не беси, suka

Зима в семьдесят первом была длинной. Весна кажется ложной, неправильной и странной. Серое британское небо давит пленкой, дышать нормально не дает; а сочная трава кажется пластиковой. Вроде той, которая продается в магазинах для сада или куда еще эту херню ставят. Кому вообще может понадобиться пластиковая трава? Сахар на зубах хрустит, не промешанный и не растворившийся в чае. Странная и совсем не английская привычка, но от молока в чае всегда блевать тянуло; дома так никогда никто не пил. Если то место вообще можно было считать домом. Беллатриса взглядом его сверлит, ждет чего-то; а за эту длинную зиму он уже привык игнорировать эти ее раздражающие поначалу взгляды. Просто не реагировать и делать вид, что она смотрит мимо, смотрит не на него. — Ты хочешь что-то сказать, — произносит она вдруг; Долохов продолжает молчать. Языком по зубам водит и думает лишь о том, что сахара слишком много, а сам чай слишком холодный, чтобы в нем хоть что-то растворялось. — Говори уже. Он взгляд на нее скашивает всего на мгновение. Она никогда не была идиоткой; в этом, видимо, и весь смысл. Из троих Лестрейнджей самая талантливая та, которая Блэк по крови. Не то чтобы он раньше связывался с Блэками. — Тебе не хватает терпения, — вот и все, что он ей говорит. И злит этим. По тому, как она шумно вдыхает, понимает, что снова задевает ее тем, что щелкает по носу. А он, блядь, просто настолько уже привык говорить с ней как сраный наставник, которого из него сделали без его согласия, что иначе и не получается. Научить всему, что знает сам; характер ее все равно не сломать, не то чтобы он пытался. Он, пожалуй, должен был бы переломить ее пару раз, но вместо этого зачем-то позволял оставаться на ночь, позволял тихо рыдать себе в грудь, когда у нее тряслись руки, а из головы никак не шли первые трупы. Лучше бы уж и правда сломал ее пару раз, чем все это. — Будем играть в терпение или как? Долохов чашку в сторону отставляет, сахар все еще хрустит на зубах, поворачивается к ней лицом и сначала просто молчит. Смотрит на нее и ждет чего-то. Она бровь вопросительно выгибает. — Говори уже, и покончим с этим. — Как прикажет мадам, — он усмехается криво, почти слышит даже, как она скрипит зубами. А потом вдруг совершенно серьезно: — Дальше тебя тренировать будет Розье, это дело решенное. Она на ноги подрывается резко, выдает себя с головой практически этой тупой злостью, выдает себя и даже не понимает этого, а он смотрит на нее тупо, смотрит на нее почти скучающе. И еще до того, как она рот открывает, знает, что именно она скажет. — Ты обещал довести меня до конца. Ты! Не Розье. — Какая разница, малая? Я научил тебя тому, что знаю, он научит тому, что знает он. Два наставника лучше одного. Особенно такого херового, как я. Долохов видит, как она открывает рот, как заставляет себя его закрыть едва ли не в самый последний момент. И хочется за это встряхнуть ее, хочется напомнить ей, что одно дело трястись ночами от страха и прижиматься к нему, когда он даже лица ее разглядеть не может, и совсем, блядь, другое дело так откровенно цепляться за него днем. — Что я говорил тебе про привязанности? Беллатриса зубами впивается в нижнюю губу, смотрит четко ему в глаза — и злится. Настолько откровенно злится, что, кажется, может просто взять и кинуть в него Круциатусом, просто ради мести; просто впервые не ради каких-то там тренировок и проверок на выносливость, а потому что он действительно ее достал. — Их быть не должно, — цедит она почти что сквозь зубы. Он кивает коротко. — Тогда тебе будет все равно, с кем именно ты закончишь свою подготовку. Он мог бы сказать «свободна», мог бы сказать «пошла nahuy из моего дома», мог бы просто сказать «проваливай», но вместо этого только смотрит. Смотрит и говорит: — И будет лучше, если ты не будешь приходить сюда по пустякам, понимаешь? — Ты все равно никогда мне не нравился, — она влезает в старую шкуру, она натягивает ее и не понимает, что та слишком мала, та рвется, дырами исходит. — И от тебя воняет. Он усмешку давит на последние слова. И не напоминает, что рядом с ней практически не пьет. Лишнее.

***

Без жены Лестрейнджа мир снова стал прежним. Таким, каким и был всегда до нее, каким будет и после. Сменяемый запоями, пытками, очередными самоубийственными поручениями от Лорда и тяжелым похмельем по утрам. Несколько раз в месяц только домовик на кой-то хрен приносит от нее письма, которые он непременно сжигает, даже не открыв. Срать, что она может там писать; он больше не ее наставник, ему плевать на нее. И на то, что с ней дальше станет. Либо она адаптируется в сугубо мужском обществе Пожирателей, либо станет одной из, либо ей никогда и не было места среди них. Долохов ненавидит получать эти чертовы письма; еще больше он ненавидит, когда она все-таки приходит. Стоит в дверях его гостиной, поджимает губы и кутается в свою длинную мантию, которая точно стоит дороже, чем вся его халупа. — Проваливала бы ты лучше, — говорит он ей в который раз уже; и от одного взгляда на нее тянется к бутылке. К полупустой бутылке, стоящей рядом с диваном. — День был и без того govno. У нее губы шевелятся беззвучно, повторяя за ним это чужое для нее слово. И она только спрашивает достаточно тихо: — Можно зайти? От этого вопроса у него смех нервный, у него смех хриплый, и он все же делает глоток прямо из бутылки, на всякий случай еще и второй. — А что Руди скажет? — Плевать мне на него. Он злится, когда она все же делает сначала один шаг, потом другой, третий. Он злится, когда она снимает мантию и вешает ее на спинку стула. Наблюдает за ней и злится. Башка плывет и трещит, а он злится, когда она просто садится рядом и руку к его руке тянет. — Ты ничему, blyad, не учишься, — Долохов почти рычит, руку из ее пальцев не просто выкручивает, почти вырывает. А она смотрит на него, глаза бы вырвал ей, если бы мог, за все эти сраные взгляды. — Зря ты пришла, малая. Я пьяный, уставший и уж точно больше никто для тебя. — Никто, — слишком просто соглашается она, откидывается на спинку дивана и смотрит куда-то перед собой вперед. — Знаешь, Энтони… — Антон. Она улыбается, взгляд на него скашивая. — Я помню, — говорит. И продолжает: — Иногда проще, когда рядом с тобой никто. Он предплечьями о собственные колени упирается, ставит бутылку на пол и просто молчит. Молчит, потому что какого хера он вообще может ей сказать? Какого хера? И когда он лицом утыкается в собственные ладони, когда продолжает тупо злиться и на нее, и на себя, сраная зима семьдесят первого возвращается; потому что она обнимает со спины осторожно, ладонями на груди останавливается и выдыхает тихо: — Я скоро уйду, но можно мне сейчас остаться? Еще тише: — Я с ума сойду в этом пустом поместье. Долохов только сжимает одну из ее ладоней в своей руке и давит пьяный смешок. — А говорила, что ты из крепких. И какого-то хера снова позволяет ей остаться.