен загубил и ни одной по-настоящему не обладал. Что ж… С такого ракурса моя «сладостная пытка» и «очередная попытка» утрачивает смысл. Но… – он поднял усталый взгляд, будто нагруженный тяжестью дум всего человечества. – Но если всё так, почему бы не выпускать нас сразу, как только мы поняли, что находимся в циклах? Или позже, когда стало понятно, чем мы в эти циклы занимаемся? Вожатый вздохнул и сел рядом. Выпроводить сразу же? Конечно, так было бы всем проще. И персоналу, и тем, кого вскоре нашли бы снова в петле или на месте преступления. – Потому что циклы без памяти делают нас разными, непохожими. Не похожими на себя до лагеря, не похожими друг на друга, а циклы с памятью формируют затвердевший образ с определённым именем. Алисофаг, Ленофаг, Микуфил, но больше просто маньяки… Это уже штамповка, когда не поймёшь, кто же очередной Пионер больше – человек или бот. Вроде был человеком, но уже слишком много лишних включений, полученных и преодолённых условностей, барьеров… Андроид. «Робот, ты же был человеком».* М-м-м… Будешь? Вожатый протянул специально взятую перед визитом пачку сигарет. Пионер покачал головой. – Ты пришёл, значит, цикл разрывается. Что-то меняется в лагере, что-то меняется во мне.* Вы меня неплохо научили: не стоит брать без спросу, даже если голоса внутри и снаружи шепчут, что надо. Вожатый напрягся и зажмурился, прикидывая. Голоса. И тут же горло стянуло цепью и прижало к дереву, а бок обжёг удар ножа. – Думали, уже не спросишь! – гоготнули сзади. – Голоса, ага! В следующую секунду нож вонзился уже в древесину, а натяжение цепи ослабло. Вожатый знал, что перемещение – первое, что нужно делать, если попал в засаду. Тут бы махнуть кулаком, ногой – и вырубить к чертям обидчиков, но никого видно не было. А это значит: Сёма, они на деревьях!* Резкий оборот – и тоже никого. Только любитель Лены активно мотал головой с таким виноватым выражением лица, что можно было прочесть: я не при делах, прости, виноват! Хотя кто бы знал, была ли у него какая-то роль в плане, кроме приманки, – вслепую или нет. Из-за деревьев послышался озлобленный голос: – Не смяуейте трогать их! Юля! Её помощь всегда оборачивалась плохо в первую очередь для неё самой. То ли ограниченность интеллекта, слабая модель, то ли законы робототехники* не позволяли навредить Пионерам. Раз. Два. И Вожатый был уже с фомкой там, откуда доносился крик. – Уроды! Что вы делаете с кошкой?! – крикнул он уродам, которые, предположительно, что-то уже делали с ЮВАО. А уроды тем временем ничего не делали с кошкой. Разве что… ждали Вожатого. Особенно – седой, у которого улыбка была мерзкая, оценивающе-осуждающая. – Вот ты и здесь, – обратился он, и губы сами собой растянулись в мерзкую ухмылочку. Это придавало лицу лишнюю ширину и злодейскую карикатурность, и Критик это прекрасно знал, но сделать ничего не мог. – Здесь, чтобы болтать без умолку и словами переворачивать сознания! – он сплюнул. – Глупость. Умное слово и фомка сильнее, чем просто умное слово?* – Кивнул он на оружие. – Ты дурак, Вожатый. Нужно принять за правило: всех не дано спасти!* Несколько Пионеров согласно закивали, кто-то поморщился, как и Вожатый, скорее ожидая, что будет дальше, на что надеяться и кем себя в связи с этим считать.* Вожатый хрустнул шеей. – И чего вам нужно? Недолго погнить здесь и умереть, когда система отключится? – Ты просто не видишь того, что видим мы. Ты – уже не очень-то человек. А мы – люди, – произнёс один из Пионеров. Голос легиона одинаковых безликих аватаров с одним именем. Легионер? Легат?* – Мы просто знаем, что циклы есть везде – что здесь, что там, за границами «Совёнка», просто мы предпочитаем жить в доброй сказке, даже если сюда нас забросила злая колдунья. Бесплатное проживание, кормёжка и девки, вешающиеся на шею – считай, сдохли и попали в рай, минуя божий суд! Слава прогрессу! Вожатый хлопнул в ладоши, прерывая говорившего. – А кто сказал, что право выбора вообще есть? Это вам не Царствие небесное! Нравится – можете считать это его полигоном, пробником, демоверсией! Отлично! Но период пользования заканчивается – и замок, и принцессы превратятся в тыквы с двенадцатым ударом часов, так что горе тем, кто не успеет из них до этого выйти! – несколько Пионеров гоготнули: такой язык они понимали и ценили. – В общем, торговцы раем* наладили производство, нашли богатых клиентов и бросают свою фан-базу, затворников и неудачников. Ближний Пионер сжал кулаки. – И чем ты лучше? А? Тем, что ты собака на поводке?! Сам-то выбирал свой путь?! Вожатый наклонил голову и криво улыбнулся. – Все мы вынуждены пройти по доске, но я хотя бы иду вперёд, и пока она приставлена к другому кораблю. Вы – предлагаете пойти на корм акулам. Точнее… – он щёлкнул пальцами, – червям. Выбор простой: или жизнь, или номерная могила. У каждого из нас, буквально, пистолет у виска. По толпе прошёл тревожный шепоток – словно волна. И непробиваемая стена начала разваливаться на кирпичи. – А если… – Я не подписывался на оба… – А будет считаться, что я умер девственником? Вожатый повернул голову на хлопки. Седой. – Хорошая идея про пистолет у виска. Кажется, Форд так говорил?* Семён покачал головой. – Нет, я читал «Моя жизнь, мои достижения», там такого нет. Повернули голову на звук. – …Яккока. Он ставил ультиматум! Вожатый развёл руками. – Такие дала-а-а… Спину обожгло болью, и будто пламенные щупальца, выйдя из одной точки, прочертили весь корпус. Критик усмехнулся. – Не Форд, а Яккока. Не револьвер, а обрез. Не ультиматум, а выстрел. Ты проиграл, Вожатый. Пионер нежно провёл ладонью по горячему после выстрела стволу. Ленофил сжал кулаки и от ужаса приоткрыл рот, но не сдвинулся с места. – Ату его! – раздалось из толпы. – К чёрту администрацию! К чёрту порядки! – Делаем, что хотим! – Э… Он что?.. Тем временем Вожатый, поболтав пальцами в воздухе, резко выпрямился, не обращая внимания на пропитанную кровью рубашку. Теперь он отличался от безликих ещё разительнее – он Алый вожатый.* Кто-то, самонадеянно подошедший, получил по пальцам фомкой и отскочил, чтоб быть сбитым и задавленным толпой. Кто-то схлопотал удар просто так, но по голове – и на траве уже больше не шевелился. Выстрел из обреза, ожидаемо, снёс какого-то зазевавшегося Пионера, потому что Вожатого на месте уже не было. Он перемещался привычно – с чёрным дымом, без жалости. Мелькал, сносил кого-то и тут же исчезал. – Хотели игр и смерти? Прошу! На! Хей! Оп! Часть слов заглушалась криками или хлюпаньем. На глазах мрачнели оба. Вожатый знал, что его время на исходе: конец смены, выделенные аватару ресурсы и так подходили к концу, а уж если их тратить так, на полную, укорачивая остаток... – Эй! Так не пойдёт! – прорычал седой. Он выхватил обрез и несколько раз переместился. Ленофил понимал, что происходящее становилось всё более неправильным. На лице Вожатого застыло кровожадно-торжествующее выражение, потому что другое он не смог бы держать, ощущая, как больно, как чертовски больно шевелиться, и зная, что разблокированных ресурсов всё равно надолго не хватит. Алая продырявленная рубашка того, кто должен был тихо упасть и, возможно, умереть, повергала Пионеров в ужас не хуже ударов. Кто-то даже пробовал сбежать в свой цикл и узнавал, что все входы-выходы были запечатаны с начала представления. – Ку! – прогремел выстрел. – Ку! Вожатый встретил грудью дробь. В глазах потемнело. Зелёные цифры на границе поля зрения перекрасились в кроваво-красные, жирные, злорадно текущие в сторону нуля, ещё быстрее – безумно быстро. Как жизнь перед глазами у умирающего. – Можно было бы тебя убить… – произнёс, растягивая слова, Критик. – Но это ничего не даст, ничему не научит. Тебя нужно унизить, тебе нужно объяснить… Ловя слова по остаточному принципу, Вожатый перебирал пальцами в воздухе. Раз. Два. Три. Тело обожгло, а по мозгу вместо крови будто начал течь расплавленный свинец – обжигающий, отравленный. И приводящий в чувство. Мир снова показался, но не расцвёл, как обычно, ярко, а выцвел до серости. Чёрные, как нефтяные кляксы, цифры на счётчике потекли от нуля вперёд. Семён чувствовал безумную тягу к экспрессионизму,* к тому, чтобы воспользоваться головой бывшего Вырезателя как полотном, и превратить её в бывшую голову фомкой. Но сразу шевельнуться не дали руки Пионеров, а следом – удар в спину. – Что же ты? – услышал Ленофил знакомый, родной голос. Прямо в ухо. Прямо в душу. – Что? Позволишь себе быть бесчувственным? Позволишь снова несправедливости свершиться? – Семён повернул голову и увидел полупрозрачный силуэт Лены. – Решайся! Неужели всем снова нужно умереть? Неужели ты – это ошибки? Неужели всё – ошибка? По кругу, без шанса. Без выхода… Пионерка закрыла глаза ладонями и наклонила голову, готовая плакать. Не в силах выносить эти слёзы и их причину, Ленофил бросился на Критика, на ходу подхватив с земли чей-то нож. Он не видел, как девушка за его спиной кивнула и, растворившись в воздухе, появилась уже в другом месте, привалилась к стволу и принялась с полуулыбкой тревожно наблюдать. С подмогой Вожатый должен был справиться. Даже с такой – запоздавшей. Зелёные глаза были на мокром месте. Критик легко заблокировал удар и врезал прикладом в плечо непослушному Пионеру. – Ты! Неправильно: мыслишь, действуешь и бездействуешь! Не мешай! Ленофил снова замахнулся. – Нет! – Ты чего-то больно смелый! – прошипел Критик. Ответ достиг Критика, когда он уже лежал с пробитой фомкой головой. – Видно, время подошло,* – он пожал плечами и поднял голову, обращаясь уже к Вожатому: – Прости. Я не знал. Тот вздохнул и недовольно посмотрел на разбегавшихся уцелевших Пионеров. Разъяснительная беседа провалилась. Разъяснительный мордобой прошёл с переменным успехом. Оглядевшись внимательнее, кивнул сам себе и тряхнул головой. Потянувшись к ране на груди, отдёрнул руку. «Мигнув», через секунду Вожатый уже стоял с мегафоном. – Не товарищи тунеядцы и убийцы! Те, кто сейчас на ногах! Вы доверились не тому, и я показал, что сопротивление бесполезно. Стену головой вам не проломить! – На этот раз Семён демонстративно запустил пальцы в раны. – Можете считать, что мы устанавливаем плохие правила, можете – что нарушаем собственные установки. Но я повторяю: есть только «да, мы согласны выйти» или «да, мы согласны умереть». – В ответ не ропот – напуганное бурчание. – Сейчас этот цикл завершится, вы очнётесь в автобусах. Лето подходит к концу, дальше – осень. Время на размышления – неделя. Можете развлекаться, можете молиться, можете прощаться – это ваш крайний срок. После вы решите, кто вы: эпизодические персонажи общего рассказа, которые исчезнут, стоит перевернуть страницу, или герои своих собственных историй. Свободны. Вожатый ввёл несколько команд на консоли и вздохнул. Почти всё. Кто-то из Пионеров просто лёг там, где стоял, и уставился в небо. Кто-то направился в лагерь, желая встретить неминуемый конец на ногах. Кто-то сел и заплакал. Ленофил положил ладонь на плечо Вожатому. – М? Тот улыбнулся. – У тебя, Вожатый, реакция как у Алисы. – Он слабо усмехнулся. – Я уже понял, что в этом лагере всё – обман. Это же ты прислал Лену напомнить мне, кто я есть и что я здесь не просто так? Нет, я не в обиде: она не давила, не врала, не шантажировала – просто напомнила… Спасибо. Семён приподнял бровь. – Лену?! Девушка трижды хлопнула в ладоши и наклонилась. Ярко-зелёные глаза сияли озорством. – В мире, где всё – ложь, кроме чувств, роста и падения, даже имена условны. Ленофил поцеловал тыльную сторону ладони. – В любом случае спасибо за горько-сладкий финал. За возможность вспомнить. За возможность стать героем по-настоящему. Он улыбнулся. Вожатый показал ему большой палец и поспешил эвакуироваться из схлопывавшегося витка. Девушка схватила его за локоть. – Как ты можешь быть в порядке? – А я и не в порядке, очень не в порядке. Слова были больше похожи на сип и свист.