Твоя реальность

– Сейчас ты Моника, просто Моника, моя Моника, и никого нет вокруг нас. Только ты, я – и эта комната, наша граница мира, за которой нет ничего: ни имён, ни требований, и ни желаний, – строго произнесла Женя заготовленную фразу и перевела взгляд с будто вмиг утратившего блеск обручального кольца на глаза японки. Та смущённо кивнула, отбросив тревогу, пусть даже услышанные слова напоминали её собственные там, на руинах её клуба. – Всё запретное и казавшееся нереальным – возможно… – прошептала Воспитатель и приложила палец к губам. «Запретное и невозможное…» Виола же не могла себя ограничивать – и явно запрятала в файлах нечто именно из этой категории. Моника срочно обратилась к консоли. Всего несколько мгновений – и колоссальный результат. «Директория «Анимарелаксанты» – это ведь… латынь… «Расслабление души?» Можно было заставить нажатием появиться ампулу… Моника прикинула формулу. Опиат… Второе и третье вещество даже не стала смотреть. Директория с незамысловатым именем «C2H5OH» содержала отнюдь не только спирт. А вот ещё одна папка из этой же группы… «Штучить-дрючить»? Ещё и слогопись без перевода? Это что?» – Се… – начала рефлекторно, неосознанно и тут же осеклась: не было здесь Семёна и быть не могло. Только Женя. – А? – та встрепенулась и подалась вперёд. – Что? «Спросить или?..» – заминка и внутренняя усмешка. Когда твоя жизнь оборвётся завтра, а последствия останутся на перевёрнутой странице книги – становится безумно легко. Будто ты уже летишь с моста. – Что такое «дрючить»? Женя выпучила глаза, покраснела, поджала губы, упустила голову и замычала. Говорить не хотелось и в то же время разбирало желание помочь, стать полезнее, нужнее… – Э-это… – вздох. – Нехорошее слово. – Смущённая улыбка. Женя приняла решение и подняла глаза. – В общем, показывать кузькину мать… Моника, улыбнувшись, кивнула. «Вот и отличие между вами. Вы оба стесняетесь причастности к внешней нечистоте, но ты пытаешься откреститься, отфильтровать, а он – вывалить всё, узнать каждый оттенок, даже рискуя провалиться». Увлечённая своими мыслями, японка пропустила неизбежный, как последствия решений, и требовательный, как неумолимый ход времени, тычок в грудь. Очередной полёт вниз, на этот раз не фигуральный, а когда бездна не только перед лицом, но и за спиной – и никакая мечта, никакие крылья не вытащат. Бойся или наслаждайся – уже всё равно. Лопатки встретились с поверхностью дивана, и девушке показалось, что она утопает в этой ласковой мягкости, как в болоте, что она в плену, готовая сдаться на милость победителю. Воля и позвоночник, казалось, обратились в желе, которое не могло ничего удержать – лишь соглашаться с предложенной формой. – Ни о чём не думай! – печально то ли требовательно, то ли просительно, с нотками отчаяния воскликнула Женя. – Просто будь собой! «Собой»… Как потерянной среди лет, имён и лиц найти ту себя, которой следует быть? Дочь, доктор Смерть, общая любовница, девочка из игры, президент клуба, пионерка, Воспитатель, жена… И с каждой ролью справлялась плохо, и за каждую от судьбы прилетал удар линейкой по пальцам, иглы вонзались в сердце… Увидев, как японка болезненно сжалась, как у неё выступили слёзы, как задрожали пальцы, Женя посмотрела проникновенно и попросила: – Пожалуйста… ради нас попробуй мне помочь. Нам обеим жизненно необходим хотя бы кусочек счастья с общего стола. И мы украдём его, хотя, кажется, заслужили. – Моника выпучила глаза, смотря на пионерку, в её усталые, зовущие глаза за очками и увидела не её – себя, такую же молящую, такую же очкастую, сомневающуюся и желающую заполнить пустоту в сердцах ласками. Чтобы пустота плюс пустота неведомым образом дали нечто, крошку тепла. – Мы… Японка улыбнулась. Как растворимый кофе с сахарозаменителем и сухим молоком не латте, так и их чувства не любовь – и пусть! Жаждущий в пустыне не выбирает между родниками. – Да. Это то, что нам нужно. Это то, что мы можем. – И подмигнула, качнула головой. – Иди ко мне, любимая. Мы готовы… – прошептала она, и Женя часто задышала от возбуждения. «Готовы ко всему и на всё». Девушка склонилась и припала к губам, обхватила их своими, затем облизнула, а после требовательно проникла в рот и коснулась языка Моники. Та ответила и, подняв руки, обхватила Женю за спину, чтобы притянуть, прижать к себе. И та тоже податливо не сопротивлялась, готовая броситься в омут безумств. Встав на колени перед диваном, пионерка расстегнула японке юбку и запустила одну руку под рубашку, а вторую повела от колена вверх. Словно тектонические плиты на линии разлома вызывали землетрясения и извержения, эти прикосновения околдовывали, заставляли дрожать, стонать, бояться продолжения и ждать его, надеяться на него. – Да-а. Женя-я-а. Сердце пионерки сжалось: чувства обращены именно к ней – и она сделает всё, чтобы это было не напрасно хотя бы в рамках сегодняшнего дня. Женя нежно коснулась губами животика Моники, ощущая, как от учащённого дыхания он вздрагивает. Ладони продолжали своё пьянящее движение. На пути шаловливых пальцев не было лифчика, и пусть пионерка об этом уже знала, такая подготовка её уже будоражила. Женя игриво облизнула животик японки, заставив её вновь задрожать, едва слышно постанывая. И тут же Моника почувствовала, как пальцы страстно сжимают её грудь, и непроизвольно дёрнула ногами, чем оттолкнула руку Жени, и та зависла над юбкой. – Хм. Ты ведь и хочешь, и не хочешь, боишься? – скорее не прошептала, а прошелестела, как дыхание ветра по станицам книг, пионерка. Моника закивала, хлопая глазами. – Да. Я не готова, но согласна… Два влюблённых взгляда – и от непонимания и сомнений не осталось ни следа. Женя стянула два галстука и принялась за работу, едва заметно дрожа, путаясь и временами встряхивая головой, чтобы отогнать чувственное опьянение и заставить пальцы слушаться. Она связала руки Моники своим галстуком, а ноги – её собственным. Склонилась к самому уху и, горячо выдыхая, прошептала: «Теперь ты не только не захочешь вырываться, но и не сможешь». – Спасибо… – ответила японка, и слова превратились в стон наслаждения, когда кончик язычка сначала легонько коснулся мочки, а затем провёл влажную линию по кромке уха. Поцелуй в шею – и тело вновь выгнулось дугой. Наконец Женя заняла прежнее место – на коленях, готовая ласкать девушку, перед которой преклонялась и которой владела. Пионерка стянула трусики Моники до самого галстука и игриво царапнула кожу рядом с коленом. И снова дрожь, словно по телу пустили электричество. Японка облизнула пересохшие от стонов губы. Неумолимо и страстно ладонь вновь поползла от колена вверх. – Да… возьми меня… Женя, также тяжело дыша и кусая губы, проникла во влажную до невозможности киску одним пальцем, между пульсирующих губ, и почувствовала, как Моника жаждет, как засасывает её, приглашает продолжить. – Да-а. Второй палец. Стон наслаждения. Женя начала входить и выходить ими, вызывая волны наслаждения, заставляя Монику уже не стонать, а чуть ли не кричать, а сама едва держась от возбуждения на ногах. Вторая ладонь легла японке на грудь, а пальцы сжали сосок. – А-а-а! Оттянули и подкрутили его. Обе девушки оглушительно застонали. Женя ввела три пальца, чуть отвела руку назад и с силой толкнула сразу четыре внутрь. Моника застонала и задёргалась, а когда большой палец пионерки упёрся в клитор, и вовсе словно завибрировала. – Да-а-а-а! А-а-а! Ты… Тебя… Мысли путались, тело горело и желало одного – принадлежать Жене и продолжать. И пусть сгорит всё – весь мир, все предохранители, пусть рухнет небо, а река затопит всё… Никогда она не была настолько в плену – воистину попалась во все ловушки. Девушка не просто не могла управлять собственным телом – оно подчинялось Жене, её ласкам, каждому её желанию, билось в сладостной агонии. Мысли целиком занимала она же – безумно жестокая и нежная Женя, её госпожа и добыча. До кода было не дотянуться, да и как в таком состоянии Моника могла бы не то что сделать – даже пожелать чего-то. Всё, буквально всё подчинялось Жене, и возжелай она господствовать и над жизнью и смертью – не смогла бы владеть Моникой больше: перережь горло – на этом витке останется лишь хладный труп, а Моника окажется в раскалённом автобусе одна, ещё и преданная, а значит, свободная от взаимных если не чувств, то обязательств. Женя расстегнула пару пуговиц своей рубашки, запустила руку под неё и сжала собственный сосок пальцами. Тут же тело отозвалось такой дрожью, что пионерка выгнулась и ненадолго замерла, пытаясь справиться с новыми ощущениями. И тут же она продолжила двигать другой рукой внутри Моники, и звуки её и так непрекращавшихся стонов стали громче. Женя опустилась губами к соску японки, взяла его в рот, оттянула. Розовый и твёрдый, он так и манил беззащитностью и возможностью доставить ещё большее наслаждение хозяйке. Но, оттянув свой сосок, Женя потеряла равновесие, словно пьяная: стоны Моники, неизведанные ощущения в собственном теле и бескрайняя нежность не давали возможности ни здраво мыслить, ни даже управлять движениями в полной мере. Оставалось только лежать на груди любимой, периодически хватая ртом воздух, дразня холодом от стонов и продолжая ласкать там, внизу… – Да… Сделай всё, что хочешь. Я твоя… – сквозь стоны сумела произнести японка. И Женя восприняла это как вызов, она отвела руку назад и, сложив пальцы в щепоть, протолкнула кисть целиком в зовущее, влажное лоно. По ушам тут же ударил томный, благодарный, полубезумный крик наслаждения. Казалось, от такого должны треснуть стёкла, рассыпаться лагерь, а от самой запретной связи – рухнуть небо, но ничего этого не происходило. Люди просто были счастливы друг с другом, и мир просто принимал это. И пускай «Совёнок» не создан для счастья сам, он должен наиболее наглядно показать, что счастье так возможно, так близко…* Сердце Жени трепетало, и всё плыло, словно не было границ тел и статусов – словно девушки просто сплелись, слились в общем блаженстве… И обе кричали, дрожа, извиваясь и плача… Синхронно раздались два особенно сильных крика, и два фонтана брызг бесстыдно оросили пол, одежду и диван. Женя без сил уронила лицо на живот Моники и, дрожа, всем телом, тяжело дышала. Японка, не в силах пошевелиться, обнять любимую, просто лежала, то и дело постанывая, вздрагивая, и кусала свои губы. Сколько они так пробыли, истощённые физически и морально, обе не знали, но Женя осторожно поднялась на негнущихся ногах и принялась в панике развязывать руки и ноги Моники. – С-спасибо, – прошептала японка и тут же стала растирать запястья и вращать кистями, чтобы разогнать кровь. Бывало и похуже, но запускать не стоит. Пионерка улыбнулась в ответ, а взгляд Моники съехал с её губ дальше, к стене – туда, где его притягивал, буквально засасывал нераскрытый секрет. Местное оборудование требовало подойти, не заполненная звуками его работы тишина давила на уши. Чувства единения и неги словно сорвали, как плащ, жестокой рукой и бросили в мусор. Грустно усмехнувшись, Воспитатель поднялась и пошла туда, в угол комнаты, не в силах сопротивляться (да и, в общем, не видя причин для этого). Женя лишь печально посмотрела и двинулась следом. Покачиваясь, прихрамывая, то и дело ойкая, когда импульс от паха передавался выше, по животу и в грудь, и вниз, по каждой мышце ног, заставляя их подгибаться. Они шли как зомби, как загипнотизированные или наркоманы к цели, только одна к своей, а для второй сама идущая Моника была целью, а не какие-то приборы. Шкафы. Строгие башенки со стеклянными дверцами. Строгие болотно-зелёные стенки и полупрозрачное отливавшие чёрным стекло настраивали на серьёзный лад, и Моника неосознанно приосанилась, потянулась пальцами к переносице и, не найдя очков, отдёрнула руку. Пальцы легли на металлическую ручку, от которой разило смертельным холодом, и без колебаний открыла дверцу. Полки были уставлены картонными папками с именами. Японка пробежалась по ним глазами и встретила имена всех девочек, «Семён (б)», медсестру, вожатую и множество тех, о ком и не слышала. «Другой отряд и дети, – тут же поняла она. – И «б» у Семёна – «бот». Тогда всё сойдётся». Душу наполняло спокойствие, даже хладнокровие. Она оказалась в серверной, в центре управления, и сейчас в её силах взять любую папку и уничтожить её или поправить содержимое. Конечно же, ей хватит и полномочий, и навыков. И тут же уши наполнил оглушительный треск – такой, что Моника зажала уши и упала на колени. Выступили слёзы, а звук всё не прекращался, от него нельзя было спастись: она исходил не снаружи, а изнутри – из памяти. Звук ломающейся шеи, выкручиваемых позвонков… Женщина подалась вперёд и успела выставить вперёд руки, чтобы не рухнуть. Конечно же, всё уже было. Конечно же. Японка наконец осознала, что её глупость и решимость снова привели её через поражение туда же – в место, где она может редактировать файлы персонажей. Это теперь пугало, но больше всё же расстраивало: жизнь ходила кругами, потому что сама она, Моника, всё никак не могла поменяться, оттого новые тропы были так похожи на прежние. Что такое безумие? Повторять одно и то же действие, пусть и в другом месте, с другим людьми, в надежде на изменение. И всё же (как и в тот раз) соблазн был слишком велик, а воля – слишком слаба. Японка взяла с полки папку с подписью «Женя», и по фигуре библиотекарши на миг пробежала рябь. – Скажи… а ты хотела бы… Стать лучше? Пионерка вздохнула и отвела вмиг остывший, отстранённый взгляд, который пронзал, казалось, не только стены, но само мироздание. – До тебя – точно. Красивее, общительнее, добрее, энергичнее… И в итоге я поняла, что это форма того же, что посещало меня и раньше… Я не хотела быть – так что или пусть моё место бы занял кто-то другой, кому улыбнётся счастье, или пусть не будет никого. Девушка вздохнула и покачала головой. – Женя… Та не решилась посмотреть. – Знаешь, желание жизни выливается и в такую форму, в стремление к настоящему, пусть это будет бурлящая жизнь или решительная смерть. Эрос или Танатос.* Но только не ноль. Ноль, никак – лучше вообще не существовать. Моника сглотнула, по плечам пробежала дрожь, и какой-то зуд скопился в районе диафрагмы. В голове роились вопросы, на которые японка теперь могла дать ответ голосом Жени сама. «И всё ж ты хотела бы стать лучше? Я бы могла…» «Ещё смертоноснее для тебя? Ещё и сама будешь рыть себе яму? Это за гранью сумасшествия!» «Ты хотела бы забыть меня и больше не чувствовать эту боль?» «Хуже, чем боль, – ничто. Ты можешь предложить только это». Моника улыбнулась и со злой улыбкой решительно убрала папку на полку. Она не притронется к ним. Больше нет. Так и разрываются порочные круги – желанием выйти на новый маршрут. Разогнаться и вылететь с трассы. И к чёрту всё, пропасть или понестись по новой дороге. «Я вырвалась из круга ненависти* к себе и другим». – Пусть дорога ведёт туда, куда ведёт. Я люблю тебя, – вдохновенно произнесла Женя. Они обнялись и поцеловались. Долгий взгляд глаза в глаза. – Не смотри так нежно и тревожно... – Моника покачала головой. – Я буду рядом. «Пока что». Женя рассмеялась. – Я и не надеюсь ни на что. Я уже нашла ответы на три вопроса. Просто дай мне уснуть рядом. Сегодня. – Договорились. Взяв пионерку за руку, Моника спешно потащила её прочь от всех этих устройств, которые могли с лёгкостью покалечить и тех, к кому применяются, и тех, кто их применит. Обернувшись, японка снова бросила недоверчивый взгляд на гинекологическое кресло, соединённое с компьютером, – это явно неспроста. Возможно, для выведения нового поколения пионеров или, ещё хуже, видимости его возможности и жертв во имя этой призрачной видимости. Прочь! За стену! Девушки поднялись по лестнице и закрыли дверь, пряча зловредные чудеса если не от памяти, то хотя бы от глаз. Только скрывшись за стеллажом и обнимая Женю, Моника наконец почувствовала, что сердце билось ровно, с наслаждением, смакуя каждый удар. Пионерка улыбнулась ей в лицо и, не удержавшись, зевнула. Японка погладила её по макушке. – Мы же можем сделать себе лежанку из кресел, подушек и чего ещё там? Девушка рассмеялась. – Конечно. Мы – можем всё, теперь уж точно. А знаешь, – она задорно покачала головой, – я ведь спала без комфорта, просто потому что спала. Моника игриво коснулась кончика носа Жени подушечкой пальца. – Это потому что ты проматывала время или высыпалась. А у нас другая задача, а значит, другой антураж! Поджавшись вперёд, она щёлкнула пальцами. Пионерка неуверенно кивнула, и пара принялась сооружать себе уютное гнёздышко для сна. Наконец, раздевшись, девушки устроились под импровизированным одеялом, и Моника нерешительно поглаживала видимые только ей клавиши консоли, не зная, стоит ли призвать что-то из «штучек» или приласкать Женю прямо так. Нерешительность – уже не желание не навредить, а всего лишь желание сделать это как можно приятнее. Японка крутила на пальце жёсткую прядь библиотекарши. Время решиться. – Думаю, поработала ртом – влюбила в себя речами, так поработаю им ещё и иначе. Ты готова? Но пионерка не ответила, лишь потёрлась носом об обнажённую грудь, будто стараясь зарыться в неё носом. – С-спа-с-с-х-спибо… – просопела сквозь сон девушка. Моника печально рассмеялась. «Вот так, вот и всё». Судьба решила за неё, а может, и это – следствие её решения подумать подольше. Японка гладила Женю по волосам и тихо пела:* Где-то любовь светла, где-то вода чиста и не стучится в дверь беда. Где-то покой и свет, но только нас там нет, нам не бывать там никогда. Пионерка во сне улыбалась. Хотелось такой её и оставить навсегда. Сделать это можно было несколькими путями. Придушить подушкой. Залезть в файл. Исчезнуть из цикла бесследно. И ни один из вариантов не устраивал Монику.