Твоя реальность

А на площади Ольга уже вещала пионерам, какими они должны стать и что для этого потребуется сделать. И, конечно же, умалчивая, что всё это бесполезно. И, будто ощущая тщетность своего занятия, вожатая мигом переключилась на подкрадывавшуюся со спины японку, которая, собственно, и ждала чего-то такого. Но выслушать было необходимо. – Ты ничего не хочешь сказать?! – выпалила Ольга строго. Моника невозмутимо улыбнулась и пожала плечами. «Надо улыбаться, чтоб живым казаться. Надо улыбаться, чтоб в живых остаться».* – Да нет, я думала, вдруг ты чего хочешь. Похоже, не прогадала. Лицо вожатой побагровело, казалось, её вот-вот хватит удар, но и Семён, и Виола бы подтвердили, что такого не случалось ещё ни в одном из лагерей. – Ты как себя ведёшь? Моника была невозмутима. А действительно – «что ты мне сделаешь?» работало безотказно. Человек, который не боится что-то потерять, почти неостановим. – Веду себя к победе. Вожатая опешила, руки безвольно повисли вдоль тела, а челюсть отвисла. Но программы в своей линейности мышления и непреклонности могут заткнуть за пояс даже тупых людей. – С похода она ушла! И дисциплину портит не только в своём отряде, но и в моём! Это… – вожатая уже снова тяжело дышала, – это вредительство! Моника наклонила голову. Сдаваться она была не намерена. – И что же я должна? Ходить по струнке и пионеров этой же стрункой придушивать, если шаг вправо или влево сделают? Ольга топнула и сжала кулаки. – Нужно вести себя правильно! И соблюдать режим! А вы... Моника хмыкнула и чуть не уперлась вожатой в нос вытянутым пальцем. – Я делала то, что нужно. Люди – то, что они могут и должны. А твой режим – тирания! Обе молча стояли, зло уставившись друг на друга. Первой не выдержала вожатая. – У меня и так пионерка была за библиотекаря, а теперь – никого. Лишилась! По твоей вине! – и строго погрозила пальцем. – Думаешь, я не знаю, кто дымит в лагере и от кого это идёт?! Губы японки сами собой растянулись в ухмылке. – Тогда можете считать, что я испортила не одну, а сразу двух пионерок. – И щёлкнула пальцами. – Как там сказала Виола… Хм-м-м… Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И всё же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?* Обе подумали о Славе. Ольга тяжело вздохнула, покачала головой и отвернулась. – Значит, и я порчу… – Дёрнула головой в сторону строя пионеров и снова устремила взгляд на Генду. – Всё, линейка окончена, все, кто виноват, виноваты, все, кто наказан, наказаны, а кто свободен – на завтрак… Махнула рукой и нетвёрдой походкой ушла в сторону своего домика. Лена прошептала: «Дураки остались в дураках».* В строю начали перешёптываться, Моника поняла, что вот она – победа с привкусом горечи, полный пепла сгоревших сердец кубок. – Так! Товарищи пионеры и пионерки! – обратилась она на правах старшей к ботам. – Все свободны. А тебя, Славя, я попрошу остаться.* И пока все неорганизованно расходились, блондинка шустро подошла к Воспитателю и кивнула. – По вашему приказанию прибыла! – и отсалютовала. Моника, смутившись, даже прикинула, протокольная ли это реакции на её полномочия или личная инициатива пионерки. Решив, что до правды не докопается, отбросила эту мысль. – Славь… – вздох. – У меня для тебя поручение. Хочешь, считай просьбой, не хочешь… – она щёлкнула пальцами, вспоминая, – партийным заданием. Обе сглотнули. – Слушаю, – наконец с улыбкой отозвалась девушка. Лишнего движения она не сделает. Как минимум – если это не ради своей вожатой. – Славя... Носи Жене в домик еду. Пожалуйста, – решила всё же добавить, чтобы очеловечить вид команды. И тут же натолкнулась сначала на гримасу презрения, потом – просто недовольства. – Почему? – протянула пионерка. Лишний вопрос вызвал возмущение. – Потому что она не выйдет из домика, – холодно пояснила японка. Глаза Слави расширили до предела. – Почему?! – причинно-следственные связи и состояния на чужих рутах для ботов – это слишком. Моника хмыкнула. – Потому что! Она наказана и приняла это. Просто носи ей еду! – отчеканила японка. «У меня разве мало полномочий, чтобы видеть то, что я хочу?! Что мне нужно сломать в биологии, психике или коде, чтобы всё наконец стало так, как надо?! Чтоб без лишних вопросов и промедлений!» Подумала и остановилась, замерла. «Хе-хе. Вот, значит, как. Нет и не было никакой «сестрицы», точек зрения – это та же я, но в других обстоятельствах. Что ж... Чуть длиннее жизнь и чуть короче тень!* Так даже лучше». Она развернулась, не удостоив Славю прощанием или хотя бы взглядом, и закурила прямо там же, наконец сфокусировав взгляд. А в столовой даже за одним столиком с Алисой разговор не клеился. «Приятного аппетита». «И тебе». «Так себе овсянка». «Это можно только терпеть». «Есть планы на день?» «Я уверена, планы найдут нас сами». И как-то обречённо кивнули друг другу и вышли. На крыльце Монику за руку поймала Славя, а Двачевская пробралась мимо, бочком-бочком. – Я сделала так, как вы сказали. Теперь нам потребуется ваша помощь на спортплощадке! Моника выпучила глаза. Что-то новенькое. «Возможно, потому что Ольга самоустранилась, лагерь ищет, кем заткнуть дыру. Я могу и не идти… Но…» Но японка поняла, что следует за помощницей – не в домик Жени, а в противоположную сторону. Можно было, конечно, вырвать руку и даже исчезнуть, но лагерь через пальцы пионерки будто пустил в неё свои корни, а Женя с поцелуем впрыснула его яд в кровь. А по футбольному полю носились дети, совершенно незнакомые японке, но от этого не менее живые, они кричали друг другу: «Пасуй», «Ну же!», «Бей!», «Оксана!» – у них были имена, желания и радости. – Ой! Моника повернула голову и, увидев летящий в голову мяч, непроизвольно закрыла глаза и скрестила перед лицом руки. И тут же услышала хлёсткий хлопок. – Уф, – раздался голос Слави. – Поймала. А у вас самой как со спортом-то? Японка открыла глаза и смущённо улыбнулась. – Почти никак. Почти инвалид. Разве что плаваю. «Не тонете», – Моника только благодаря музыкальному слуху уловила шёпот блондинки, который та сама вряд ли слышала. Воспитатель скрипнула зубами, но промолчала: ей хватало и преступлений, и наказаний в этой смене, так что не стоило расширять и без того безобразно ширившуюся воронку. И помощь детишкам оказалась нехитрой – возвращать то и дело улетавший мяч, следить, чтоб никто не убился, а после игры собрать инвентарь (свисток, всё тот же мяч и перчатки) и завернуть сетку. В общем, чтобы все жили, а ещё чтобы по-взрослому принять последствия поступков детей. Отступая от ворот, шагая спиной вперёд, Моника ощутила, что натолкнулась на что-то – и тут же это «что-то» ойкнуло и упало. А после – зашипело, но не разразилось руганью, как японка привыкла в прошлой жизни, а тихо заплакало. Моника тут же обернулась и присела – если не помочь, то хотя бы утешить. На траве сидела маленькая девочка, блондинка с жиденькой косичкой. Видно было, что она не сломала ничего, не подвернула ногу – просто помешала и упала. «Жук упал и встать не может! Кто жуку теперь поможет?»* – раздался неподалёку мальчишеский голос, но японка даже не обернулась. «Почему она не встаёт? Ей больно? Обидно? Она не знает, как реагировать? Я лишила её вектора и обрекла на взаимодействие, для которого у неё не предусмотрена реакция?» – предположила Моника. – Ты в порядке? – как можно ласковее обратилась она. Кивок. Японка протянула девочке руку и помогла встать. – Беги, если хочешь… А если не хочешь – оставайся, – и пожала плечами. – Главное – следуй за мечтой. И сразу отвернулась и пошла прочь, не дожидаясь того, что сделает девчушка. Надеясь, что не застынет на этом месте насовсем. Губы то растягивались в улыбку, то недовольно сжимались почти в точку. И только она вышла со спортплощадки, намереваясь наконец добраться до Жени, её за руку вновь поймала Славя. – Ой! Нашла тебя! Моника наклонила голову, и глаза вновь потонули во мраке, а лицо исказила ухмылка. – Мне кажется, из нас двух не пойми куда исчезала вовсе не я. Но помощница вожатой пропустила замечание мимо ушей. – Тебя кибернетики попросили зайти: нечто очень важное… Японка хмыкнула. Теперь снова «тебя», потому что это уже не вожатское дело, а Семёновское. – А сама-то не могла им помочь? Вы втроём не подумали, что гонять тебя за мной нерационально: быстрее и проще (да и уважительней к тебе!) было бы попросить тебя саму. Пионерка только отмахнулась. – Все мы в делах. У всех свои орбиты… свои рельсы, и если сойти с маршрута, будет крушение, – её плечи задрожали, а пальцы вцепились в косу. – Мне почему-то показалось, что действительно как-то нелогично, но я решила, что я всё сделаю – так будет правильно, а значит, лучше, без… неважно… Моника вздохнула. – Ладно, беги. Зайду и к ним… И снова можно было обмануть и Славю, и кибернетиков, и лагерь – чёрта с два кто бы её наказал, но… последствия всегда настигают, рано или поздно. Со своими последствиями в отношениях с Женей Моника всё никак не была готова встретиться. Её ждала не запятая, даже не точка, а настоящая огромная клякса, которая всё расползалась и расползалась и от действий, и от бездействий. Стук в дверь – и сразу войти, не дожидаясь разрешения. Те, кто призывает демонов, должны быть готовы к их приходу или пенять на себя. Пионеры с невозмутимым видом оторвались от какой-то бессмысленной работы, и японка не могла проверить, бессмысленной была она только в масштабах системы лагерей, этой смены или даже техники. Куда нужно капать олово, во сколько слоёв и было ли оно уже там, Моника не знала и знать не хотела. – Зачем звали? Что-то, с чем могу справиться только я, угадала? – и тут же, наклонив голову, ухмыльнулась, мол, ну-ну, попробуйте объяснить. Парни спешно закивали. – Деликатное дело… Такое Славе не поручишь. Она может и к вожатой пойти, а та – к начальству… И всё – не разобравшись! – Шурик для убедительности вытянул губы, задрал подбородок и устремил указательный палец на потолок. Японка встретила речь холодно и продолжила молчать. Тогда в разговор вступил Сыроежкин. – В общем, у нас тут в клубах водка… Моника усмехнулась. – И много осталось? Электроник скорчил оскорблённую невинность. – Это приборы протирать! Японка похлопала. – А так как тело – наш главный прибор… Шурик хмыкнул. – Мы можем долго препираться. Вы даже можете нас заложить вожатой! – Моника улыбнулась: наигранная пренебрежительность к поступкам и коннотация в словах убеждали не делать то, что она действительно могла. – Или помочь нам! – Кивок. Ну же. – Нужно отнести бутылку Виоле. Японка рассмеялась. – А ей какие приборы протирать?! Пионеры смешались. «А действительно…» – как бы говорили они, переглянувшись. – Просто есть такие вещи, которые просто нужно сделать, не задавая лишних вопросов, – многозначительно изрёк Шурик. – «Как один человек, весь советский народ»* и далее по тексту! Моника вздохнула. «А вы и правда – «как один человек», причём не только все Шурики, но и в целом боты. Так почему же меня, не любящую людей в целом, так привлекла Женя?..» – Да отнесу я всё. Пионеры покивали, обернули в бумагу бесценный груз, вручили и с довольными улыбками проводили до дверей. Моника задумчиво посмотрела на бутылку, повернулась в сторону медпункта и остановилась. Можно было просто отнести и забыть об этом, но это было бы глупо, бездарно – с этим бы справился кто угодно. Потому воспитатель представила Алису и перенеслась к ней за спину. Как оказалось, очутились они неподалёку от библиотеки. – Привет! – жизнерадостно обратилась японка и положила подруге ладонь на плечо, после чего быстро отпрянула и заслонилась рукой от резко обернувшейся и занявшей боксёрскую позу Двачевской. – Ой… – она выпучила глаза и укусила костяшку пальца. – А ты как тут… Моника усмехнулась. – А я везде, а значит, нигде. Алиса подбоченилась. – Просто решила поздороваться али сказать чего? – и задиристо мотнула головой на свёрток. – Или передать. Воспитатель поморщилась. – Ценный груз – водка для Виолы. – Двачевская присвистнула. – Прошу: не трогай её. Пионерка хмыкнула. – И с чего это я должна… Резкий кивок. – Именно так! Не должна, – на лице Алисы отразилось раздражение. – С чего бы… Моника щёлкнула пальцами. – Потому что я должна это отнести Виоле, а я её должница. За сигареты. Это первое. А второе – не нужна водка ни тебе лично, ни нам, если шире. Двачевская печально вздохнула, скрестила руки под грудью и покачала головой. – Ну, нет так нет. А вы… Японка спешно закивала, виновато улыбаясь. – Мы к тебе вечером зайдём, культурно посидим, а не накидаемся. Двачевская усмехнулась. – Замётано! А… Моника рассмеялась и, подавшись вперёд, коснулась носа девушки. – Ла-адно! Как и планировала, поделюсь. – Она достала пачку и покрутила перед собой. – Я бы отдала часть, но тогда у кого-то останется россыпь. Переломятся – будет та ещё дрянь: от фильтра мало, а без фильтра не тянется нифига. Сверкнув глазами, Двачевская притопнула, озорно улыбаясь. – Вот это опыт! Давно куришь, мать?! Японка пожала плечами. – А вот чёрт его знает… Наверное, с потери ноги. Вроде так. И даже не испытала радости от мигом отозвавшейся на вопрос памяти. Только сжала зубы, поняв, что сболтнула лишнего. – Это же… сленг?.. – непонимающе и испуганно спросила Алиса, опустив вытаращенные глаза на стопы Воспитателя. – У тебя же… – Японка неуверенно переступила на месте и поджала пальцы. – А… – тревога отпустила: – Точно! Ты же сказала, что твоя сестрица лишилась ноги! – Пионерка попыталась придать лицу скорбное вместо торжествующего выражения. – Печально это, конечно… Получив пачку сигарет, Двачевская удалилась прочь, а Моника направилась к медпункту. Виола приняла посылку так, будто ничего такого там не было. Словно это нормально – получать от пионеров водку, будто её наличие в лагере – не что-то из ряда вон. – Виола… – японка поправила юбку. – Поделись ещё пачкой, пожалуйста. Женщина посмотрела снисходительно и жеманно подняла одну бровь. – С ума сошла? – спросила она нисколько не дрогнувшим голосом, словно уточняла у коллеги и так очевидный диагноз. Оставалось принять игру и ответить – так же невозмутимо подтвердить симптомы. – Да. Обречённо кивнув, медсестра вручила японке очередную пачку и скорбно проводила взглядом до двери. Моника сдерживала рвавшиеся наружу строчки. Можете резать, доктор: Сердце остановилось. Выбор последний сделан, Дальше – лишь по прямой. Можете резать, доктор. Я не сопротивляюсь. Знаю я свой диагноз, И «жить» – не мой удел. Можете резать, доктор. Я с вами солидарна. Может, подам вам скальпель. Может, надрежу я. Можете резать, доктор, Чтобы столы-пюпитры Приняли, словно ноты, Каждый мой патоген. Можете резать, доктор. Нам с вами всё понятно. Слёзы, смешки, улыбки Стоит оставить здесь. И стоило выйти из медпункта, по ушам резанул сигнал на обед. Моника зашагала к столовой, а сердце начали терзать другие строчки из памяти:* Капельки! Капельки! Кексики, вафельки! Стены алы, только пусто внутри! Глупая Нацуки, ты не узнала их? В блендере взбитые – твои мечты! Вместо пульса в висках бились ненавистные строки. И кто мог их написать, японка не знала. Сама или Юри? Какая разница, если сознание шептало их собственным внутренним голосом?! Силы выходили из тела по капле слёз, и пришлось на автопилоте отстоять очередь, взять свою гречку, сесть с кем-то за стол, прожевать её, и, наконец поднявшись, понять, что бот Слави наверняка уже отнёс обед Жене. – Оно и лучше: что бы я делала? Ждала, пока поест? Или бросалась на колени, обнимала, но в любом случае – требуя внимания и не давая уделить его еде… – Что? – удивлённо спросил Шурик. Парень смешался, после гневного взгляда отпрянул, а после сурового «кыш!» и вовсе ретировался. Моника отправилась к Жене, по дороге не думая ни о чём и сосредоточившись на собственном дыхании.