Твоя реальность

Моника отправилась к Жене, по дороге не думая ни о чём и сосредоточившись на собственном дыхании. Осторожно открыла дверь… Девушка сидела на постели с книгой, которую тут же отбросила на стол, к пустой тарелке, и робко улыбнулась. – Я смогла только сейчас, прости... – пролепетала Моника и, виновато поджав губы, поклонилась. Женя же с улыбкой тряхнула головой. – Глупости! Даже на крыльях любви нельзя летать под градом обязанностей! Нельзя жить в обществе и быть свободным от него!* Моника слабо улыбнулась. – Но нельзя же жертвовать всем ради... И остановилась, когда Женя выставила вперёд ладонь. – Можно. Но если это жертва, необходимая обществу, как воздух. С забитым носом ты можешь ртом есть (утолять голод) или дышать – приходится выбирать. – Она благосклонно улыбнулась. – Но это путь героев. А ещё и абсолютно свободный, и полностью несвободный индивидуумы – уже не люди! И рассмеялась, а японка постаралась повторить её мимику, хотя всё кричало: бот рассуждает о несвободе, о бесчеловечности, просто не видя, что её клетка не закрыта, а заварена, к тому же скоро плюхнется в кислоту... Но внутри, да, она вполне живая. Пусть и не человек. Но разве любви и понимания достойны только люди? Разве программа не может быть куда живее, ценнее, а значит, роднее и лучше тех, кто просто биологически относится к homo sapiens?.. Ещё там, в игре, Моника ощущала это всем своим естеством. «Сохрани меня». – Я люблю тебя... – просто прошептала Моника. Они поцеловались. – Не дрожи, ты явилась точно тогда, когда нужно, – Женя одарила её лучезарной, тёплой, согревающей улыбкой. – Волшебник всегда является вовремя.* Только я не волшебница... Пионерка печально кивнула. – Кто ж спорит! Не волшебница и даже не добрая фея. – Она приложила палец к губам. – Ты чернокнижница... Моника только удивлённо открыла глаза, но Женя продолжила: – Обладательница запретного знания и огромной силы, от которых больно в итоге будет всем. – Хе-хе. В точку... Японка положила ладонь напротив сердца девушки и тут же задрожала: не дав наконец прильнуть друг к другу, в домик ворвалась музыка из будущего, из чужого плейлиста, по чужой воле. Моника выхватила телефон, желая тут же отключить, но яркий экран не показывал вызова, а значит, оставалось лишь слушать послание.* Расскажи мне о смерти, Мой маленький принц, Или будем молчать всю ночь до утра?.. Слушая проколотых бабочек крик Или глядя с тоской мёртвым птицам в глаза… Мы не будем здесь Вместе никогда… Ты хочешь отдать всё, Но этого мало… Тебе так хочется слёз, Но их не осталось… Так же внезапно, как и начался, сигнал оборвался, оставив девушек наедине, смотрящими на вмиг почерневший кусок пластика. Японка только смущённо улыбалась, сжавшись и замерев. Пальцы дрожали, а горло забил комок. Первой нашлась Женя. – Что это? И что за устройство?.. Моника со вздохом кивнула. – Телефон. Нет, не перебивай, – она беспомощно выставила ладонь вперёд. – Он не отсюда... Потому что и я не отсюда. – И, как с разбегу со скалы, рванула, выпалила всё: – Я не просто не из этой страны. Я даже не из этой реальности. Вот и всё. Роковые слова произнесены. Больше нет места для неопределённости. Больше нет… Обе стояли оглушённые, словно ружьё рвануло в руках стрелявшей и дробь поразила всех. И нет бы Жене отшатнуться, закричать, убежать... Но она взяла Монику за руку и, часто моргая, прошелестела едва слушавшимися губами: – А из какой? Глаза щипало, и хотелось их стыдливо закрыть, но Моника упорно смотрела. – Из его реальности, – смогла ответить она. «Но его самого нет», – констатировали девушки молча, печально смотря друг другу в глаза. – Я могу быть твоим спасательный кругом? – наконец спросила Женя, занеся ногу для шага и тут же опустив. Японка покачала головой. – Нет. Только пойти на дно со мной. Женя расплакалась. – Я… я… – давилась она слезами. Пыталась судорожно вдохнуть и не могла. – Не нужна. Ни себе, ни тебе? – закрыв глаза, она завыла, после чего опустила голову и, переведя дыхание, сумела задать вопрос: – Так зачем всё? Моника была бы рада сама знать, а нужно было сформулировать ответ. Но безнадёжные слова просились на язык, и пришлось позволить им излиться. – Потому что это жизнь. Потому что в этот предсмертный для нас обеих момент мы можем по-настоящему жить. Плача, Женя рассмеялась и, наконец прильнув, погладила японку по щеке. – Глупая, глупая Моника… Ты попалась во все сети, в какие только могла: в сети лагеря, в сети прошлого, в свои собственные и (неужели наконец?) мои. Они поцеловались в губы, не страстно, а холодно, с тоской по загубленным улыбкам и душам. – Да… – только и смогла ответить Воспитатель. Женя потрепала волосы на её макушке. – Я ничему тебя не научу, а дам чуть больше, чем ничего… только себя, а боль из этого разожжёшь ты сама. – Кивок. – Знаешь, пожалуй, всё же я тебе помогу. Советом, который ты пока выполнить не в состоянии. Моника потёрлась лбом о её плечо. – Спасибо… И Женя дала волю своим больным стихам: Чтобы не было больно и тяжело, Не вали на плечи всё тот же груз. Исцелить нельзя, так прижги огнём, При игре с собой в рукаве есть туз. Коль идти, в сердце только его храня, Откажись от чувств из прошедших дней – Сколько раз увидишь вблизи меня, Столько раз меня, не скорбя, убей.* Японка бесцветно улыбнулась, прижимая пионерку за плечи. – Это страшная жертва… Ты… Закрыв глаза, Женя покачала головой. – Лучше гроза и мороз, чем полное ничто. Лучше сгореть, чем затухнуть. Чёрная дыра, а не чёрный карлик. Одинокие цветы в поле, не дошедшие до вазы, не знают любви. Она впилась поцелуем в губы Моники, и та ответила настолько активно, насколько была способна. «Значит, ты выбираешь разорвать сердце, но не отношения. Спасибо… Любимая». Оторвавшись, они посмотрели друг на друга с сожалением, мол, а ведь ты могла бы жить. «Не могла бы», – отвечали глаза. Книжная девочка не могла предпочесть одинокий пыльный цветок у дороги вырванному из земли, но сохранившемуся между страниц. Они вновь поцеловались, а затем сели на кровать, обнялись и замерли, слушая мерное дыхание друг друга. – Расскажи… – наконец смогла произнести, глотая слёзы, Женя. – Расскажи мне о ней, о своей реальности. Моника кивнула и тяжело вздохнула. Что она могла рассказать? Про то, что было до лагеря? Про сам лагерь? – Это очень жестокое место. Там, где научились не только брать человека в тиски и снаружи обрабатывать, пытаться что-то внедрить… Там учатся сминать человека целиком, как пластилин, что-то добавлять, что-то отнимать и вылеплять заново. – Она вздрогнула. – И я – один из пластилиновых винтиков этой машины. Отпрянув, Женя задрожала и обняла себя за плечи. – Звучит… ужасно, жутко, неправильно. – Она отвела взгляд. – То есть тебя тоже перелепили? – Кивок. Пионерка в ответ кивнула. – А что… что тебя, вообще, держало там? А действительно – что? Японка сжала пальцы, на миг представив в них скальпель. Нет. Сжала большой и указательный пальцы, представив, как потирает пачку денег. Тоже нет. Вспомнила папку с отчётами и готовыми научными статьями, за которые ведущие журналы бы передрались. Нет. Перед мысленным взором предстали бесконечно печальные глаза Сайори. Да. – Наверное, потому что были и есть те, кто занимается тем же, там же и… с кем мы стали близки. Прикрыв глаза, Женя вздохнула и покачала головой. – А вы были очень близки? Моника представила, как та же Сайори стёрла ей слезу и провела этим пальцем вниз, по шее, по груди… – Конечно… Было стыдно, и хотелось прикрыть если не лицо, то хотя бы рот, но Моника положила ладонь на плечо Жене. – А была ли ты счастлива? Моника замотала головой. И вдруг резко остановилась. – Только в последние дни. Когда судьба... работа свела с тем, кого я полюбила… с кем мы поженились… – Японка провела пальцем по кольцу и схватилась за горло. «Как же больно, чёрт возьми! Словно вскрываю себя на виду у ассистента». Пионерка усмехнулась и посмотрела в лицо Воспитателю. – И вот ты одна – всё та же и в том же месте, но без него. Такая странная история о потерянном золотом веке. Веке червлёного, кровавого золота. – Девушка протёрла глаз. – А почему, кстати, потерянном? Вздох. – Потому что мы – дураки и эгоисты, забывшиеся… забывшие о причинах и следствиях Забывшие, кто мы. Женя оскалилась. – Ушебти* должны помогать фараону, а не нежиться на солнышке, пусть они и рядом с ним, пусть пирамида и возвышается над всем народом. – Но уголки губ тут же опали. – А (если отбросить то, что вашу пару могли слепить и явно слепили на работе те самые, кто лепит пластилин) как он… был хорош? Моника пожала плечами. – Скорее отличная пара, а мы оба – не хороши. – Японка полоснула себя ногтями по ноге. – Конечно, я знаю, что нас свели. Единственный вопрос для ушебти другой – есть ли загробный мир или они останутся запечатанными в пирамиде недвижимыми игрушками рядом с трупом. Моника закрыла глаза и позволила слезам снова потечь, лишь изредка всхлипывая. Вот и всё – вся жизнь как на ладони, вместе с её страшными чудесами. Женя наконец перестала шевелить губами и кивнула себе. – Всё ещё хуже, чем казалось. – Он протянула дрожащую руку и обхватила пальцы Моники. – Но я буду с тобой. Я так решила. Японка кисло улыбнулась. – Правильно сказала Виола… Взрослые люди вправе сами выбирать, что нанесёт им вред. Решимость высушила слёзы и заставила обеих улыбаться, пусть и зло, словно насмехаясь над собой. Девушки слились в поцелуе, словно припали к священному источнику жизни, отравленному сладким ядом. Оторвавшись, они взялись за руки и вновь замерли, смотря друг на друга уже с улыбкой. – А чего ты хочешь сейчас? – спросила Моника. Женя пожала плечами. – Я бы могла сказать что-то слащавое типа «любви до последнего вздоха» или пошлое вроде «заставь меня кричать не от душевной боли, а от телесного удовольствия», но я просто не знаю… Не знаю, что теперь могу и должна чувствовать. Японка вздохнула и кивнула. – Не только мы пережёвываем впечатления – они пережёвывают нас тоже. Пионерка кивнула. – Однажды мир прогнётся под нас, а до этого мы будем идти от вершины к вершине. Отпустив руку Моники, она оперлась на стену и сняла галстук, который не мог душить, но казался чем-то инородным. Галстук. Монику как током дёрнуло. – Я… я подумала, что ты будешь не против, точнее за, поэтому сказала Алисе, что мы вместе придём к ней вечером. Женя хмыкнула и наклонила голову вперёд. – Скажи, а тебе нравится думать наперёд, режиссировать? Японка потёрла подбородок и цыкнула. – Да-а-а…Впереди – живое, позади – мёртвое. Прошлое – мёртвые секунды, пересыпавшиеся в другую колбу через узкое горлышко – секунду жизни. Воспоминания – не более чем архив. А в будущем… – губы невольно тронула мечтательная улыбка, – столько всего. Тысячи «а вдруг», ещё не ушедших на кладбище упущенных возможностей. Женя рассмеялась, и слышно было лишь едва заметную нотку горечи. – Тысячи «я обязательно подойду и скажу», «начну бегать с понедельника», даже «напишу книгу» или «получу место»… Целая мультивселенная и утопия в тысяче нереальных лиц. Моника кивнула. Молчание длилось несколько томительных секунд, пока никто не решался его нарушить. – К упущенному и нереальному, – вновь заговорила Женя. – А я могла бы заменить… его… ну... его? – она робко указала на кольцо. Японка помотала головой. – Никто никого не может заменить. Ни один человек не тождественен другому, ни один понедельник не повторяется в точности от недели к неделе. Даже смены здесь все разные. – И тут же поморщилась, прикусила язык, но пионерка пропустила фразу мимо ушей то ли по незнанию, то ли из-за каверз лагеря. Глаза девушки горели, она выжидала. – Нельзя становиться чьей-то бледной копией, нужно быть собой. Губы пионерки зашевелились, и вслух прозвучал лишь конец: – …предпочесть оригиналы спискам.* Это имеет смысл. Конечно. Ты права. Она улыбнулась и подпрыгнула на постели, отчего улыбнувшаяся Моника всё равно чуть не грохнулась спиной на пол, но вовремя схватилась за руку Жени. – Ты и я, мы оба правы…* – задумчиво произнесла, словно перекатывая на языке фразу Семёна. Женя прищурилась. – Ты же не отсюда. Кивок. – Зато он почти отсюда. А я, считай, из его реальности, – японка отвела взгляд. Женя потянулась, провела пальцем по сигарете и с задумчивым видом замерла. – Скажешь: «Не стоит»? Моника пожала плечами. – Я не могу запретить тебе дымить. Так что как хочешь. Только сама сформулируй – чего ты хочешь. И подмигнула. Пионерка отвела руку. – Не хотела быть как родители – и курю. Неужели из-за того, что заметила эту слабость за ними, а потом увидела у тебя, дала и себе разрешение? Я не знаю. А может, мне показалось, что это – часть развала всего и вся, а значит, ой как подходит моему дню сегодняшнему. Моника поморщилась. – Наверное, второе – моя причина. Они усмехнулись. Вопрос Жени потонул в звуке горна, созывавшего жителей лагеря на ужин. Воспитатель поднялась и протянула руку девушке. – Ты пойдёшь со мной? Секундное колебание. – Да… – едва слышно, и от ответа, как от капли воды в безмятежном озере, пошла дрожь по всему телу. – Да, я пойду с тобой. А потом вместе – к Алисе.