Твоя реальность

      Было многолюдно, и взять порции удалось, только отстояв в очереди. Но выстраданная Семёном еда чуть не рухнула на пол, когда вожатая бесцеремонно прошла прямо сквозь Монику, чтобы обратиться к новенькому.              Японка поддержала ладонью его поднос, резко замотала головой и кивнула на Ольгу, надеясь, что парень всё же соберётся и послушает.              – …так что сядешь с Алисой и Ульяной, – уловил он и проследовал за женщиной к двум рыжим.              Вожатая всем кивнула и ушла.              – Ну, присаживайся, гостем будешь, – промурлыкала Двачевская.              – Хе-хе, приятного аппетита, – присоединилась мелкая.              «Меня не видят, и я ни во что вмешиваться не буду», – прокомментировала Моника и, заняв пустое место, приступила к еде.              Семён тоже взял вилку. И обнаружил, что котлеты у него больше нет.              Посмотрел на пионерок сначала удивлённо. Потом строго.              – Хе-хе, – снова повеселилась Ульяна, но на этот раз тише и нечётко из-за набитого рта.              Семён зарычал и сжал вилку в кулаке.              – Это нечестно и даже подло, – процедил, глядя исподлобья.              Алиса грустно вздохнула. Ульяна что-то промычала, затем отпила компот и произнесла уже внятно:              – В большой семье клювом не щёлкают.              Парень хмыкнул.              – Ты мне не дочь, не сестра, а тем более не мать и не любовница. Так что…              Девочка фыркнула.              – Ладно, не заводи шарманку… Сейчас принесу тебе другую котлету.              Она сорвалась с места, метнулась, лавируя среди пионеров, и скрылась на кухне, откуда вскоре вернулась с пышущей жаром котлетой на тарелке.              – Ладно, питайся, голодающий Поволжья.              Семён беззаботно отрезал кусок и услышал непонятный хруст. Приподняв котлету, заметил что-то непонятное и, кажется, ещё живое. Вскрикнув, парень всплеснул руками, отчего и вилка, и тарелка улетели на пол.              Девочка выбежала из-за стола и на полпути к двери крикнула: «Не поймаешь!»              Семён бросился за ней. Ловко перемахнув через крыльцо, он понёсся за Ульяной. Моника хмыкнула и прикинула, что не понимает, куда в итоге побежит мелкая, а значит, и как сработать на опережение.              – Тогда повеселимся* иначе.              Расставив руки, японка оторвалась от земли и полетела следом.              Семён, к её удивлению, сокращал дистанцию с пионеркой, но после поворота потерял из виду.              – Направо! – туту же указала Моника, и парень не стал обдумывать, кто дал совет, и оглядываться – лишь устремился вперёд.              – Налево.              Недаром Семён был самым сильным персонажем в лагере – оказалось, что задыхавшаяся Ульяна замедлилась за поворотом, потому преследователь её тут же сбил.              – Ой, – прохрипел он.              Семён с удивлением обнаружил под собой прижатую к земле девочку. Та как-то то ли робко, то ли игриво, то ли и то, и другое одновременно улыбнулась.              – Насиловать будешь? – в словах слышалась надежда на хороший исход. Но что Ульяна считала таковым?              Моника наклонилась к ним и прошептала:              – Не всё решается силой. Не все наказания должны быть исполнены. Иногда нужно быть проще и добрее, но это ой как сложно и требует много мудрости.              Семён улыбнулся и легонько ткнул девочку подушечкой пальца в нос.              – Догнал, как видишь. Ошиблась. И с тем, что кому-то будет весело, кроме тебя, тоже ошиблась. И жук из-за этого умер.              Освободив Ульяну, парень поднялся и пошёл туда, где, по его мнению, располагалась столовая.              За спиной прозвучало тихое:              – Прости. Мне жаль. – И совсем тихо: – Ты почти как она, только ещё старше…              Наконец, пожав плечами, пионерка побрела своими тропами к спортплощадке.              – Я поступил правильно? – спросил Семён наконец показавшуюся Монику.              Та благосклонно улыбнулась.              – Мне кажется, более чем. А теперь тебе, думаю, путь на стоянку. Скоро смеркаться будет.              – Не вижу связи.              Японка хохотнула.              – Гравитацию ты тоже не видишь, но она есть. Хорошо сходить. А я пока прогуляюсь сама: поверь, сегодня больше не пригожусь. Вон туда иди.              Заложив руки за голову, она растаяла в воздухе.              Как и полагалось, новенького у ворот подобрала Славяна, отвела на площадь, велела направляться к столовой, а сама исчезла. И, конечно же, на крыльце орудовала юная взломщица.              – Хэнде хох!* – крикнул ей Семён.              Пионерка вся сжалась, припала щекой к двери и тяжело задышала. Уже через несколько секунд она выпрямилась и, краснея от гнева, выпалила:              – Ты… Чего это ты?..              Парень усмехнулся.              – А как же «нихт шиссен»?*              Алиса усмехнулась уже почти по-доброму, но быстро вновь приняла гневный вид.              – И что это мы тут делаем?!              Договорить ей не дал Семён.              – Мы? Возможно. Зависит от того, почему здесь ты. Так почему?              Девушка хмыкнула, но тут же с печальным видом обняла себя за плечи.              – Булок с кефиром я хочу: не наелась.              Парень кивнул.              – Значит, мы. Меня Славя пригнала, – Двачевская сжала зубы от гнева и побагровела. – Сказала, раз не поел, поможет булками и кефиром в столовой. Сама пока пошла соседку предупредить, скоро здесь будет.              Пионерка цыкнула, обида, грусть и недовольство попеременно сменяли друг друга на лице, пока не уступили место брезгливости.              – Ну, значит, мне пора отчаливать. Чао. За тобой д…              Она соскочила с крыльца и замерла, когда Семён щёлкнул перед ней пальцами.              – Намылилась куда? – Он наклонил голову и ухмыльнулся. – Ты хочешь есть, я хочу есть. Помощница вожатой идёт кормить голодающих. Вывод очевиден.              Двачевская хмыкнула.              – Отнюдь.              – Скажу, что по дороге встретил тебя – дескать, ты Славю искала, чтобы перекусить. Типа бросилась за нами тогда с Ульяной и тоже не поела нормально.              Девушка хмыкнула.              – А котелок варит. Даже не знаю, что сказать, – в конце она улыбнулась почти робко.              Семён пожал плечами.              – Допустим, что за тобой должок.              Алиса усмехнулась.              – Вот ещё!              – Семён, я… – раздалось из-за спины. – Али-и-иса? Что ты тут забыла? – уже строго закончила помощница вожатой.              Парень поднял палец, привлекая внимание Слави.              – Так. Не строжься. Меня ты нашла, а её – нет. Мы оба из-за шалости Ульяны остались голодными. Подсоби, пожалуйста.              Блондинка тяжело вздохнула.              – Конечно. За этим я, собственно, и здесь.              Хмыканья и смешка с лавочки никто не услышал ровно так же, как не увидел японку.              «Ага, конечно. Закадрить ты Семёна надеялась – что на заботу клюнет. На личную, а не за лагерем, целым выводком. Ну-ну».              Когда Славя ушла на кухню за кефиром и булочкам и оставила Семёна и Алису за столом, рыжая, красная до невозможности, прошептала: «Знаешь… спасибо…»              Опрашивать новенького при сопернице помощница вожатой постеснялась, так что разговор не сложился.              Алиса упорхнула вперёд всех, за ней – Славя. А Семён остался удивлённо взирать на ключи в замочной скважине.              – Хм.              Он оглянулся, надеясь на помощь в решении. И пусть люди были совсем близко – они замерли в ожидании и не только не планировали помогать, даже на глаза показаться не желали.              – Ладно, потом верну. А то ещё потеряют, если не того хуже – стащат.              Он пожал плечами, убрал связку в карман и зашагал в сторону домика Ольги Дмитриевны. Это был тяжёлый день. На площади парень даже не обратил внимания, что кто-то мог спокойно читать (или неспокойно дожидаться его с книжкой в руках – кто ж разберёт).              – Довольна собой, Мяуника? – присела рядом с Воспитателем на лавочку Юля.              Японка усмехнулась.              – Думаю, вполне. Кажется, эту неделю все посвятят жизни.              Зевнув и пожав плечами, Моника закурила.              – Опять ты их… – осуждающе промурлыкала девушка-кошка.              Затяжка.              – Может быть, однажды брошу. Но не сейчас. Я пока сама не своя.              Юля хитро улыбнулась.              – Потому что пока сама не его? – Кивок. – Мне кажется, тебя мучает какой-то вопрос.              Воспитатель тяжело вздохнула.              – Я так устала… Мне сейчас кажется… – она затянулась и выпустила дым, – что я какая-то старая, что мне не то что восемнадцать – всего немного за тридцать только по какому-то странному недоразумению. Как ты со всем этим справляешься?              Девушка-кошка задумалась, потом пожала плечами.              – Люди. У вас всё иначе. Тот же возраст. Сначала вы дети, потом как бы взрослые, потом старые – и каждый раз недовольны и хотите быть кем-то другим…              Моника хрипло рассмеялась.              – Есть такое. А ты?              Юлин смех был чистым, звонким и игривым.              – А я – это я! – она потрепала японку по волосам. – А ты не кисни. Главный секрет в том, чтобы делать то, что хочется, так, как можешь и хочешь. Потому что это и есть ты.              – Буду считать это самопознавательным советом дня от тебя.              Девушка-кошка важно подняла палец.              – Советом ночи!              Моника рассмеялась.              – Ты чудо.              Юля улыбнулась.              – Могу дать ещё один совет: будь там и с теми, с кем можешь быть, кому нужна и кто тебе нужен.              Губы японки беззвучно произнесли: «Ми-ку».              Подмигнув, Юля исчезла. Моника не могла поручиться, что это не иллюзия, но последней в воздухе как будто растаяла добродушная улыбка.*              – Действительно, сегодня первый день – и стоит увидеться хотя бы сейчас, на исходе.              Бросив окурок в урну, японка перенеслась в музклуб. Темно и пусто. Ожидаемый результат.              Осторожно открыла дверь кладовки…              Резко, рывком, прогоняя лезшие в сознание картины, распахнула зажмуренные глаза. Пусто.              – Уф-ф-ф…              Моника постояла ещё немного. Голова кружилась от волнения, и требовалось прийти в норму. Наконец девушка, собравшись, перенеслась к крыльцу домика Мику.              Деликатный стук. Какое-то шевеление внутри. Недовольное бурчание. Быстрые и громкие звуки.              – Всё в порядке, это свои… – крикнула Моника.              Звуки стали тише и размереннее. Спустя несколько мгновений на пороге показалась Лена. «Свои» (а тем более с женским голосом) удостоились видеть пионерку не при параде, но всё же полностью одетой: рубашка с расстёгнутым воротом и без галстука, кривовато севшая юбка.              – Извините за позднее вторжение. Я воспитатель второго отряда и подруга Мику.              Губы Лены скривились, а один глаз зажмурился.              – Мику уже спит.              Моника пожала плечами.              – Спит она чутко, но, если не проснётся, ничего страшного. Но увидеть меня в первый же мой день в лагере, думаю, хотела бы.              Пожав плечами, Лена повернулась, давая дорогу, и японка спешно зашла. Дверь захлопнулась, погружая домик в темноту.              Моника коснулась плеча подруги и нежно произнесла:              – Ну вот я и добралась до тебя, соня.              Пионерка заворочалась, застонала, а потом полуоткрыла глаза.              – При-вет. Я не Соня. Меня Мик-ку зя-а-а-авут… нет, прав-да-а-а… А? – Она тряхнула головой, окончательно приходя в себя. – А? Моника! Привет! – Девушка рывком поднялась и обняла подругу. – Рада, что ты заглянула ко мне! Думала, сегодня уже не судьба. Ну, в общем-то, ладно: у тебя много забот, но, думала, завтра точно увижу, а ты уже здесь. Здорово-то как!              Мрачная тень, стоявшая за спиной Моники, наконец отступила, в лунном свете что-то блеснуло всего на миг и скрылось насовсем. Лена со спокойной душой легла на кровать и укрылась.              – Может, выйдем, чтобы не мешать твоей соседке? Посидим на крылечке, поболтаем? – предложила Моника.              – Заодно и Лену тревожить будем меньше, – согласилась подруга. – Или ты об этом и сказала? Кажется, на улице я проснусь окончательно и буду говорить поменьше глупостей.              Свежая лунная ночь настраивала на философский лад, а огонёк сигареты казался ещё одной звездой на небосклоне.              Посидим поболтаем о вечном       В никотиновом дыме свечей.       Дух у каждой страдаеньем отмечен,       Но не стали навеки черствей.              Ночь сдирает все краски и маски –       Фонарём бледным светит луна.       Слово за слово в лоб, без опаски,       Ведь общение пьётся до дна.              Места нет кривотолкам, сомненьям       Там, где ночь расстелила вуаль.       Каждый день – это новый шаг к смерти,       Где ничто уже будет не жаль.              Но пока – поболтаем о вечном       И закурим ещё по одной.       Мы себя разговорами лечим,       Сон меняя на хрупкий покой.              Через некоторое временя Мику начала безнадёжно клевать носом, потому была отправлена досыпать. Моника перенеслась к себе в домик, разделась в темноте и легла, надеясь без снов набраться сил перед новым днём.