4
23 декабря 2020 г., 14:38
Чай дома у Розье хреновый. С молоком и не такой крепкий, как дома. Вряд ли так в его паршивой Франции кто-то пьет, но Долохов ничего не говорит. Ему вообще после выхода из Азкабана говорить много не хочется. Пожалуй, за столько лет сформировались новые привычки. Впрочем, Розье тоже не треплется, как это бывало раньше. Лишь двигает к нему тарелку с печеньем трясущейся рукой и откидывается на спинку стула.
— Без Эвана здесь тихо, — вот и все, что он говорит.
Долохов зачем-то кивает, хотя не то, чтобы замечает оглушающую тишину.
В его доме тише. В его доме даже домовика нет, так что проще раз за разом приходить к тому, кого раньше и другом лишь сквозь зубы мог назвать пару раз в год.
Они оба что-то потеряли, им обоим вроде как положена особая награда за преданность Лорду, только Долохов нихуя в награды уже не верит, идет упрямо за старыми принципами, потому что другой дороги для себя не видит и не знает.
Чашку ставит на стол, игнорируя блюдце, и хмурый взгляд переводит на Розье.
— Твоя племянница совсем спятила.
— А разве не все мы спятили, Антонин?
С губ Розье срывается горькая усмешка, он чашку в руки берет и выливает чай из нее на ковер.
— Беллатриса обезумела, мой сын умер, а Малфоям я сейчас и вовсе не завидую. Хорошо, наверное, быть одиночкой вроде тебя.
Долохов молчит. Следит почти безразлично за тем, как эльфы кидаются оттирать пятно чая от ковра, и нихрена хорошего не видит.
Все кажется каким-то другим после побега, организованного Лордом. Все кажется бестолковым и однообразным. И нет, он все еще верит в Лорда, все еще верит в его победу, но больше не понимает, на кой хер оно ему-то всралось.
— Herovo, — выдыхает Долохов.
Розье не переспрашивает, как бывало раньше. Более того — Розье будто и не слышит его. Быть может, он бы понимал его чуть лучше, имея хоть какую-то семью. Зная, что такое — потерять сына. Только Долохову давно уже ничто не дорого. В той, другой жизни до Азкабана было что-то, но сейчас осталась лишь неуловимая тень, а он становится собой из прошлого желанием не горит.
Чай, конечно, говенный, но лучше такой, чем никакой вовсе.
Метка жечь начинает почти синхронно. Розье закатывает рукав белой рубашки с рюшами, смотрит несколько обреченное на свое предплечье.
— Нам пора, — говорит.
Долохов кивает — в какой-то уже там раза за сегодня, — делает еще один глоток.
— Иди, — почти хрипит. Голос после Азкабана кажется чужим, странным и будто бы совершенно ему не принадлежащим. — Я допью чай и приду.
— Хочешь заставить Повелителя ждать?
— Нет, — парирует Долохов. — Хочу допить свой гребанный чай. Иди.
Розье трансгрессирует, не повторяя вопроса. Долохов болтает чаинки в чашке и все никак не может вспомнить, что же там было такого важного до тюрьмы, что он умудрился забыть.
