Сказки Леса

      Ежусь от пронизывающего ветра, поднимая жесткий воротник камага* из плохо выделанной кабаньей кожи. Отросшие волосы, неловко обкромсанные ножом, прикрывают шею, сохраняя крупицы тепла. Если честно, ветер не так уж и холоден, а я мерзну совсем по другой причине.       Собирающиеся на ночевку совы пушистыми комками падают на ветви, рассаживаясь и изредка перекликаясь между собой. Не обращают на меня никакого внимания, наверное, уже привыкли за столько времени. Топчутся, цепляясь кривыми когтями за толстую кору, топорщат перья, таращатся круглыми, как вечерняя необкусанная луна, глазами.       Ветер касается волос, перебирает, что-то нашептывает в ухо, но я его не слушаю. Я жду. Жду, когда темнота на горизонте расползется по всему небу, а из пылающего золотом леса выйдет тонконогий олень с ветвистыми рогами. Невесомо, не оставляя следов на опавших листьях, пересечет небольшую полянку и войдет в охранный круг уже человеком.       Засовываю руки в неглубокие карманы, нащупывая пальцем дырку в подкладе, морщусь, упираясь плохо выбритым подбородком в застежку — на самом деле понятия не имею, что именно может выйти из Леса. Виэль существо непредсказуемое, тем более что сегодня — пограничная ночь, когда он переходит в другую форму, следуя законам природы и зову наступившей осени.       Ковыряю носком рассохшегося сапога слой листьев под ногами, на мгновение опуская взгляд. Я уже видел его в образе ворона и оленя, и теперь даже интересно, во что он перекинется на этот раз. Осень — итог года, зрелость всего сущего, что рождает Лес, и того, что за его границами. Птицы и звери давно обзавелись потомством, растительный мир отцвел, может быть, и я…       Шорох листьев заставляет встрепенуться и поднять голову. Чувствую, как вдоль хребта стекает пот, а внизу живота предательски холодеет — здоровенный волк, куда как больше своих лесных собратьев, смотрит в упор, не мигая.       Хозяин Леса вернулся, и только ветер знает, помнит ли он меня…       Отступаю в сторону, снова опускаю взгляд — нет сил смотреть в эти глаза, не по-волчьи синие, словно утреннее небо. Даже если меня не помнят, негоже заставлять хозяина ждать на пороге. Захожу в хижину первым, привычно подбрасываю в очаг толстых сучьев, притащенных несколько дней назад парой лохматых медведей. Снимаю камаг и придвигаю к огню большую бочку, стянутую проржавевшими ободьями. Проверяю воду — теплая, даже почти горячая. Еще немного, и можно будет мыться.       Интересно, кто будет ухаживать за ним, когда придет зима?       Виэль за моей спиной выдыхает шумно, чем-то шуршит, цокая когтями по выскребенному полу, который отмыли до теплого оттенка древесины в то время, пока я болтался в приграничье, пытаясь добыть еды. На мой вопрос, кто убирает и готовит еду, когда я ухожу на ночную рыбалку, лишь пожимают плечами и улыбаются так, что совершенно не хочется расспрашивать дальше.       — Жареная рыба? — хриплый голос заставляет вздрогнуть и я едва не роняю берестяной ковш.       — Да, — киваю, потом оборачиваюсь, медленно, задерживая дыхание.       Так и есть. Еще утром молодой, лет двадцати, парень, превратился в зрелого мужчину, а светлая прядь в черных, как уголь, волосах стала снежно-белой.       И чего я удивляюсь — лето закончилось, и виэль тоже возмужал.       — Удачно ловушку поставил, — пожимаю плечами, отводя взгляд.       И как он не мерзнет? Тонкая нижняя рубаха просвечивает, заставляя смущенно краснеть, а при виде босых ног хочется немедленно натянуть что-нибудь теплое.       — И озерного духа поблагодарил, — спешу уточнить, замечая, как сдвигаются темные брови.       — Это хорошо, — виэль внезапно улыбается, словно полуденное солнце в окно заглянуло, а мое сердце замирает на мгновение, пропуская удар. — Негоже с соседями воевать, одно дело делаем.       Киваю, отворачиваясь и скрывая растерянность за привычными делами. Все это глупости, метания плоти. Все же больше полугода живу в этой глуши, где о женщинах и не слышали, а виэль — и вовсе мужчина. Весной — длинноногий подросток с диковатым взглядом ярко-синих глаз, летом — молодой мужчина, а сейчас… Трясу головой, отгоняя навязчивое видение. Мужчина, и все тут. К зиме совсем заматереет и станет старше меня. Отросшие ниже лопаток волосы пробьет сединой, тонкие длинные пальцы покроются шрамами и огрубеют, пожелтеют пластинки ногтей от пороха и табака, а темные губы станут жесткими и сухими…       Трясу головой еще сильнее — ничего из того, что себе напридумывал, не случится. Никто не видел виэля глубокой зимой, в канун нового года, когда заканчивается его короткий путь. Но говорят, что в последний день месяца Вепря он прячется в глубокую нору и там умирает, а наутро из норы выходит молодой виэль — новый хозяин Леса, приносящий весну.       Может быть, это не такое уж вранье — этого я встретил ранней весной. После чертовой охоты на медведя-шатуна, за которым погнался, не обращая внимания на окрики сотоварищей. Дурной зверь помял меня сильно, словно в наказание за самоуверенность, убил двух верных псов. А потом исчез, словно и не был вовсе. И когда после самой длинной ночи в моей жизни я увидел утром черного ворона, который вдруг превратился в мальчишку-подростка, подумал, что костлявая добралась и до меня.       Никогда не верил в бабьи сказки, но все оказалось правдой — и этот оборотень, и хижина в Лесу. Виэль поднял меня на ноги за две недели, срастив разорванные ткани и мышцы. Вылечил — и оставил в хижине. Вроде бы и не пленник, но дальше незримых границ вокруг поляны и небольшого участка у озера я так и не смог пройти. Воздух густел и становился плотным, давя в грудь и отталкивая назад. Пришлось смириться.       Но теперь, с началом осени, у меня появилась небольшая надежда. В укромном месте, о котором не знал мой хозяин, я собирал то, что понадобится для побега — сушеную рыбу, вяленое мясо, теплые вещи, принесенные виэлем с жертвенных камней, а может и снятые им же со случайных путников. Нужно было дотерпеть до нового года и потом еще один месяц. До того момента, как он заснет своим последним сном.       — Будешь ужинать или сначала обмоешься?       — Омовение, — виэль кивает и раздевается так быстро, что едва не роняю медное блюдо с закованным в глиняную корку карпом.       Ставлю карпа на стол, придвигаю к жареным карасям, таким большим, что едва впихнул на сковороду при готовке. В общем, тяну время, как только могу, стараясь не смотреть на гладкие смуглые ноги, длинные и сильные.       Виэль забирается в бочку без моей помощи, и я даже не хочу думать, как он сейчас выглядит. Добавляю к медленно тлеющим сучьями еще один и протягиваю плошку с мыльным отваром. Отхожу в сторону — виэль не любит, когда к нему притрагиваются без надобности, и вполне успешно моется сам, а я наблюдаю за ним против воли, словно никогда не видел мужчин в городской бане.       Помогаю обмыться, напоследок обкатывая из ковша прохладной водой, и уже в самом конце нечаянно касаюсь влажного тела рукой. Он горячий и прохладный одновременно, с четкой вязью тугих мышц под шелковой, словно у дорогих продажных женщин, кожей. Сглатываю ставшей тягучей слюну и протягиваю чистую рубаху и штаны. Грязную воду, как и посуду после трапезы, и испачканные вещи, можно не убирать. К утру все волшебным образом исчезнет и выстирается само. Уверен, что и готовить вовсе не обязательно, но виэль не противится, а я не настаиваю — хоть какое-то дело позволяет не думать о тех вещах, которые только расстраивают.       Ужинаем молча, виэль — спокойно и расслабленно, жмурясь от сытной пищи, а я вслушиваюсь в набирающий силу ветер снаружи. И хотя за все время, что я тут живу, не было сильной грозы или плохой погоды, происходящее мне не нравится.       После ужина составляю посуду в угол, прикрывая куском небеленого холста и оставляя всю грязную работу старательным невидимкам. Помогаю заплести в тяжелую косу влажные волосы, стараясь не вдыхать исходящий от виэля странный запах — чуть острый, дождевой, с оттенком начинающих преть палых листьев, но такой притягательный, что от слишком глубокого вдоха начинает кружится голова.       — Люди странные, — он поднимает голову и смотрит на меня снизу вверх уже знакомым взглядом — вроде бы рассеянным, но от которого вдоль хребта бегут мурашки, а внизу живота закручивается тугая пружина.       — Пожалуй, соглашусь, — киваю и жду продолжения.       — Зачем наряжаться в странных существ, если можно просто прийти в Лес и увидеть все своими глазами?       — Не знаю, — пожимаю плечами. Раскосые, с вертикальным зрачком, глаза синеют еще больше, выдавая крайнюю степень удивления.       Что я могу ответить на вопрос существа, в существование которого не верил всю свою жизнь?       — Это же глупо.       Не отвечаю, потому что не знаю, что сказать. Все нужные вопросы виэль задал еще тогда, когда я не мог уйти от ответа, обездвиженный тугими повязками и прикованный болезнью к постели на неопределенное время. Может быть поэтому мы с ним почти не разговариваем. Он — потому, что ему неинтересен мой мир, а я — потому что боюсь узнать тот, в котором он живет.       — Будет дождь, — отхожу к окну, пытаясь разглядеть во тьме контуры деревьев. Но ночь слизнула все языком, оставив ощущение небытия.       Представляю, как если вдруг выйду наружу, а там ничего нет. Ни поляны, ни леса, ни луны, ни сов и ветра, ни ночного неба и потерявшихся в тучах звезд. Ни далеких поселений. Ни одного человека во всем мире, кроме меня. Что, засыпая, виэль стирает весь этот мир и создает заново каждое утро в мельчайших подробностях.       От таких мыслей сердце сжимается и малодушно дергается, пытаясь справится со страхом. Поворачиваюсь спиной к окну и наблюдаю, как виэль расстилает свою постель и ложится — никаких перин, только отлично выделанные шкуры неизвестного мне зверя, серого, со стальным отливом, меха, шелковистого и теплого, да неожиданно лоскутное одеяло, сложенное из потертых кусочков ткани, — совершенно чуждый предмет в этой обстановке. Моя — такая же, только вместо подушек — свернутая в рулон шкура и вместо лоскутного одела кусок небеленой холстины.       Удобная и теплая постель, но спать в ней трудно и становится труднее с каждым днем. Виэль спит голышом, раскрываясь сразу же, как только засыпает, а я, лежа напротив, даже не могу отвернуться.       — Тихой ночи, — бормочу ставшие привычными слова и приглушаю свет очага, прикрывая его сбоку плотным куском коры.       Виэль отвечает, но так тихо, что почти не слышу его голоса из-за разбушевавшегося снаружи ветра.       Ложусь на свое место, старательно пялясь в низкий потолок, увешанный пучками сушеных трав и корней. Виэль шебуршится, вертится, словно не может уснуть, удивляя своим поведением — обычно он засыпает сразу же, стоит его голове коснуться шкуры. Пытаюсь себя отвлечь, вспоминая прошедший день, это куда как лучше, чем думать о прошлом. И, может быть, только поэтому не кричу, когда темный силуэт закрывает собой редкие всполохи света.       — Не спишь? — виэль стоит рядом, теребя кончик косы.       — Нет, — сглатываю, пытаясь смочить враз пересохшее горло. Я, в отличие от него, помню, что он обнажен. — Что-то случилось?       — Не спится, — виэль кивает. Дергает косу сильнее, расплетая двумя движениями, перекидывает волосы на спину и непонятно жмурится. — Скажи…       Он замолкает, облизывает губы, щурится, разглядывая мое лицо.       — Что сказать? — не выдерживаю первым. От этой близости и от тепла его тела меня ведет так, что начинает кружиться голова.       — Зачем люди делают это? — задают мне непонятный вопрос.       — Что — «это»?       — Вот это…       Виэль наклоняется и целует меня в губы. Осторожно, сразу же отодвигаясь, а я забываю, как дышать.       — Это, — он вопросительно поднимает брови. — Видел, как двое делали. И потом еще, очень странное. Разделись, словно собрались спать. Но не в доме, а там, где содержат животных. Зачем?       — Разделись? — уточняю хрипло, слишком нервно и слишком быстро.       И не отодвинуться, и не оттолкнуть.       И чудо лесное смотрит синими глазами прямо в душу.       — Гон бывает только весной, — виэль тушит взгляд ресницами, задумываясь. — Не понимаю.       — Ну, — откашливаюсь и довольно успешно отодвигаюсь, одновременно садясь. — У людей не бывает гона. Мы же не звери.       — Разве? — в его голосе нет насмешки, но я вспоминаю себя и то, по какой причине оказался здесь и сейчас.       — Это другое, — замолкаю, пытаясь подобрать слова.       — Можешь показать?       — Показать? — теряюсь на мгновение. — Но… ты же…       — Я не человек, — виэль склоняет голову набок, улыбается, показывая кончики острых даже на вид клыков. Вполне себе человеческие зубы, вот только клыки и глаза… — Но и не зверь. Хочу узнать.       Смотрим друг на друга какое-то время, и виэль нарушает молчание первым.       — Можешь звать меня Бьерне.       Осень стремительно тает. Дни опадают золотом и медью осенних листьев, и теперь они шуршат даже под волчьими лапами. С каждым днем виэль приходит все раньше, вместе с наступающей тьмой, и я пытаюсь ухватить ускользающие сыпучим песком короткие дни и такие же короткие ночи.       Дни проходят так быстро, что в кончиках пальцев покалывает от тревоги. Но ночи пролетают еще быстрее, а я никак не могу это остановить. В хижине нет календаря, но и Бьерне, и я оба знаем, что зима уже близко. Она таится в хрупком стекле первого льда на озере, в кусачем морозном воздухе ранним утром, в хрусте подмерзшей травы под волчьими лапами. И когда вместо поседевшего волка на поляну выходит матерый медведь, даже не удивляюсь.       Виэль такой горячий, что очаг на ночь можно не растапливать, несмотря на бушующую снаружи вьюгу. Горячий и тяжелый, беспокойно мечущийся во сне, раскидывающий руки и ноги. Не помню уже, когда он спал в своей постели — моя давно уже слишком тесная для двоих. Но мне все равно, и я старательно гоню от себя дурные мысли, забываясь в быстром течении времени. Успокаиваю спящего, проводя ладонью по потной щеке, целуя в сухие темные губы. И пытаюсь не думать, что все скоро закончится и я наконец стану свободным.       Но уже не уверен, что хочу этой свободы.       Бьерне не отвечает даже на прямые вопросы — это уже не тот мальчишка, что вытащил меня с того света, и даже не тот мужчина, что захотел познать таинство людских отношений. Глядя на него, вижу равного себе. Того, с кем можно пройти остаток жизни до самого конца.       Но это невозможно, и потому лишь радуюсь каждому оставшемуся дню. ***       — Да сказки все это! — один из мальчишек, кажется, из старших внуков Кодарга, машет рукой и недоверчиво усмехается. — Так не бывает.       — Хочешь верь, хочешь — нет, — пожимаю плечами.       Ему не понять, каких усилий мне стоит рассказывать о том, как прожил «в пленении» у лесного чудища почти год. И не узнать, как щемит сердце только при упоминании незабывающегося имени.       — Хочешь сказать, что он отпустил тебя просто так? — мальчишка насмешливо кривится и спрыгивает с теплой печи, шлепая босыми ступнями об старательно выскобленные доски пола.       Мойра, возящаяся с тестом все время, пока я рассказывал свои истории, вытирает руки об передник и улыбается, качая головой в ответ на мой взгляд. Даже она не верит, хотя мелкой девчушкой потерялась в Лесу и ее вывела из глуши какая-то девушка, которой просто не могло там быть.       — Он умер, дурак, — Креста толкает брата в бок и показывает тому язык. — Виэль умер, чем ты слушал? В последний день зимы, да?       — Да, — киваю, на мгновение закрываю глаза.       Я помню этот день до мельчайших подробностей. Как и вечер, когда Бьерне был со мной в последний раз. И утро, когда проснулся, задремав, почти дотерпев до рассвета и всего лишь на минуту сомкнув глаза. И как кричал, задыхаясь от снежной пороши, забивающей горло, пытаясь найти круглые следы.       И ждал почти неделю, надеясь, что новый виэль, хоть немного похожий на своего родителя, найдет к хижине дорогу. И как понял, что волшебство Бьерне исчезло и теперь я помню обратную дорогу, а меня никто не держит.       — Райнар, — меня дергают за подол рубахи, заставляя опустить взгляд. Самая младшая дочка Мойры трет замусоленный кулачок об мои штаны. — А Бьерне правда умер?       — Правда, — киваю, стараясь не смотреть на сестру. В отличие от нее, я всегда предпочитаю правду. Да и трудно о ней не помнить, когда видишь широкую полосу розового шрама поперек своей груди. — Умер. Но вместо него родился другой виэль. А потом еще один, и еще. И так каждый год. У Леса должен быть хозяин.       — Еще один? — девчушка смотрит на свой кулак и растопыривает пальцы, медленно их пересчитывая и беззвучно шевеля губами. Поднимает руку и тыкает розовой ладошкой мне в лицо. — Вот сколько раз, да?       — Да.       Пять лет прошло, а я помню каждый день, словно все было вчера.       — Райнар, — в голосе Мойре появляется что-то, что заставляет меня посмотреть на нее чуть внимательнее. — Скажи… Ты говорил, что у этого виэля была белая прядь в волосах, так?       — Ну да, — я еще не понимаю, зачем она спрашивает, — выучила эту историю наизусть и без запинок рассказывает детям перед сном.       — На прошлой неделе Боллар говорил, как один из его братьев видел неподалеку от Рейвика шатуна. С белым пятном на голове, за ухом.       — И что? — непонимающе смотрю на сестру.       Какое мне дело до несчастного зверя, не сумевшего найти себе берлогу?       — Ты ведь помнишь, как вернуться в хижину?       Не знаю, зачем повелся на слова Мойры.       Словно опоенный дурманом, забыв про все на свете.       Хижина заброшена уже давно — только чудо привело меня прямо к ней. Чудо и благосклонное провидение, не позволившее сгинуть в тающих снегах, провалившись под лед или в ловчую яму, забытую охотниками до весны. Чудо легко загоревшихся сучьев, дающих поначалу робкое тепло.       Смотрю на искры, выскакивающие за границы очага, щурясь от жаркого огня.       Понимаю, что ухватился за призрачную надежду. За сказку, самый ее кончик. То, что умирает, больше не возвращается. И даже если у того медведя есть белая отметина за ухом, это еще ничего не значит. Простое совпадение, суеверие.       Хочется пить, но воды нет. Соображаю, что можно натопить снега.       Застываю на пороге, сжимая в кулаке ручку потемневшего от времени ковша, вглядываясь в синеющий прозрачный воздух, зыбкий и текучий, отчего кажется, что стволы деревьев покачиваются вместе с поляной. Зачерпываю с горкой снега, тяжелого и влажного, как волосы виэля после омовения, пахнущего подступившей весной и впитавшего в себя все вкусы оживающего Леса.       И уже у самой двери слышу шум за спиной. Это не птица, и не зверь. Такой звук может издать только человеческая нога, наступившая на мокрую ветку, скрытую рыхлым от влаги снегом.       Босая человеческая нога.