Сказки Леса

      Ветер…       Касается верхушек сосен, треплет старые ели, обвивается вокруг подрастающих стволов, яркими вспышками зеленеющих на черной земле.       Ветер — давний друг, старый бродяга, без роду и племени. Кочует, не зная приюта, ночует то тут, то там. Забирается под нагрудные перья, холодит кожу. Но надо молчать, иначе…       Тьма внизу сыра от вечерней росы, щиплет босые ступни, напоминая о скорой зиме. Цепляется к коже, оставляя комки слипшейся земли. И не стереть ладонью — лишнее движение, и все начинать сначала.       Пёрышко молчит, только сторожко вертит головой, вслушиваясь в тьму. Круглые глаза подернуты пленкой, и, если не знать, что сейчас он словно натянутая струна, можно подумать, что на мгновения засыпает.       Иду, не глядя под ноги, но повторяя каждый шаг из прошлого, смытого с земли дождем, но хранимого общей памятью. Памятью, оставшейся в каждом молчаливом камне, в каждом из обломков стволов, которые за долгие годы так и не смогли ни пустить корни, ни раствориться в земле окончательно.       Иду, чувствуя, как с каждым шагом из тела уходит тепло, вытекает так быстро, словно скоро встанет солнце. Но это не солнце, это всего лишь Лес. Совсем не тот лес, что растет возле поселений, а старый Лес, о котором не помнят и долгожители. Только такие, как Мать и я, приставленные служить ему. Питать своей силой.       Пёрышко хлопает крыльями, отсекая еще одну часть ночи. Сколько их прошло, я уже не помню. Тело шагает само, погружаясь по щиколотку в рыхлую, пышную землю, с тяжелым запахом давно пролившейся крови. В этой части Леса время растягивается до бесконечности, манит редкими звездами, мигающими между искривленных мертвых стволов, которые не оживит даже магия жизни. Звездами, брошенными легкой рукой ветра задолго до моего рождения.       Никто из нас не помнит, откуда берется сам, но помнит, как приходит следующий хранитель, которого следует обучить всему, что знаешь. Мать помнила, но никогда не рассказывала, да и я не спрашивала — близость человеческих поселений говорила сама за себя. Нежеланные дети, принесенные в жертву Лесу — не такая уж редкость.       Провожу пальцами по царапающей кожу коре — раны такие глубокие, что можно почувствовать влажную и липкую от сока древесину. Наличие сока радует — мои труды не напрасны, и за этот участок можно не беспокоиться. А вот соседний ствол, закрученный в тугую спираль силами, которые даже я не могу вообразить, глух к прикосновениям и мертв.       Лес остался в осени, той, которая все никак не может закончиться. Ветер это помнит, как и я, как и совы. Помнит и возвращается, словно надеясь что-то найти в смеси бурых хлопьев давно высохшей крови и взрыхленной оленьими копытами и грубыми сапогами земли.       Мать рассказывала, что это было задолго до ее рождения, и рождения предыдущей Матери, и бесчисленных ее предшественниц. Говорила, что с годами легенды обрастают выдуманными подробностями, сглаживаются, будто песок на берегу. Но кто-то не дал случиться подобному с Лесом. Оставил его в том виде, что я вижу каждую ночь, в назидание потомкам. И хотя потомки давно не помнят, из-за чего случилась та война и кто в ней победил, сияние полоски медно-красного золота заметно в любое время суток. Пёрышко знает, он бывал в поселении и слышал людские разговоры.       Останавливаюсь у незримой черты, наталкиваясь на сопротивление — это граница, за которой начинается обычный лес, а не полыхающее огненным марево умирающих листьев.       Пёрышко падает вниз, взмахивает крыльями, попадая на воздушный поток, планирует так изящно, что засматриваюсь, не обращая внимания на усталость. Он тяжелый — сильный удар в плечо заставляет покачнуться. И когти его едва ли не самые острые из всей совиной семьи — плечи и капюшон моего плаща почти изодраны в клочья этими когтями. Как остер и прохладный клюв, касающийся моего уха.       Подставляю ладонь, и птица утыкается в нее головой, затихая на несколько мгновений, делится своей силой, ровно настолько, чтобы мне хватило вернуться. Чтобы не видеть и не слышать обратного пути.       Поляна, на которой стоит дом Матери, едва просматривается между сплетения ветвей. Посаженные ее предшественницами деревья растут не только в высоту, но каким-то то образом не заполняют собой все свободное пространство. Словно поляна и дом растут вместе с ними. Чувствую запах горящей древесины и заваренных трав — Белолапка колдует над завтраком. Самая старшая из сов, которая помнит несколько поколений Матерей, и которую слушается вся семья.       Пёрышко спрыгивает с плеча и оборачивается, идет рядом, приминая росную траву босыми ногами. У самого крыльца подставляет плечо, чувствуя, что больше не могу сделать и шага, помогает подняться и сесть на верхних ступенях.       Хочется есть и спать. И хотя спать хочется больше, позволяю Белолапке обмыть себе ноги — марать чистую постель стыдно.       — Выпей, — мне протягивают тонкое блюдце с изящно расписанной чашкой, в которой блестит маслянистая пленка. — Ваш чай закончился, сделала тонизирующий отвар.       Нет сил поблагодарить, потому лишь молча киваю. Смотрю, как увязавшийся за нами ветер треплет вихор на темно-русой голове, отчего Пёрышко и получил свое имя. Как бесшумно рассаживаются на ветках вернувшиеся из ночи совы. Толкутся, переговариваясь, обустраиваясь на дневной сон. А к вечеру они проснутся, разбудив и меня шумом. Расскажут последние новости, поделятся историями, которые услышали, и разлетятся каждый в свою сторону. Останется только Белолапка, как хранительница дома, и Пёрышко, который будет со мной до тех пор, пока не появится моя преемница.       Но до этого момента еще далеко, и я это чувствую. Потому допиваю отвар и сижу, закрыв глаза и слушая шепот Леса. Сегодняшняя ночь — единственная в году, что почти полностью выпивает все силы, и последующие будут легче. Мать рассказывала, что обычные люди в эту ночь совершают странные ритуалы, наряжаясь в невиданных существ. И Пёрышко тоже об этом упоминал.       Существа из этих историй никогда не существовали, и мне непонятно, зачем люди так пугают сами себя. В осеннем Лесу хватает и своих, которых и придумывать не надо. И Пёрышко вместе с совиной семьей — самые безобидные из них, и даже не потому, что призваны служить Матерям.       Улыбаюсь, представляя, как бы они отреагировали, появись я в людском поселении, приведя с собой ветер или одного из его братьев. Или хранителя реки. Или живущих в деревьях духов.       Допиваю отвар и благодарю Белолапку, позволяя Пёрышку довести себя до постели. Сегодня — вечер общего сбора, и мне до самой ночи придется рассказывать сказки, пугая несведущих лесных жителей людскими обычаями.