Преподаватель

      В Нью-Йорке шёл мелкий дождь. Я сидел на широком подоконнике у настежь открытого окна учебной аудитории, пытаясь сконцентрироваться на монотонном уличном гуле, который помогал мне избавиться от роившихся в голове мыслей. Они были лишними, навязчивыми и совсем ненужными. Я закрыл глаза, надеясь по-максимуму вобрать в себя шум машин, гудков, людских разговоров и чьего-то резкого смеха. Если честно, я бы хотел раствориться и стать этим шумом, но не мог. Всю ночь мне пришлось писать аналитический доклад по философии, в которой я, к слову, не понимал ни-чер-та, и именно это подкосило меня окончательно. Я просто жутко устал.       Моё минутное спокойствие прервал одногруппник, уже несколько раз крикнувший: «Фрэнк, да закрой ты уже это грёбаное окно, холодно же!». Я нехотя слез с облюбованного места, прикрыл створки и уселся за свою парту на первом ряду прямо перед преподавательским столом. Где-то через минуту должна была начаться эта пресловутая философия, на которую я убил так много времени за последние пару дней. Мистер Уэй пришёл ровно в 9:00. Он был пунктуален, неизменно заходил в класс с точностью до минуты, всегда в идеально выглаженном костюме и с одинаково безразличным выражением лица.       — Мистер Айеро, вы на сегодня должны были сделать сравнение философии Гоббса и Локка, вы готовы? — спокойным тоном спросил преподаватель, на что я кивнул, нервно сглотнув. Мне никогда не нравилось выступать у доски, особенно на этом предмете, поэтому выходил я как можно медленнее, стараясь до последнего оттянуть момент, надеясь, что именно сейчас и именно на нашу аудиторию упадёт метеорит, и мне не придется позориться с этим отстоем, который я имел смелость определять как «доклад». К сожалению, не произошло ничего такого, и мне пришлось начать.       Мистер Уэй слушал, как всегда, скучающе. Он не подавал виду, держась практически безупречно, но я уже столько раз видел этот абсолютно безразличный, пустой взгляд, когда отвечали другие, что не оставалось никаких сомнений: в этот раз ситуация никак не изменится. Это ещё больше подрывало мою уверенность в том, что я говорю, отчего я начал только сильнее запинаться. Во рту резко пересохло.       Внезапно преподаватель обернулся и пристально посмотрел на меня, от неожиданности я замолчал, а потом опустил глаза, потому что боялся смотреть прямо на него. В голове пронеслась мысль, что, наверное, я сказал какой-то бред, и сейчас он начнёт меня унижать. Он делал так иногда. Нет, мы ни разу не слышали от него настоящих оскорблений, мистер Уэй был слишком правильным для этого. Просто он начинал с какой-то выводящей из себя снисходительностью объяснять, почему ты не прав, а тебе ничего не оставалось, кроме как стоять и соглашаться. Потом он спрашивал: «И что, может, вам есть что сказать?». А через минуту гробового молчания разочарованно сажал на место со словами «Даже для вас это должно было быть несложно». Слышали? «Даже для вас». Вот что было унизительно. И я был готов. Я знал, что это произойдёт. Всё внутри сжималось только от мысли, что он скажет это и мне. Для мистера Уэя я категорически не хотел быть этим «даже для вас». Для кого угодно, но не для него.       Меня спасла лаборантка, заглянувшая в аудиторию.       — Мистер Уэй, можно? Я принесла вам, вы просили… — девушка помахала какими-то бумажками и улыбнулась. Преподаватель медленно моргнул и перевёл взгляд на прервавшую нас гостью, кивая и сдержанно улыбаясь в ответ. Я готов был поклясться, что он не хотел от меня отворачиваться. Но скорее всего, я лишь выдавал желаемое за действительное. Девушка продефилировала до его стола и отдала бумажки. Она была очаровательной и явно заигрывала с ним. На самом деле, очень многие девушки пытались его заполучить, да взять хоть нашу группу. На прошлой неделе Оливия Хопкинс принесла ему какую-то маленькую коробочку и оставила перед парой на столе, приложив записку. И это всё совсем не удивительно. Мистер Уэй был не просто симпатичным, он был красивым. Всегда ходил в идеально сидящем на нём костюме, снежно-белые волосы подчеркивали его благородную бледность, острый нос придавал ему какой-то задорности, а когда он улыбался, то выглядел, как самый невинный на свете ребёнок. Только вот он почти никогда не улыбался и на заигрывания никогда не отвечал. Например, после той пары я увидел, как он выкидывает подарок Оливии в мусорку, даже не прочитав записки. Эта его неприступность очень расстраивала всю женскую половину нашего университета. И меня. Мистер Уэй был очень молод, не старше 30, но уже доктор наук. Говорили, что он какой-то невероятный гений-вундеркинд с бешеным IQ, что закончил школу экстерном, что уже успел получить какую-то там премию от правительства за свои заслуги, что университет изо всех сил цепляется за него, платя очень даже крупную сумму денег, и боится, что его переманит к себе Гарвард, который недавно уже делал ему заманчивое предложение, от которого мистер Уэй всё-таки отказался. После этого всего не остаётся сомнений, почему он думал, что мы тут все идиоты. Потому что, по сравнению с ним, мы и правда ими являлись.       Лаборантка вышла и закрыла за собой дверь. Мистер Уэй снова посмотрел на меня и холодно спросил:       — Это всё, конечно, очень здорово. Я вижу, что с поиском информации проблем у вас не возникло. Но вы сами что думаете об этих теориях? Я хочу слышать ваши мысли, а не те, что вы слизали с моей статьи. Вы же знаете, что вы сейчас по ней мне отвечаете?       Я почувствовал, что густо покраснел. Нет, я не знал. Это была просто очередная ссылка в интернете, и я не додумался даже посмотреть автора. Глупый Фрэнк. Нужно было собраться с мыслями и ответить. К своему удивлению, я даже не стал мямлить (чего от себя и ожидал), а достаточно уверенно произнёс:       — Мистер Уэй, мне правда всё равно. Это к моей жизни вообще никак не относится.       В этот момент в глазах преподавателя, почти незаметно оживившегося, блеснул отдалённый огонёк интереса. Моё сердце пропустило удар: я не вляпался.       — Мистер Айеро, я бы хотел, чтобы к следующему занятию вы написали мне тысячу слов о том, почему вам всё равно. Садитесь.       Или вляпался. Я кивнул и направился к своему месту, глубоко вздыхая. Лучше бы я вообще ничего не говорил. Он не мог просто так задать мне это задание, наверное, он ждёт от меня чего-то определённого и умного. Но что я вообще там напишу? Для такой темы даже тысяча слов звучит многовато.       Больше на этой паре преподаватель на меня внимания не обращал, также не проявлял никакого интереса и к остальным выступающим. В какой-то момент он начал безразлично вырисовывать что-то на листке бумаги. А я не отводил от него глаз. Он мне очень нравился. Или мне казалось, что нравится? В те редкие моменты, когда мистер Уэй смотрел на меня, мне хотелось улыбнуться или сказать что-то, что его впечатлит. Но первое я сделать не решался, а второе просто не мог. Казалось, его ничто и никто не впечатляет. Он вообще был очень холодным. Мне было интересно, какой он дома, какой с семьей, как он себя ведёт, когда ходит в бар с друзьями. И ходит ли он вообще в бары? И есть ли у него друзья? Не может же он быть всегда таким каменным, есть ведь люди, с которыми он другой? Есть же, правда?       Прозвенел звонок. Мистер Уэй резко встал и вышел из аудитории, на ходу кинув что-то про задание на следующий раз. Я вздохнул, собрал свои вещи и тоже вышел вместе со всеми. Впереди было еще три пары, а я уже устал. В голове крутились мысли о той тысяче слов. Это легло грузом мне на плечи, так что я надеялся начать как можно быстрее, чтобы также быстро от этого избавиться, поэтому плюнул на оставшиеся предметы и поехал домой.       Я жил на Манхэттене, через улицу от Центрального парка. Наверное, аренда была очень дорогой. Я никогда не задумывался об этом. Мои родители были очень богаты, я бы даже сказал - до неприличия. Я всегда получал то, что хотел, и даже больше. Чаще всего людям казалось, что это должно делать меня невероятно счастливым. Но, если честно, это скорее загоняло в угол. Всегда есть вторая сторона медали. Родители покупали мне всё, потому что им некогда было проводить со мной время. Они забывали о моём дне рождения, потому что бизнес и светские тусовки были важнее. На восемнадцатилетие родители подарили мне очень дорогую машину, но пригнал её ассистент отца. Сам же отец только через месяц спросил, откуда она у меня. Я так разозлился, что разбил её в тот же вечер. Авария не была ужасной, меня выпустили из больницы всего через несколько часов. Но дома никто не поинтересовался, как я себя чувствую. Они лишь хотели знать, нужна ли мне ещё одна такая же. Единственное, что их правда волновало, так это моя репутация и способность унаследовать семейный бизнес. Фрэнк Айеро — долгосрочный актив. Актив, который, по их мнению, норовил потерять свою ценность, потому что был недостаточно предприимчивым, уверенным в себе: ему не хватало лидерских качеств, он не стал президентом школы, капитаном команды по футболу, не закончил школу с отличием, не говорил на нескольких языках, не был гением в экономике, или математике, или в чём-то ещё. Я был недостаточно выдающимся.       Они вкладывали максимальное количество денег в мой имидж. Они пытались проплатить моё поступление в Стэнфорд, в который я очень не хотел идти. Я терпеть не мог таких же богатых детей как я сам, они были слишком заносчивыми, иногда глупыми, но, чаще всего, очень загнанными внутри, а значит - до предела жестокими. Я вырос не таким, поэтому среди них чувствовал себя отбросом. В итоге мы сошлись на Колумбийском, потому что учиться не в Лиге Плюща я не мог. Как бы они смотрели после этого в глаза своим друзьям и партнёрам?       Мою жизнь спланировали ещё тогда, когда мама была беременна. И я практически не мог отступать от этого плана, потому что ещё с самого детства принял его неизбежность. Мне никогда не приходилось бояться за своё будущее, решать, кем я стану, когда вырасту, зато приходилось чувствовать себя загнанным в золотую клетку, ключ от которой был у мамы с папой. И даже если бы они её открыли, я бы неподвижно остался сидеть на своей жёрдочке, потому что другой жизни просто не представлял.       Дверь квартиры захлопнулась за мной, я кинул рюкзак в угол и прошёл в гостиную, не разуваясь. Мне нравилось жить одному. Мне нравилось, когда за мной не ходили уборщицы, повара, репетиторы, водители, няньки. Я чувствовал хоть какую-то иллюзию свободы. Плюхнувшись на кремового цвета диван, я взял ноутбук с журнального столика и открыл текстовый редактор. Меня ждали долгие и вялые несколько часов объяснения того, почему мне плевать на Гоббса и Локка вместе взятых.