Рябина в огне

Едкий дым горящей деревни душил Окинаву. Грохочущий жар пламени, пожиравшего дома и взметающего языки к чёрным беззвездным небесам, обжигал сетчатку и кожу девушки. Вонь жжёного мяса и внутренностей выворачивала желудок Цутому наизнанку. Она практически теряла сознание. Кровь из разодранного плеча пропитала форму, рука безвольно болталась. Казалось, Окинава чувствовала запах паленых волос. Сломанные рёбра царапали мышцы при каждом тяжёлом, поверхностном вдохе. Дыхание сопровождалось пузырьками крови на разбитых, сухих губах. Кровь тут же запекалась на них липкой корочкой. От недостатка кислорода, кровопотери и пульсирующей боли по всему телу, девушка с трудом фокусировала взгляд на фигуре демона, одиноко стоящего посреди вырвавшейся из-под земли преисподнии и безразлично взиравший на сотворенные им зверства. Цутому знала, что его глаза видели и нечто более ужасное. Она неверным движением сжала целой рукой рукоять клинка. Колени дрожали, грозясь вот-вот подкоситься. Но тогда лежащую за ней без движения и признаков жизни Хонго будет некому защитить. В горле давно пересохло и истребительница демонов тщетно пыталась сглотнуть. Окинава боялась сделать даже шаг по направлению к прародителю о'ни, зная, что это бессмысленно. Она уже труп и вскоре упадёт подле товарищей, оставив своё тело во власти огня. - Должен сказать, - бесцветный голос Мудзана с трудом пробивается через треск пламени и грохот обваливающихся крыш - что с годами ваша страсть к самопожертвованию мне порядком приелась. Ты могла бы убежать и никто не осудил бы тебя. Всë равно свидетели произошедшего здесь мертвы. - Эцуко жива, - девушка говорила на одном упрямстве - я не брошу еë. Кибуцуджи переводит взгляд на Хонго, беспристрастно изучая её изломанное тело. - Не надолго, - равнодушно замечает прародитель о'ни. Цутому поджимает губы. Истребительнице демонов известно, что Мудзан видит и понимает больше неё. От этого становится гадко. - Я останусь с ней до конца, - пузырьки крови вздуваются на губах, перед глазами всë расплывается - "только бы не выронить клинок." Внезапно прямо перед ней вспыхивают алые глаза Кибуцуджи. Зрение на миг становится невыносимым, иным. Все чувства обострились, а стук сердца стал безумно быстрым. Окинаве кажется, что она вот-вот умрет. Девушка проснулась, судорожно втягивая воздух через стиснутые зубы. Кто-то громко распахнул ставни окон, впуская шум утра и солнечный свет в комнату, и вытаскивая тем самым истребительницу демонов из преследующего во снах воспоминания. - Вставай, Цутому, - от голоса Санеми не скрыться под одеялом - ничто так не лечит душу, как хорошее пизделово. - Отъебитесь, Шинадзугава-сан, - простонала Окинава, утыкаясь лицом в подушку. - Хватит пылью на футоне порастать! - возмутился мужчина, судя по громким шагам, приближающийся к ней, что не сулил ничего хорошего. - Я не порастаю! - глухо кричала в подушку девушка, пытаясь урвать ещё пару драгоценных минут сна. - Я сказал, - Санеми уже стоял рядом, угрожающе нависнув над охотницей - подъëм! В следующую секунду клинок Столпа ветра вонзился в пол, неподалёку от головы Цутому. Окинава резко повернулась на бок и негодующе посмотрела на Шинадзугаву. - Вы ëбнулись? - сонно хлопая глазами, спросила Окинава - Зачем пол дырявите? - Моë поместье, - нахмурился мужчина, опершись о рукоять клинка с зелёным лезвием - хочу и дырявлю. Некоторое время истребители демонов мерились злобными взглядами, не желая уступать друг другу. Параллельно с этим занятием девушка думала, что не стоило после задания останавливаться у Столпа ветра. Так ведь и знала, что он в жопу ужаленный. - Да что вы от меня хотите, Шинадзугава-сан? - сдалась Цутому, страдальчески заломив брови - Я же хожу на задания, убиваю о'ни, а не провожу все дни в рыданиях над прахом бабули, хотя могла бы. Что вам ещё от меня надо? Дайте поспать. - Ты не собрана, - сурово сказал Санеми, продолжая взирать на гостью. - Нет, вы меня доведете, Шинадзугава-сан, - Окинава перешла к угрозам. Девушка вытянула из-под одеяла руку и поднесла запястье к лезвию торчащего в полу клинка во вполне однозначном жесте. На Столпа ветра эта провокация не произвела особого впечатления. Мужчина просто бесцеремонно наступил на предплечье Цутому, прижав его к полу до того, как рука успела преодолеть оставшееся расстояние. - Это невежливо, - оскорбилась Окинава - вам значит можно дырявить пол, а мне заливать его кровью нельзя. - Совершенно верно, - не стал отрицать замеченную несправедливость Санеми и вернул меч в ножны - вставай, познакомлю тебя кое с кем. - Для начала встаньте с меня, - ворчливо отозвалась девушка.

* * *

Эцуко не знала сколько прошло времени с тех пор, как она устало опустилась напротив буцудана. Однако больное зимнее солнце уже взошло и его тонкая полоса разделяла девушку с семейным алтарём. Глядя на табличку с именем отца, Хонго вспоминала о прошлом, где она ни в чëм ещё была не виновата. Тяжёлое тёмное кимоно придавливало её к полу, не отпуская, не давая уйти. Эцуко бы рассказать отцу обо всём, что с ней произошло, найти утешение в его тëмно-синих, нескончаемо добрых глазах. Девушке хочется вновь стать маленькой, чтобы широкая мозолистая ладонь отца смогла полностью накрыть еë голову. Хонго рада была бы вновь тихо пробраться на тренировочную площадку, чтобы наблюдать за исполненным плавности и грации движениями родителя, сжимающего в руках клинок с длинным лезвием. А когда он её заметит и широко улыбнётся, вытирая лоб, стремглав броситься навстречу, влететь, не тормозя, и обнять крепко-крепко. Услышать, как отец наиграно охает, делая вид, что тоненькие ручонки Эцуко могут ему навредить. Девушка не хочет думать о смерти Кавамуры, о состоянии Окинавы, вообще ни о чëм. Дела клана ей не интересны, а клинок заперт в комнате матери. Хонго в заложниках у этого дома, своей семьи и фамилии. Неожиданно до ушей Эцуко долетает знакомый звук шагов. Мийо всегда ходит чуть быстрее необходимого, всë куда-то торопится. Девушка не ошиблась и через мгновение створка седзи отъехала в сторону и в комнату ступила средняя Хонго. Три сестры были друг на друга очень похожи, унаследовав практически все черты матери, мало что взяв от отца. У Мийо были те же лисьеватой формы угольные глаза, цепкие и острые, аккуратно уложенные чёрные волосы, в которых выделялись красивые заколки. Она отличалась от сестёр и матери лишь более вздернутым аккуратным носиком и чуть овальным лицом с миловидными чертами. - Вот ты где, - голос у девушки звонкий и такой же торопливый, что и шаги - матушка объявила собрание. Сестрица Кимико уже наверняка пришла. Нам не следует заставлять их ждать. Мийо быстро подходит и поднимает Эцуко с колен. Девушка безразлично следует за ней по широким коридорам поместья, разглядывая розовые цветы на нежно-зеленом кимоно сестры. Слуги почтительно кланялись Хонго, спешившим потакать очередной прихоти главы семьи. - Я понимаю, что тебе плевать, - Мийо всегда говорила отрывистыми, короткими предложениями, готовая в любой момент замолчать - но в этом доме есть правила. Надо их соблюдать. Не подставляй всех своим поведением. Эцуко тяжело находиться рядом с матерью. Она старалась избегать её, но Асуми не зря была главой клана. Глупо было надеяться спрятаться от женщины в её же доме. - Извините за задержку, матушка, сестрица Кимико, - Мийо вежливо поклонилась, входя в помещение. Девушка последовала за ней. Мать и старшая дочь имели почти пугающее сходство, особенно когда сидели рядом. Однако речь идёт не о внешности, хотя и в этом они были очень похожи. У Кимико и Асуми практически идентичная властная манера держаться, тот же горделивый взгляд, подавляющий тон голоса. Младшей Хонго даже казалось иногда, что они мыслят одинаково. От мрачного презрения в глазах матери и старшей сестры Эцуко стало тошно. Девушка не понимала зачем было приглашать её, если и так ясно, что никакого отношения к клану она больше иметь не хочет. Кажется, Кимико ненавидит её чуть больше, чем мать. Либо просто хуже скрывает это. В её элегантных движениях сквозит чувство превосходства и высокомерия. Похоже, ей так же невыносима мысль делить одно помещение, пусть и ненадолго, с Эцуко. Такая вот они семья. - Я чувствую запах благовоний, - Асуми проницательно изучает младшую дочь надменным взглядом - сейчас у нас достаточно дел и тратить драгоценное время на то, чтобы сидеть у буцудана неразумно. Девушка не пытается спорить. Нет ничего бесполезнее, чем пытаться доказать что-то матери. Поэтому Хонго просто стоит перед Асуми и сёстрами, словно она вновь в чём-то виновата. Под подавляющим взглядом матери Эцуко вспомнила Кавамуру. Даже когда старушка ругалась на них, переводя все бранные слова на свете, в её глазах никогда не было и толики того презрения, которым так часто награждала её Асуми. Поначалу нежность и ласка Сейко настораживала девушку. Ей чужда была та лёгкость, с которой Окинава бросалась к Кавамуре. Хонго отвыкла от теплоты отца и растерялась, встретив её в руках старушки, отчего-то считавшей двух юных, беспризорных истребительниц демонов своей семьёй. Эцуко не плакала со смерти отца, однако сейчас, впервые за столько лет, почувствовала, как защипало в носу. Такая ужасная глупость. Почему она не выбежала вслед за вороном Цутому, бросив остывшее, бездушное поместье? Почему не пришла проститься с Сейко, босой выбежавшей лютой зимней ночью им, раненным и уставшим, навстречу? Почему решила, что правила клана важнее похорон Кавамуры, заплетавшей ей с Окинавой волосы, ухаживающей во время болезни, провожавшей их туманным утром на задание и неизменно ждавшей возвращения? И всë же с Хонго что-то не так. Всë новые и новые вопросы резали её сердце на лоскуты, а она не проронила ни слезинки. Только не перед матерью, не перед сёстрами. Они давно забыли, что можно искренне кого-то любить.