Твоя реальность

      – Э-эм. И куда?              Семён почесал лоб. Инструкции Слави просто стёрлись из памяти, а прикинуть, какой путь куда ведёт… не получалось – вот совсем, никак. В голову лезло какое-то глупое, похожее на считалочку «направо, направо, налево, направо, направо». Парень отмахнулся и, сделав шаг, тут же отпрянул.              Дорогу с площади в сторону пляжа преграждала невысокая миловидная пионерка с каштановыми волосами, собранными в хвост белым бантом.              – Привет! Ты сбился с пути, и я, возможно, помогу сбиться ещё сильнее. Я Моника.              Семён прищурился, неловко провёл по лицу в поисках несуществующих очков, поморщился и принялся неприкрыто глазеть. Что-то в облике девушки казалось знакомым, но…              Конечно же, стоило себя одёрнуть, а то так можно и с ума сойти. Возможно – ещё сильнее.              Но тут девушка подалась вперёд, улыбаясь.              – Да-да, ты не ошибаешься. Иногда не стоит умножать сущности, а вместо этого понять: если нечто выглядит и ведёт себя как Х, то да, это Х. – Японка щёлкнула пальцами. – Считай это советом дня от Оккама!*              Семён задрожал и, выпучив глаза, выдохнул. Сделал шаг назад. Никак не мог совладать с трясущимися руками. Наконец шумно вдохнул.              – Это… Это же не?.. Ты из…              Моника печально кивнула.              – Да, я та самая, из игры.              Семён впился ногтями себе в ладони.              – И я? Я в игре? Какой-то игре про пионеров и попаданцев?              На этот раз Моника пожала плечами.              – Можешь считать так, но любое упрощение – не более чем упрощение. Скорее это не так: ты в своей судьбе, и она связана с попаданием сюда. А то, что все всеми пытаются играть с переменным успехом, – не новость. – Девушка пожала плечами скорее равнодушно, чем с пониманием. – И да, твой случай не уникален.              Сказала холодно, как врач пациенту… наверное, даже как СВОЕМУ пациенту, потому что Семён, действительно, скорее мёртв, чем жив, потому и его не спасти, и он помочь не сможет никому.              Запустив пальцы в волосы, тяжело дыша и смотря на землю, парень покачал головой.              – Это немыслимо… Немыслимо. – И тут же выпрямился, словно пружина распрямилась, словно выстрелил. Смотря грозно, с высоты своего человеческого статуса и реального возраста, он обратился к Монике: – И что же из этого следует? Не только я, но и все – в ловушке. – Долгий вдох. – Допустим! Четыре стены или четыре стенки клетки – не так уж много разницы. Мне нужны ответы – зачем я здесь и… для чего вам я?              Моника улыбнулась и кивнула.              – Деловой подход. Скажу банальность для этих мест: «Ты здесь не просто так». – Семён кивнул. – Что до ответов… Я могу их тебе дать, – он усмехнулся, – даже больше, чем ты сможешь унести, но меньше, чем тебе или мне хотелось бы.              Семён подбоченился так же, как уже увиденная им Алиса, и ухмыльнулся.              – Потому что не хочешь рассказать, потому что не можешь или просто не знаешь всего?              На этот раз скривилась уже Моника.              – Ты говоришь и его голосом, и с его интонациями, и мысли твои ходят его тропами… но ты – не он.              Семёна вновь бросило в пот: он прикинул, о ком может говорить японка и что бывает с теми, кто ей не понравится.              – Я не понимаю, как мог попасть в игру и в какую, но ты будто говоришь об игроке – том, кто похож на меня, но не я – кто выше меня, кем мне не стать хотя бы потому, что я – это я, и могу находиться только здесь и сейчас?              Он часто сглатывал и старался унять дрожь в ногах. И не знал, хорошо ли говорить как «тот самый» или смерти подобно.              Моника покачала головой.              – Я не чудовище, если ты думаешь об этом. – И хищно улыбнулась. – По крайней мере – не стоит бояться просто быть лишним, к тому же – ты не можешь встать у меня на пути. – Уже добродушно улыбаясь, девушка тряхнула головой. – А ещё таких, как там, полномочий у меня здесь нет. Кроме того, нет: я не влюблена в игрока (да и нет такового), и это хуже для нас всех.              Семён покачал головой.              – Мы, каждый человек, – сам для себя ненадёжный рассказчик. Так что уж говорить об информации, которую мы получаем через лживые органы чувств с чужих (возможно, лживых) слов, которая была искажена ещё и чужими органами чувств…              Японка похлопала.              – Вот так, значит… Ты кажешься одновременно и моложе Вожатого, потому что меньше знаешь, меньше пережил, меньше понял, и старше… потому что ещё не забыл, какого возраста ты был там, вне лагеря.              Семён поднял палец.              – Меня не волнует, кого и насколько! Говорила про ответы – что ж, давай!              Моника слышала этот напористый тон и видела, как парень размахивает руками, как часто моргает. Алиса делала так же – демонстрировала решимость, агрессию, потому что за ними не так видно страх и неуверенность – хотя бы в том, чего хочешь.              – Ты напуган, потому что видишь в себе человека, а во мне – чудовище, – резюмировал свои наблюдения Моника. – Вожатый, наверное, – сам чудовище, потому видит нас с ним одинаково – людьми.              Семён хмыкнул, затем усмехнулся.              – Ты меня, кажется, не слышишь – мы ведём два монолога вместо диалога. Хотя тебе не привыкать, наверное: вон у тебя сколько монологов…              Японка поморщилась и поджала губы.              – Н-нет… – девушка сделал шаг назад и беззвучно прошептала: «Не хочу туда. Там была я». Тяжёлый вздох. – Прости. Я… да…              Поняв, что уколол хорошо, основательно, Семён кивнул и, секунду подумав, щёлкнул пальцами.              – Как отсюда выбраться?              Вопрос – закономерный, классический: если ты не там, где хотел бы быть, или найди, как вернуться, или обживи новое место.              – Тебе физически или метафизичкски?* – повторила фразу Виолы и тут же отмахнулась. – Никак. Нет волшебной двери* или границы. Но! – японка подняла указательный палец. – Через неделю приедет автобус – сядешь в него и...              – Сгоришь? – усмехнулся Семён.              Моника сначала выпучила глаза, потом не дала себе ответить обречённое: «В принципе, ты – да».              – Мне неизвестен местный фольклор настолько, чтоб я поняла отсылку. – Девушка, улыбаясь, подалась вперёд. – Сядешь, уснёшь в дороге, проснёшься в своей квартире.              Парень хмыкнул.              – Даже несмотря на то, что всё это не игра и не сон?              Яд недоверия – столько, что хватило бы отравить две души.              Моника беззаботно развела руками.              – Да.              – Один? Будто никуда и не уезжал?              – Да.              Семён снова хмыкнул и провел языком по зубам, будто пробуя на остроту.              – И какой в этом смысл?              Японка наклонилась голову, и глаза скрылись во мраке.              – Скажем так: для тебя – никакого.              Снова хмыкнув, Семён сжал кулак.              – А для вас? – Что ж, в этот миг сознание напоминало автостраду, по которой носились мысли-машины, обгоняя друг друга и сталкиваясь. Если в спорах рождается истина,* то в столкновениях – жертвы и бред. – Вы пришельцы?              Моника тряхнула головой.              – Иллюминаты. – За неимением настоящего ответа и достойной обсуждения альтернативы оставалось повторять чужой. – Этот вопрос закрыт, – сурово добавила Моника и кивнула, будто ставя точку. И Enter – для верности, для нового абзаца. – Может, нужны другие ответы?              Семён трижды сжал и разжал кулаки, покачал головой, думая.              – М-м-м. Я так понимаю, я получу любые ответы, кроме тех, что мне нужны!              Моника горько усмехнулась.              – Ответ отрицательный: НИКАКИЕ чужие ответы здесь не нужны.              Какое-то время они просто молча смотрели друг на друга.              – Значит, есть смысл только в том, что чувствуешь, а не что видишь или что вложено в твою голову. – Он почесал подбородок. – Занятно. Что ж, смысла жить дальше нет, если…              Моника щёлкнула пальцами.              – …знать, как устроен мир!*              Семён выпучил глаза.              – Откуда?! Это…              Улыбаясь, Моника растопырила пальцы и вытянула руку вперёд. Колечко блестело на солнце, словно увлекая фотоны в танец по своей орбите.              – Я – жена Вожатого. Полусатана, так сказать.              Покачав головой, Семён выдал нечто вроде невнятного «хе-хе» и, наконец, кивнул.              Моника подалась вперёд и щёлкнула пальцами, привлекая внимание.              – Главный смысл жизни – жить. Вот это стоит запомнить. А дальше… Я пойму, если тебе больше не захочется со мной общаться. Но один совет тебе дам: домик вожатой, к которой тебе надо, в ту сторону. А в эту сторону, – она указала за свою спину, – лодочная станция.              Даже не попрощавшись, Семён спешно зашагал в верную сторону, чтобы утонуть в лагере ещё глубже.              Домик вожатой встретил парня удушливым цветением сирени и криком изнутри: «И не смей больше издеваться над Леной!»              «И ведь правда – дальше в меню у мелкой издевательства не над Леной, а над Семёном – всё как доктор прописал», – вновь подумала Моника.              Японка решила незримо наблюдать, как новенький испуганно и неуверенно принимает предложение об экскурсии, как провожает убегавшую за Электроником Алису взглядом… И как, взойдя на крыльцо, озирается. Ищет. Ждёт.              Значит, стоило показаться.              – Хе-хе, снова привет, – Моника шагнула будто из небытия прямо под ясны очи Семёна и направилась к нему. – Кажется, меня искал. – Кивок. – Что ж, скорая ангельская помощь.              Парень усмехнулся и кивнул. Повинуясь жесту подошедшей Воспитателя, он сел на лавочку.              – Я тут всего ничего, а у меня снова много вопросов. Я понимаю, что ты говорила про ответы, но…              Японка отмахнулась.              – Я не могу, не помешав тебе разбираться, давать вместо задачника решебник. Но простейшие истины можно и разъяснить.              Семён пожал плечами.              – Как сказали нам на первом уроке физики: «Язык в розетку не сувать!»              Моника зажмурилась и, хохоча, откинулась на спинку лавочки.              – Да-да, похоже! То, с чего начинается разговор. – Отсмеявшись, она открыла глаза и кивнула. – Я могу отвести тебя на старт марафона, который можешь пробежать только ты сам. В общем, можешь спрашивать. Я просто могу не ответить.              Оставалось только принять правила.              – Вожатая сказала, что единственный способ попасть сюда – автобус, – японка закивала в знак подтверждения, и парень продолжил: – Причём он как бы ходит раз в неделю… – губы Моники дрогнули, но она решительно кивнула. – И в то же время Ольга Дмитриевна сказала, что только что… Не знаю, созванивалась с моими родителями. То ли отсюда, но отсюда нельзя, то ли из райцентра, но тогда только что приехала. Не могла же она приехать со мной. Или я проснулся позже, чем она вышла из автобуса? – Семён приложил палец к губам и тут же замер.              Воспитатель перекрестила руки.              – Родители и телефон – это, конечно же, липа. Не было ни звонка, ни поездки Ольги. Потом не будет поездки Виолы и поставки лекарств. Так что не бери в голову. Лагерь – это константа, закрытая система, и ты действительно уедешь отсюда через неделю на автобусе. Позвонить отсюда нельзя и некому, сюда – тоже невозможно, – Моника смущённо улыбнулась и отвела взгляд, припомнив звонки Виолы и мелодию телефона.              Семён тяжело выдохнул, отвернулся и посмотрел на дверь.              – Хм. Знаешь… если система закрытая, наверное, и в годе смысла нет – куда меня занесло?              Японка усмехнулась.              – Вот тут ты очень по адресу: больше тебе никто про год не ответит. Да, смысла в годе нет. Куда занесло – считай это условным 1987 годом и условным СССР.              Выпучив глаза, парень уставился на неё.              – Условным?              Кивок.              – Есть недостоверности. Потому что это альтернативная история. Но ты же не историк, чтобы с интересом разбираться, где мир свернул не туда на развилках.              Семён отмахнулся.              – И не по профессии, и не по интересам. Я программист. А ты?              Моника поджала губы.              – Давай без подробностей – медик. – Парень прищурил глаза. – Нет-нет, ничего такого, я не ставлю на тебе медицинские опыты, я просто не терапевт, не хирург, не гинеколог и так далее. Просто не хочу лезть в эти дебри.              Семён потёр подбородок, собираясь с мыслями. Информации было и чудовищно много, и в то же время чудовищно мало. Как, собственно, японка и обещала.              – Погоди-ка. Ты сказала, что единственная ответила бы про год. Почему? Потому что все… м-м-м… так запрограммированы? Или…              Сердце ёкнуло.              – Потому что они местные, потому живут здесь и сейчас. Других попаданцев ты не встретишь. И подумай сам: вот пристал бы к тебе ещё вчера на улице человек с вопросом: «А какой сейчас год? Скажи, а то я забыл». Что бы ты подумал?              Парень пожал плечами.              – Что это розыгрыш. Но всё равно бы сказал.              Моника доброжелательно улыбнулась.              – И я бы сказала. А они – нет. Почему я знаю? Потому что происходящее можно описать как временную петлю. Я уже прошла почти десяток, кое-что знаю. – Смотря на тревожное выражение лица собеседника, японка положила ладонь ему на плечо. – Не переживай: ты не я – здесь не застрянешь. У тебя нет тех грехов, что нужно искупать, и подписанных кровью сделок, что нужно исполнять. Знаешь, что?              Семён выпучил глаза.              – М?              – Пошли в столовую уже!